Прощай, моя панацея

Артемий смотрел на себя, словно со стороны. Они с Данковским были на одной из ступеней Многогранника. Сам он сидел, опустив голову, локти об колени и взгляд вниз — словно поверженный. Данковский поднимался до самого конца лестницы, до которого было не больше шести ступеней, потом вдруг разворачивался на каблуке и вновь спускался. Спускаться ему было как будто намного тяжелее. Шаг выходил медленный и намеренно громкий — звук падения тела в обморок или замертво. Звук потери контроля, звук обречённого конца. Он был прям, когда поднимался, и странным образом оседал, стоило вновь направиться вниз. Бурах ни разу не поднял на него головы. — Они считают свои учения верными и неоспоримыми… И боятся меня, потому что я противоречу этим учениям. Когда в учении находят еретика, оно превращается из науки в религию. Когда в науке оказывается политика, она перестаёт быть наукой. Бумажное тепло, жемчужное золото перезвякивало по змеиной коже, рассыпалось рябью по скупому и искреннему от усталости лицу. — Я умру здесь, Артемий. Вот зачем я здесь. И Лилич здесь за этим. И Блок. Нас сюда бросили, ненужные игрушки, посыпали песком и разошлись по домам. Только Аглая боится умирать. Она и Многогранника боится, а меня ненавидит — предатель идеологии, надо же… А я не боюсь умереть. Я не боюсь генерала Лилич. Я боюсь, что сгину просто так. — Науку, допустим, понял. А игрушек не понял. Голос у Данковского скакнул вверх и оборвался, как изношенная струна. — И не нужно. По городу потекли, зажигаясь, ночные фонари. Бурах распрямил плечи, голову поднял, и рука его широким жестом скользнула в сторону. — Не переживай. Придумаем что-нибудь. Решим, так говорит ваша братия? Данковский замер на нескольких ступенях внизу — на низеньких, воистину детских ступенях, взрослым по ним если только переступать через одну или две — посмотрел осторожно и вложил свою ладонь в протянутую. Артемию многого не нужно было. Он сжал её и чуть притянул к себе. — Я уже всё решил, — какое-то слово Даниил упрятал. Смял бумажным комом, убрал, проглотил, и бумага оцарапала ему горло. — Осталось решить тебе. Совсем скоро. — Решу. Видишь, как получается? И умирать тебе не придётся. Даниил сжал его руку в ответ. — Не придётся.

***

Ночью к Бураху снова приходила Чума. Тук-тук, перезвякивали косточки её наряда. Тук-тук… Пришла она пышная и довольная, хлопнули её крылья по телу, снесли со стола пару заполненных бутылочек — разлили по «Машине» запах сладкой твири и мяса… — Что же ты, забыл про меня? — Ворковала Чума. Злая он была сегодня, это Артемий видел хорошо, и всё же тошно было от её глаза, внимательного и горящего какой-то страшной идеей. — Не у того ищешь помощи, не поможет тебе Данковский. Хотел бы, да сдали эмиссарам на руки не те роли. Знаешь, кто поможет тебе, Бурах? Бурах молчал. Сжал зубы и молчал. С Чумой тоже говорить было нельзя, она была опасной собеседницей. Не оттого, что любила запутывать и врать, а потому что честна была и придумчива. И не хотел он с ней говорить. Так вот просто — не хотел, не было за что жаждать её издёвок и бессильного яда. И ладно бы только Бураху предназначался — вот, теперь неясный и этой неясностью страшный укол коснулся Данковского. Нельзя было его касаться. Чуме было нельзя. Довольна осталась Чума, клюва щель разошлась в улыбке. Заметила. И дальше пошла. — А пока ты с ним променады водил, я не скучала. С детьми твоими посидела. И ты подумай, не время ли к ним наведаться. Его прошиб холодный пот. Чума отвернулась и выскользнула, и были за ней на трубе повешены семь детских тел. Артемий бросился к ним, ничего не видя. Оказалось семь маленьких куколок. Письмо от Данковского мальчишка всучил ему уже тогда, когда Бурах подлетал к Собору. Странно, но снаружи дверь было открыть куда сложнее, чем изнутри. Только сегодня его это не волновало. Под размашистым и резким жестом дверь поддалась и легко, и сразу. Данковский сидел на троне. Трон был ему велик — и холоден. Стоило, наверное, ещё ему взять отвара от мигрени, и на секунду Артемию даже стало стыдно. Были на лице Даниила и ярость, и ненависть, и даже смирение; но когда он увидел перед собой Артемия, выскользнул из марева собственных мыслей, выстудивших Собор до ознобовой температуры, остались только усталость и участие. — Чем я могу тебе помочь? А ведь Данковский надеялся на него. Его надежда была невесомая, тонкая, ни к чему не принуждавшая. Многогранник был отчего-то ему невыразимо, невыносимо важен, и он отчего-то считал, что делом и выбором для Бураха будет сохранение этой чудно́й и маловозможной башни. Инквизиторы были людьми высшего ума — не верить его предположению не было причин. И Бурах даже правда хотел бы помочь. Был у него Город и были дети. И, кажется, теперь был этот обречённый человек, Инквизитор с платьем, украшенным чешуёй. Если только возможно было помочь всему сразу… У всего была цена. Что-то было более срочным, чем другое. — Мне нужен доступ в Бойни. Даниил не выглядел этим удивлённым. Сколько, интересно, он предугадывал, сколько видел, сколько знал теперь? Какой мир видел он, был ли там великий Бык и были ли жилы под Городом, куда теперь нужен был Артемию путь? — Они тебе открыты. Взгляд Даниила стёк по нему, от лица до пят, и поднялся — это он облокотился затылком холодного камня. Не задержался, как раньше, и оказался он вдруг выстуженным, и заметались красные от витражей осколки солнца, а потом умерли. Вчера Артемий не заходил — каждый день в душе Даниила что-то случалось, но одного дня хватило, чтобы завязались узлы. Приезд генерала ли это был или что-то из того, что Даниил узнал о городе. Много кто был в Соборе, далеко тянулись смутные, как струйки дыма от тревожных, зажженных в его честь костров, нити, много что знал он и много что видел, даже если нужно было слышать. Немногое в Соборе услышишь. Он нуждался в Артемие сейчас. Кровь мёрзла. Нуждался и отпускал. Усмехнулся вот, не глядя, пока Артемий смотрел на него неотрывно и пытался подступиться хоть к маленькому узелку, хоть один расправить. Если в Соборе время замирало, то, может, и у него нашлись бы лишние минуты, минуты неподучётные, чтобы нащупать край нити. Усмешка Данковского дрогнула и пролилась. — Иди же. У тебя мало времени. Должно получиться, что задумал, только не медли… Бурах подошёл, подушечки пальцев легли на виски, а мизинцы сомкнулись на затылке. Даниил поморщился, как от досады, а к рукам подался ласково и измождённо, как панацею пригубил бы успевший себя похоронить больной. Артемий знал, твирь обоснуется колосками за ушами, а напряжение сомкнёт на голове венок. Колоски снимались россыпью точек и уходящими на макушку линиями, так, чтобы в волосы упрятались пальцы почти за две фаланги, а венок убирался с затылка, и потом нужно было обязательно окольцевать по его намеченной окружности голову пальцами. — Хватит, — шёпотом попросил Даниил, сползая безвольно по креслу. Ухватил за сгибы локтей, но скорее держался, чем отстранял чужие руки. Артемий его, конечно, не послушал. Данковский так и не отстранил, а когда кольцо пальцев пропало с его головы, сам ткнулся прохладным лбом в плечо. Отпустил локти, схватил за плечи, сначала сжав, а потом — почти что оттолкнув прочь. — Артемий, — повторил он. В глаза посмотрел выразительно и так, что стало ясно, что уходить было бы сейчас хуже даже, чем если на троне заместо алтаря и самому раскрыть. — Тебе пора. Самое худшее, что он был прав. Над Собором всё кружили птицы. — Вот что ждало меня в Бойнях. Я всё узнал. Бурах пах кровью, крепкой и тяжёлой. Голову его, лежавшую на своих коленях, Данковский накрыл ладонями и едва поглаживал. Он не умел как Артемий, чтобы боль отходила и стекала на пол густыми чёрными, как желчь меланхолии. Умел только так, как с камнем, как с механизмом, как с задачей. Грудь Артемия касалась его ног. Ладони висели, как набитые соломой — он поднял одну и обхватил Даниила за пояс. — Даже о выборе? — Даже о выборе. Многогранник был по левое плечо, но не было там стекла, чтобы его увидеть. Кроме Многогранника был Город. В нём были братья Стаматины и Дора Фейгель. Впрочем, нет… Она давно должна была сгореть от песчаной язвы, и Стаматин был жив по одной только милости Бураха, сунувшего ему какую-то мешанину таблеток. В Городе были дети — те, о ком Бурах заботился, и двое, которые жили в его убежище. Город был формально спасён. Они с Лилич делили только чудо. Её слабость была в том, что ей ещё оставалось, что терять. Её неудача была в том, что она приехала на два дня позже. Её преимущество было в том, что у Бураха были дети — те, о ком он заботился, и двое, которые жили в его убежище. И ещё много людей, которые были ему дороги. Данковский вспомнил трогательную и тонкую Лару Равель, пришедшую просить у него оружия и совета. Отказать ей значило проявить последнего рода немилосердие и лишить её возможности совершить чудо. Она была мертва вместе со своей возможностью. Но она была спокойна. Данковскому хотелось бы, чтобы так можно было сказать и о нём. — Я думаю… — начал было Артемий, но Даниил вдруг прервал его. — Не говори. В минуте душевной слабости ему не захотелось знать, что он собирался выбрать. Петля затягивалась, затягивалась на его шее. Раньше, ещё во времена главного медицинского университета, Данковский любил носить нашейные платки. Теперь он не переносил любое давлению на шею. Даже ворот инквизиторского платья, хоть и закрывал почти всю её, был почти свободен. — «Исполнитель должен что-нибудь исполнить». Так ведь она тебе сказала? Бурах кивнул, упираясь скулой в его колено. Каменный пол был холодным. Ткань жёсткой. Колено — причудливая костность. Но Бурах оставался. — Завтра я дам тебе приказ об уничтожении Города. Поступишь как захочешь. Либо отнести Лилич — либо сожги, потеряй, хоть улягся и проспи с ним ведь день под подушкой. Артемий кивнул снова, медленно изранив скулу. Ладонь замерла — потом продолжила своё движение. Даниилу думалось, что он уже давно спал, утомлённый и истиной, и близостью выбора. Тяжёлое его, живое тепло грело ноги, хоть и было совестно заставлять стоять его на коленях. Даниил наслаждался мучительным незнанием. Какая смешная глупость. Он уже сделал всё, что мог, и его последним выбором оказалось не знать, зря ли это было. Нет… Не могло быть зря. Воля сделает любой выбор Артемия правильным. Так он утверждал, когда рассказывал об убийце отца и о том, как с ним вернее поступить. Даниил ему верил. Он верил ещё с подаренного ему сомнительного, липкого, пахнувшего сладостью и травами бутылька — и до сих пор. Судьба Многогранника не изменится от того, будет ли он о ней знать. Ничья судьба не изменится. Кроме одной — и то, останется от неё хоть камушек, хоть вишнёвая косточка?