Больно не будет

15 июля 1980

      Время бежало почти незаметно. Еще пару месяцев назад Эйприл с точностью могла сказать какой сегодня день, сколько сейчас времени и какое сейчас время суток. Так было раньше. Сейчас, погрузившись в заботы о ребенке, Эйприл почти перестала обращать внимания на время. Она кружилась по дому, убирая детские игрушки, кормя ребенка. На ее плечи свалилось гораздо больше обязанностей, когда Сириуса внезапно вытащили обратно в Орден. Дамблдор лично просил у Эйприл прощения, но сие действие объяснял тем, что ордену требуется гораздо больше народу. Эйприл для виду посопротивлялась, но понимала, что ничего сделать в этой ситуации не сможет. Поэтому ей оставалось надеяться на то, что на опасных заданиях ордена с мужем ничего не случиться.       Когда муж через каждые два дня стал уходить на задания ордена и появляться лишь под утро Эйприл старалась не паниковать. Она знала, что Дамблдор ни за что бы не отправил молодого отца в самый эпицентр сражения. В моменты когда мужа не было дома Эйприл была в компании Лили. В последнее время молодой ведьме, которая вскором времени должна стать матерью становилось все хуже. Колдомедики говорили, что она могла родить гораздо раньше назначенной даты. Последние два дня миссис Поттер не вставала с кровати. За ней ежедневно следили то Джеймс, то Эйприл, то домашний эльф.       Эйприл Блэк всё чаще задерживала взгляд на Лили, лежавшей среди подушек в просторной спальне Поттеров. С каждым днём подруга казалась всё более уставшей, и в глазах её сквозила тревога, которую она тщетно пыталась скрыть от Джеймса. Эйприл знала — Лили сильная, но даже сильнейшие женщины не всегда справляются с тем, что уготовила судьба.       Вечерами, когда Аврора мирно спала в колыбельке рядом, Блэк сидела возле кровати подруги и делилась историями — чаще всего простыми, даже смешными. О том, как малышка в первый раз ухватила её за палец, как Сириус, не проснувшись, шептал что-то дочери, словно она могла его понять, или о том, как Аврора внезапно устроила «концерт» на весь дом. Лили слушала внимательно, и в её усталых глазах зажигался тёплый свет.       Сириуса дома почти не было. Он возвращался под утро, уставший и хмурый, но стоило ему взглянуть на жену и дочь, как на лице появлялась привычная улыбка. Он никогда не рассказывал, чем именно занимался вместе с Орденом, и Эйприл не спрашивала. Она слишком хорошо знала: некоторые вещи лучше не знать, иначе тревога станет невыносимой.       Но в моменты, когда он исчезал, в доме Поттеров царила женская тишина. Эйприл помогала Лили с зельями, держала за руку, когда та вздрагивала от внезапной боли, а иногда просто сидела рядом, гладя её по плечу.       С каждым днём тревога росла. В воздухе витало ощущение надвигающихся перемен, будто сама магия в доме шептала о том, что впереди — нечто важное, что изменит всё.       Эйприл Блэк в очередной раз переступила порог дома Поттеров, крепче прижимая к себе спящую Аврору. Девочка тихо сопела, не подозревая о том, как тяжёлым стал воздух вокруг взрослых. В гостиной её встретил Джеймс. Он выглядел необычно серьёзным, без привычной мальчишеской улыбки, и это сразу насторожило Эйприл.       — Нам нужно поговорить, — тихо произнёс брат, обводя сестру внимательным взглядом.       Она замерла, вглядываясь в его глаза, и поняла: слова будут тяжёлыми. Вслед за ним Эйприл прошла в спальню, где на подушках лежала Лили. Лицо подруги было бледным, дыхание — неровным. Аврора тихо зашевелилась в её руках, будто тоже почувствовала напряжение.       — Что происходит? — спросила Блэк, осторожно опуская дочь в колыбель, стоявшую рядом с кроватью.       Джеймс вздохнул и провёл рукой по волосам, словно не знал, с чего начать. Потом сел рядом с женой и крепко взял её за руку.       — Эйприл, — он смотрел только на сестру, — Лили не сможет родить сама. Колдомедики сказали, что её состояние слишком слабое… что роды могут стать для неё смертельными.       Слова словно раскололи тишину. Блэк почувствовала, как в груди что-то сжалось, и шагнула ближе, глядя на Лили, которая лишь слабо улыбнулась, подтверждая слова мужа.       — Я прошу тебя… помочь, — Джеймс говорил почти шёпотом, но в его голосе чувствовалась отчаянная решимость. — Ты должна быть рядом, когда начнётся. Ты сильнее, чем кажешься, и Лили доверяет тебе так же, как и мне.       Он замолчал, словно боясь услышать отказ.       Эйприл застыла у края кровати, боясь пошевелиться. В её голове ещё звучали слова брата — «Лили не сможет родить сама». Она видела бледное лицо подруги, её слабую улыбку, и сердце болезненно сжалось. Но Джеймс не дал ей времени на долгие размышления.       — Ты должна понять, — начал он снова, — всё это… не просто тяжёлые роды. Колдомедики объяснили мне: дело в магии. — Он наклонился вперёд, словно боялся, что его слова кто-то подслушает. — Это похоже на то, что у маглов называют отрицательным резусом. Когда кровь матери и ребёнка не совпадает, и тело начинает бороться с ребёнком как с врагом.       Эйприл нахмурилась, не перебивая.       — Здесь почти то же самое, — продолжал Джеймс. — Магия ребёнка не сочетается с магией Лили. Их силы сталкиваются, и это причиняет ей боль… такую, что не каждый выдержит. Ребёнок как будто невольно защищается, и этим может убить мать.       Голос его дрогнул, но он быстро справился с собой.       — Нам нужна твоя помощь, Эйприл, — он произнёс её имя твёрдо. — Ты моя сестра. Ты — кровь от моей крови. Ты сможешь перенять на себя большую часть боли, которую испытает Лили, когда начнётся. Колдомедики сказали, что это возможно только для того, кто связан со мной прямым родством.       Блэк медленно перевела взгляд на Лили. Та лежала, едва приоткрыв глаза, но в её лице не было страха. Только усталость и какая-то тихая надежда.       Эйприл почувствовала, как внутри всё смешалось — желание помочь, страх перед неизвестным и тяжесть ответственности. Она сжала пальцы так, что побелели костяшки, и впервые за долгое время ощутила, что её выбор может стоить слишком дорого.       Эйприл Блэк стояла, сжав руки в замок, и не могла отвести взгляда от лица Лили. Внутри неё всё кипело, будто две силы рвали душу в разные стороны.       — Я знаю, что значит боль, — горько подумала она. — Я знаю, каково это — кричать, хвататься за простыни, умолять, чтобы всё поскорее закончилось. Я сама прошла через это всего неделю назад. И мне тогда помогало одно: Сириус рядом, его голос, его руки… и надежда, что всё не зря. Но сейчас… сейчас придётся чувствовать чужую боль. Боль Лили. И я даже не знаю, смогу ли выдержать её второй раз.       Она опустила взгляд на свои ладони. Кожа ещё помнила, как сильно они дрожали тогда, в ту ночь, когда родилась Аврора. Воспоминания нахлынули — крик, жар в висках, беспомощность, когда даже дыхание причиняло мучение.       А если я не справлюсь? Если сорвусь? Что будет тогда? Лили умрёт?       Эйприл сглотнула, чувствуя, как горло перехватывает.       Я должна помочь. Я обязана. Ради Джеймса. Ради неё. Но хватит ли у меня сил? Смогу ли я второй раз пройти через ад?       Она подняла глаза на Лили, и та — словно почувствовав её колебания — слабо сжала руку Джеймса и едва заметно кивнула, будто говоря: Ты справишься. Я верю в тебя.       И в тот момент Блэк впервые позволила себе подумать: может быть, сила женщины — именно в том, чтобы выдерживать больше, чем кажется возможным.       Эйприл Блэк молчала слишком долго. В груди всё переворачивалось, каждое воспоминание о собственных муках будто вставало рядом и шептало: «Не смей снова через это проходить. Ты не выдержишь». Она открыла рот, чтобы произнести слова отказа, но в этот момент Джеймс вдруг сделал шаг вперёд и опустился перед ней на колени.       — Эйприл… — его голос был хриплым, он едва держал себя в руках. — Я знаю, через что ты прошла. Я видел, как ты мучилась. Я клянусь, если бы была хоть капля другого выхода — я никогда бы не попросил тебя. Но, пожалуйста… — он поднял глаза, и в них читалась отчаянная просьба. — Нам очень нужна твоя помощь. Без тебя Лили может… — он осёкся, не в силах договорить.       Сердце Эйприл болезненно сжалось. Она хотела закричать, что он не имеет права так давить на неё, что это слишком, что она всего лишь человек. Но мысль пронзила её словно острый клинок: а что если Лили умрёт?       В воображении вспыхнула картина — Джеймс один, сломленный, с пустыми глазами, из которых исчез тот мальчишеский огонь, каким он всегда гордился. Его руки пусты, его дом — холоден. Он потеряет Лили, и вместе с ней самого себя.       А ребёнок? Маленький Поттер, которого она однажды обязательно возьмёт на руки. Кто будет заботиться о нём? Джеймс вряд ли справится в таком состоянии. Значит… всё это ляжет на её плечи. На плечи Эйприл Блэк.       Мысль о том, что её жизнь будет связана не только с Авророй, но и с ещё одним младенцем, заставила её внутренне вздрогнуть. Но именно это подтолкнуло её к решению.       Она закрыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула. Когда открыла — её взгляд был твёрдым.       — Хорошо, Джеймс, — произнесла она тихо, но уверенно. — Я сделаю это.       Он не сразу понял, что она сказала, а потом резко схватил её за руки и благодарно закивал, не находя слов.       — Спасибо, сестрёнка… спасибо…       Эйприл лишь сжала губы в тонкую линию. В глубине души она знала — назад дороги больше нет.       Джеймс, всё ещё стоя на коленях, резко поднялся и почти вприпрыжку метнулся обратно к кровати. Лили слабо повернула голову, её глаза были полуприкрыты, но в них таился вопрос.       — Она согласилась, Лилс! — срывающимся голосом сказал Джеймс, опускаясь рядом и бережно касаясь её ладони. — Эйприл будет с нами. Всё получится.       Эйприл стояла в стороне, наблюдая за ними. В этот момент ей показалось, что она стала свидетелем чего-то слишком личного — того, что принадлежит только им двоим. Лили медленно перевела взгляд на неё, и в её глазах вспыхнула благодарность. Слабая, тихая, но такая искренняя, что у Блэк защемило сердце.       — Спасибо, — прошептала Лили, её губы едва двигались, но Эйприл всё равно услышала. — Ты даёшь мне шанс… увидеть его…       Она осторожно коснулась живота, словно напоминая себе, ради кого всё это.       Эйприл сглотнула, опуская взгляд. Её пальцы невольно сжались в кулаки — потому что в эту секунду она остро ощутила всю тяжесть того, что ей предстоит. Это уже не просто слова Джеймса, не просто просьба. Это обещание, данное умирающей от усталости женщине.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием Лили. Джеймс сжал её руку обеими ладонями, будто боялся отпустить хоть на миг. Эйприл сделала шаг ближе и впервые за долгое время позволила себе улыбнуться — сдержанно, но тепло.       — Мы справимся, Лили, — сказала она мягко. — Ты не останешься одна.       Когда Эйприл вернулась домой, за окном уже сгущались сумерки. В гостиной тускло мерцали свечи, а Сириус сидел в кресле, убаюкивая Аврору. Его глаза сразу вспыхнули радостью, когда он увидел жену, но стоило заметить её напряжённое лицо — улыбка погасла.       — Что случилось? — коротко спросил он, осторожно перекладывая дочь в колыбель.       Эйприл медлила. Она понимала: как только произнесёт вслух, пути назад не будет. Но и скрывать от мужа было невозможно.       — Джеймс… — начала она, подбирая слова, — он попросил о помощи. Для Лили. Ей будет очень тяжело родить, почти невозможно. И колдомедики сказали… что только я смогу разделить её боль. Так как мы с Джеймсом родственники, я смогу отвлечь магию их ребёнка и роды пройдут легче.       Сириус замер. Его взгляд потемнел, губы сжались в тонкую линию. Несколько секунд он молчал, потом резко встал.       — Нет, — твёрдо сказал он. — Ты и так прошла через ад чуть больше месяца назад. Ты снова хочешь это пережить? Ты понимаешь, чем это может кончиться?       — Это моя семья, — мягко возразила Эйприл, но в голосе её звучала сталь. — Если я не помогу, Лили может умереть. А Джеймс… он этого не переживёт.       Сириус прошёлся по комнате, словно пытаясь сдержать гнев. Он провёл рукой по волосам, потом резко обернулся.       — А если что-то случится с тобой? — его голос сорвался. — Ты думаешь только о них, но у тебя есть дочь. У нас есть дочь! Она останется без матери?       Эйприл отвела взгляд, чувствуя, как сердце болезненно сжимается. Слова мужа ранили, но он был прав. И всё же… перед глазами снова встало бледное лицо Лили и отчаяние Джеймса.       — Я не могу отказаться, Сириус, — тихо ответила она. — Я дала обещание. И к тому же, сразу после этого я навестила Кристофера. Он сказал, что это чуть-чуть больнее, чем пытка круциатусом.       Сириус уставился на неё, и в его взгляде смешались злость, страх и бессилье. Он хотел спорить, хотел кричать, но понимал — в её решимости ничего не изменишь. Он лишь тяжело выдохнул, отвернувшись к колыбели.       Сириус подошёл к колыбели и опустился на край кресла рядом. Аврора спала тихо, её крошечные пальцы сжались в кулачок, а тёмные ресницы дрожали во сне. Блэк склонился над дочерью и, словно невзначай, коснулся её щеки.       — Посмотри на неё, Эйприл, — его голос стал тише, но в нём звучала натянутая до предела боль. — Она едва появилась на свет. Она ещё даже не знает, что значит этот мир. А ты хочешь рискнуть и оставить её без матери?       Эйприл подошла ближе, остановившись за его спиной. Она смотрела на Сириуса и на их ребёнка — и чувствовала, как внутри всё ломается на части.       — Я не хочу её оставлять, — прошептала она, сдерживая дрожь в голосе. — Но я не могу отвернуться от Джеймса и Лили. Они для меня не чужие.       Сириус резко обернулся. Его глаза блестели, и в них читался страх, который он тщетно пытался скрыть за злостью.       — А для неё? — он кивнул на Аврору. — Для нашей дочери? Для меня? Ты думаешь, я справлюсь, если тебя потеряю?       Эйприл замерла. Эти слова ударили куда сильнее, чем она ожидала. На секунду ей показалось, что стены комнаты сжимаются, давят со всех сторон.       — Я обещала, — наконец вымолвила она. — И если не я, Лили может погибнуть. Я не могу позволить Джеймсу остаться одному.       Сириус вскочил и прошёлся по комнате, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.       — Чёрт возьми, Эйприл… — выдохнул он, не находя других слов. — Ты всегда ставишь других выше себя. Но однажды это убьёт тебя.       Он остановился у окна, глядя на ночное небо, словно искал там ответ. Эйприл подошла к нему и осторожно коснулась его руки.       — Пожалуйста, пойми, — сказала она едва слышно. — Я делаю это ради всех нас. К тому же вспомни, что Джеймс твой лучший друг. Если ты не можешь понять, что чувствует Лили, то должен понять, что будет чувствовать мой брат. К тому же ты крестный их сына.       Сириус не ответил. Только опустил голову, и в этом жесте было больше боли, чем в любых словах.       Ночь прошла тревожно. Сириус почти не сомкнул глаз, то и дело поднимаясь из кресла, чтобы убедиться, что Эйприл спит спокойно, что дыхание Авроры ровное. Тревога глодала его изнутри, и никакие доводы не могли успокоить.       Под утро, когда первые лучи солнца скользнули по шторам, дверь тихо скрипнула. На пороге стоял Регулус — аккуратный, строгий, но усталый, с тенями под глазами. Он редко навещал брата, но на этот раз всё было иначе.       — Ты выглядишь так, будто сам прошёл через ночь с новорождённым ребёнком, — хмыкнул он, входя. — Что случилось?       Сириус молча указал на колыбель, где мирно спала Аврора. Регулус на мгновение смягчился, глядя на племянницу, но Сириус не дал ему времени растягивать паузу.       — Мне нужна твоя помощь, — тихо сказал он, подойдя ближе и почти толкнув брата к кухне, подальше от Эйприл. — Она… — он бросил взгляд на дверь спальни. — Эйприл хочет помочь Джеймсу и Лили. Колдомедики придумали какой-то способ разделить боль во время родов. Она согласилась.       Регулус вскинул брови.       — И что тебя удивляет? Ты же знал, что твоя жена не умеет говорить «нет».       — Чёрт, Рег, это не смешно! — сорвался Сириус. — Она чуть не умерла, когда рожала Аврору. Я не дам ей снова пройти через это.       Блэк-младший скрестил руки на груди и задумчиво посмотрел на брата.       — Так вот зачем ты меня позвал. Ты хочешь, чтобы я отговорил её.       — Да. — Сириус кивнул резко, почти зло. — Ты умеешь убеждать людей, когда хочешь. Попробуй. Она тебя послушает. Вы дружите не один год.        Регулус медленно обошёл комнату, бросая косые взгляды на старшего брата.       — Ты уверен? — наконец произнёс он. — Обычно ты сам встаёшь грудью, чтобы защитить свои идеи. А сейчас просишь меня. Знаешь, Сириус… похоже, ты действительно боишься её потерять.       Сириус сжал кулаки, но не ответил. В его взгляде не было привычного огня, только усталое, беззащитное признание того, что сказанное братом — правда.       Регулус вошёл в спальню неторопливо, стараясь не разбудить Аврору, которая сладко посапывала в колыбели. Эйприл сидела у окна с чашкой чая в руках, её лицо было бледным от усталости, но в глазах отражалась твёрдость. Она сразу заметила гостя и удивлённо приподняла бровь.       — Регулус? — она едва улыбнулась. — Ты редко заглядываешь без предупреждения.       — Сириус сказал, что ты будешь не против, — ответил он спокойно и присел на край кресла напротив. — И, если честно, у меня был повод прийти.       Эйприл поставила чашку на подоконник, ожидая продолжения.       — Я слышал, ты согласилась помочь Лили, — сказал Регулус без обиняков. Он едва удержался от того, чтобы не назвать лучшую подругу своей подруги грязнокровкой, поэтому поспешил отвернуться к окну.       Она кивнула.       — Это опасно, Эйприл. Очень. Ты ведь понимаешь? — в голосе его не было осуждения, только констатация факта.       — Понимаю, — твёрдо ответила Блэк. — Но выбора нет. Лили погибнет без моей помощи. Но это гораздо проще, чем то что испытывала я.       Регулус на секунду задумался, опустив взгляд на свои руки.       — Ты думаешь только о ней. Но есть и другая сторона. — Он тихо кивнул на колыбель. — Эта девочка уже связана с тобой крепче, чем кто-либо другой. Она будет чувствовать твою боль, даже если ты постараешься скрыть её. А если ты… не выдержишь?       Эйприл вздрогнула. Эти слова были будто удар в самое сердце. Она сама не раз думала об этом, но слышать от чужого человека было тяжелее.       — Ты хочешь, чтобы я отказалась? — её голос стал холодным.       — Я хочу, чтобы ты взвесила всё честно, — мягко сказал Регулус. — Джеймс — безмозглый олень, но я смирился с ним из-за тебя, и я знаю что Лили дорога многим. Но их ребёнок всё равно будет расти. С матерью или без. У него останется отец, крёстный. Ты. Я знаю, что ты позаботишься об их ребёнке, но ты подумай позаботиться ли Эванс о твоем, если с тобой что-то случится.       Эйприл словно окаменела. В груди что-то болезненно сжалось, а дыхание стало прерывистым. Она пыталась найти оправдание — и для себя, и для Лили, и для Джеймса, но слова Регулуса эхом отдавались в голове, перекрывая всё остальное.       Позаботится ли Лили о твоём?       Эйприл закрыла глаза, вспоминая усталое лицо подруги, её слабую улыбку. Лили была доброй, искренней, но слишком хрупкой. Едва хватало сил на собственную беременность, на то, чтобы удержаться в этом мире. И представить, что она могла бы взвалить на себя заботу о чужом ребёнке… было невозможно.       Эйприл невольно посмотрела на колыбель. Аврора спала спокойно, её крошечная грудь размеренно поднималась и опускалась. В тот момент Блэк ощутила такой пронзительный страх, что её ноги подкосились, и она опустилась на край кровати.       — Это нечестно, Регулус… — прошептала она, не поднимая глаз. — Ты играешь на моих слабостях.       — Нет, — тихо возразил он. — Я просто говорю то, о чём ты боишься подумать сама.       Он ещё раз посмотрел на племянницу, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на мягкость.       — Ты должна выбрать не только сердцем, Эйприл. Но и разумом. Хотя у гриффиндорцев явно с этим проблемы.       Он ушёл так же тихо, как и вошёл, оставив её наедине с мучительными мыслями.       Эйприл сидела, прижав ладони к лицу, и в тишине слышался только ровный детский вдох. Впервые за всё это время она почувствовала, что её решимость дрогнула.       Вечером, когда дом погрузился в тишину, Сириус заметил перемену сразу. Эйприл была рядом, но словно отстранённая, движения её стали замедленными, а взгляд — рассеянным. Она молча уложила Аврору спать, поправила одеяльце и задержалась у колыбели чуть дольше обычного, будто боялась отойти даже на шаг.       Сириус наблюдал за ней, опершись о дверной косяк. Он знал свою жену слишком хорошо, чтобы не понять: что-то внутри неё изменилось.       — О чём ты думаешь? — тихо спросил он, когда они остались вдвоём в спальне.       Эйприл обернулась, и в её глазах мелькнула усталость, перемешанная с сомнением. Она села на край кровати, долго перебирая подол мантии пальцами, и только потом заговорила:       — Я… не уверена, что смогу, — призналась она едва слышно. — Сегодня Регулус сказал… такие вещи… и я впервые задумалась.       Сириус подошёл ближе, сел рядом и взял её за руку.       — Что именно он сказал?       Эйприл колебалась, потом всё же выдохнула:       — Что Лили и Джеймс не останутся одни. Что у их ребёнка будет отец, крёстный, друзья. А у Авроры… — её голос дрогнул, и она опустила глаза. — У Авроры есть только мы. И если я уйду…       Сириус сжал её ладонь крепче, чем собирался. Его сердце болезненно сжалось, но в то же время в груди разлилось облегчение.       — Ты наконец-то поняла, — сказал он хрипло, почти шёпотом. — Я говорил тебе об этом, Эйприл. Ты нужна нам. Мне. Ей. Больше, чем кому-либо другому. Он коснулся её щеки, заставив поднять взгляд.       — Ты не обязана спасать весь мир, — тихо продолжил он. — Иногда достаточно спасти свой дом.       Эйприл молчала, и только тёплые слёзы тихо скатывались по её щекам. Она понимала, что Сириус прав… но в сердце всё ещё оставалось чувство вины перед Джеймсом и Лили. Эйприл осталась одна в полутьме, и тишина словно увеличивала каждый шорох её мыслей. Она села у окна, скрестив пальцы на коленях, и в голове пошёл долгий, тяжёлый монолог, который не хотел уступать место сну.       Я помню ту ночь, — мысленно повторяла она, как заклинание. — помню каждую секунду, как будто вырезанную в груди: жар, который разливался от сердца до кончиков пальцев; звук собственного голоса, чужой и далекий; руку Сириуса, которая держала меня, и ту странную смесь боли и непонятного восторга, когда всё вдруг закончилось и появилась она — Аврора. Эти воспоминания были одновременно сокровищем и наказанием: они давали силу вспомнить, что она выжила, и в то же время доказывали, что цена — слишком высока, чтобы не думать о ней снова.       Она провела ладонью по ребру колыбели, где ещё пахло молоком и тёплой кожей ребёнка. Тот запах возвращал к реальности лучше любых рассуждений — в нём была её обязанность и её любовь. Если я уйду сейчас, даже на один раз, кто будет отвечать за эту крошку в пустоте ночи, кто разбудит её среди ночи, кто будет учить смеяться, когда вокруг будет холод? — эти вопросы били в груди, как удары молота. Ответ был очевиден: она. И это знание давило почти так же тяжело, как воспоминание о схватках.       Но тут же следовал другой ряд образов, яркий и равным образом неумолимый: лицо Лили, бледное и уставшее; голос Джеймса, который опускался до шёпота, когда он говорили «помоги»; маленькое животик под рукой подруги — и та простая, почти детская мольба в её глазах. Если я откажусь, — думала Эйприл, — Лили может не пережить роды. Джеймс сломается. Ребёнок останется без матери, и я… я буду жить с этим. Она пыталась представить день, когда Джеймс однажды встретит её взгляд и не сможет скрыть пустоты в себе. И в этом образе было столько боли, что в самой груди разливалась нестерпимая тревога.       Всплывали и слова Регулуса — о «спасении одного ценой другого», о том, что у их ребёнка будут опоры, а у Авроры — только они. Регулус говорил жестко, но не жестоко: думай головой. Эти слова ранили по-своему: они требовали не благородства, а расчёта. Разум или долг — что важнее? — спрашивала она сама себя. Раньше выбор казался простым — помогать тем, кого любишь. Теперь цена любви — слишком велика, и рассудок просил уступить.       Часто ей представлялось, как будет происходить само «перенятие». Колдомедики объяснили теорию, но не чувствительность процесса: чужая боль, как ледяной ключ, который аккуратно вкручивается в тело, чтобы отключить часть боли, и вместо неё — пустота или другой, чужой огонь. Я чувствовала ту пустоту после родов: опустошение, утомление, но и прилив любви. Смогу ли я вынести чужую боль, когда моя ещё не зажила? Её ладони вспотели от одной только мысли о новой волне. Воспоминание о собственном крике и о том, как тело предавало её одну секунду за другой, делало мысль о повторении почти невыносимой.       С другой стороны, Эйприл понимала, как устроен мир вокруг: война, ранения, люди, что приходят и уходят. Они все, кто окружал её, уже отдали слишком много: Сириус — службу, Регулус — холодность, Джеймс — свою безумную преданность. Если я сейчас откажусь, не потому что боюсь, а чтобы уберечь себя, — думала она, — что скажет о нас этот мир? Будет ли моя совесть спать спокойно, если Лили умрёт из-за того, что я сжалила зубы и побывала слабой? Эти метафоры долбили её так же неумолимо, как и чувство материнской привязанности к Авроре.       Она ловила себя на мысли о практических вещах: кто позаботится о ребёнке, если её не станет; сможет ли Сириус вынести потерю; кто поднимет маленькую Аврору, обучит её, полюбит так же, как она? И одновременно — а если Лили останется в живых благодаря ей, сколько долгов и благодарности появится в их жизнях? Ответы не приходили, приходили только новые картины: ночь в родовой, запах лекарств, лица врачей, крики, тишина потом, и возможность — почти невозможная, — подарить кому-то шанс.       Страх и долг вели с ней бесконечный диалог. Один голос кричал: «Береги свою плоть и свою кровь!», другой шептал: «Ты — часть этой сети. Ты не одна. Помогая, ты спасаешь больше, чем одну жизнь». Её разум пытался взвесить вероятность, подобрать параметры: риск, последствия, помощь, которую могли обеспечить колдомедики, наличие Сириуса и Регулуса рядом. Но сердце часто говорило иначе: оно пыталось умиротворить оба голоса, удержать между ними не худшую из двух дорог, а ту, что казалась чуть менее горькой.       Пальцы её невольно сжали край одеяла. В этом движении было столько же решимости, сколько страха. Может быть, — подумала она, — если я соглашусь, мне не придётся идти через это одной. Если рядом будут люди, если мы подготовим всё как следует, если Сириус не отпустит меня ни на шаг… И тут же образ Сириуса, стоящего у окна с упрёком в глазах, возвращался, и дух дрожал: он боится — значит, он прав, и я могу потерять его. Но потом она представляла Джеймса, опустившегося на колени, и в его молитве была такая боль, что её собственная решимость медленно перевешивала страх.       Она поняла, что никакого идеального решения не будет: любая дорога будет терниста. Но она также осознала, что её выбор не будет сделан в одиночку. Люди, которых она любила, уже встали по обе стороны; у неё были союзники и те, кто мог разделить бремя. И, шлюз слёз едва не прорвался, она тихо ответила сама себе: я не могу быть только собой. Я — часть семьи, часть этого круга. И иногда семья просят платить ценой, что выше страха. Но я не одна — и это возможно сделает цену поменьше.       Мысли медленно сползали к покою, не сразу — как тонкая пелена, но всё же. Она понимала, что решение ещё не окончательное, но грань между «помочь» и «отказаться» стала уже не такой чёткой. Где-то вдалеке уже звучали первые птицы — знак утра. Эйприл закрыла глаза и впервые за всю ночь позволила себе думать не о боли, а о намерении — о том, что как бы ни сложилось, она будет действовать осознанно и с подготовкой, чтобы снизить риск и, возможно, нести чужую боль не как наказание, а как долг, который имеет право на сострадание.