Больно не будет

Рождество было холодным. Снег выпал ночью. Он падал густой, тяжёлый, не торопясь, и к утру лёг ровным слоем, скрывая следы, заметая тропинки, заваливая крыши домов. Мир стал белым, тихим и будто бы новым, словно природа пыталась сделать вид, что всё ещё цела, что можно начать заново, что ничего не случилось. Эйприл подумала, что это несправедливо. В такой день должно быть шумно. Должны гореть свечи, потрескивать дрова в камине, должно пахнуть елью и сладким чаем, корицей и имбирным печеньем. Должны смеяться дети, звенеть бокалы с глинтвейном, кто-то должен играть на фортепиано старые рождественские песни, а кто-то фальшивить и смеяться над этим. А вместо этого тишина. И три гроба. Они стояли в ряд, чёрные на белом снегу, и Эйприл смотрела на них и не понимала, как такое вообще возможно. Как можно уместить Марлин, Гидеона и Фабиана в эти холодные деревянные ящики. Марлин с её рыжими кудрями и звонким смехом, от которого хотелось смеяться в ответ. Гидеона и Фабиана, вечно спорящих, вечно подкалывающих друг друга, но готовых прикрыть спину в любой момент. Колокол прозвучал один раз. Звук был глухим, тяжёлым, будто чужим. Совсем не праздничным, совсем не рождественским. Он разнёсся над кладбищем и застрял где-то в воздухе, не желая уходить. Казалось, даже ветер притих, слушая этот звон. Люди собирались молча. Без лишних взглядов, без приветствий, без тех дежурных фраз, которые обычно говорят в таких случаях. Кто-то пришёл в чёрном, кто-то в том, что успел надеть. Рождество не отменяло похорон. И похороны не делали этот день менее светлым, только больнее. Марлин. Фабиан. Гидеон. Их имена звучали в голове Эйприл отдельно от всего остального. Она повторяла их про себя, будто боялась забыть. Будто пока она помнит, они ещё есть. Марлин, с которой они когда-то делили комнату в Хогвартсе целых семь лет. Марлин, с которой они ссорились и мирились, секретничали по ночам, вместе сбегали с уроков. Марлин, которая первой узнала о её отношениях с Сириусом и чуть не задушила в объятиях от радости. Гидеон и Фабиан. Те, кто всегда был старше, мудрее, но никогда не смотрели свысока. Фабиан, который дразнил её за слишком серьёзное лицо. Гидеон, который защищал от хулиганов. Они учили её и мародёров азам своих знаменитых шуток, показывали, как накладывать сложные чары, и вечно говорили: «Держитесь друг друга, малышня». Оба погибли, сражаясь до последнего, забрав с собой пятерых Пожирателей. Храбро. Красиво. Мёртвые. Эйприл стояла, сжимая руки в карманах плаща, и смотрела перед собой. Ветер трепал полы одежды, задувал за воротник, но она не чувствовала холода. Внутри было что-то другое, такое холодное, что никакой мороз уже не мог сделать больнее. Слёз не было. Они будто застряли где-то глубоко, в самой груди, не находя выхода. Душили, давили, но не выходили наружу. И Эйприл думала: может, это и есть взросление? Когда слёз больше нет, потому что их слишком много. Потому что если начать плакать, не остановишься. Потому что нельзя. Потому что надо держаться. Снег падал медленно, спокойно, почти торжественно. Крупные белые хлопья ложились на плечи, на чёрные плащи, на крышки гробов, и это было невыносимо. Белое на чёрном. Слишком красиво для такого дня. Слишком чисто. Кто-то рядом тихо всхлипнул. Кто-то перекрестился. Кто-то шептал молитвы, глядя в небо. Эйприл этого не видела. Она смотрела только вперёд, боясь, что если опустит взгляд, увидит землю, увидит ямы, увидит реальность. Если опустит взгляд, всё станет слишком реальным. Сириус стоял рядом. Она чувствовала это, даже не глядя. Его присутствие было единственным, что удерживало её на ногах. Тёплое плечо, к которому можно прижаться, но она не могла. Не сейчас. Если она прижмётся, рухнет. Рождество должно было быть другим. Светлым. Домашним. Живым. Колокол замолчал. Тишина после него оказалась ещё тяжелее, будто мир затаил дыхание и не решался продолжать жить дальше. Эйприл наконец опустила взгляд. Снег под ногами был истоптан, серый, грязный, совсем не такой, каким он казался издалека. Смешался с землёй, с глиной, с чем-то тёмным. Она подумала, что это правильно. Ничего чистого здесь быть не должно. Кто-то начал говорить. Слова были правильными, спокойными, полными уважения и благодарности. Эйприл не вслушивалась. Фразы проходили мимо, не задевая. Всё важное уже произошло. Всё остальное было формальностью. Она вспомнила смех Марлин. Громкий, живой, такой, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Вспомнила, как Фабиан спорил до хрипоты, доказывая, что прав, даже когда был неправ. Вспомнила взгляд Гидеона, внимательный, серьёзный, будто он всегда видел чуть дальше остальных. И вдруг стало страшно. Не от смерти. От тишины, которая осталась после них. Крышки гробов медленно опускали. Звук дерева о металл был слишком отчётливым. Эйприл вздрогнула и сжала пальцы сильнее, не замечая, как ногти впиваются в ладони. – Прости, – прошептала она почти беззвучно, сама не зная, кому именно. Им? Себе? Всем сразу? Когда всё закончилось, люди не расходились сразу. Стояли, словно не знали, куда идти дальше и что делать с этим днём. Рождество всё ещё было здесь, где-то за спинами, за тучами, за снегом. Но никто не решался вспомнить о нём вслух. Эйприл наконец позволила себе повернуть голову. Взгляд зацепился за лица. Усталые, осунувшиеся, чужие. Война делала всех одинаковыми. Стирала индивидуальность, оставляла только тени. – Пойдём, – тихо сказал Сириус. Она кивнула. Снег продолжал падать, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, будто земля не хотела отпускать их оттуда. Они ушли не сразу. Эйприл остановилась у самой кромки кладбища, у старой каменной ограды, поросшей мхом, словно ещё надеялась, что если просто постоять немного дольше, что-то изменится. Что это окажется ошибкой, дурным сном, очередным кошмаром, от которого можно проснуться. Но холод под мантией был слишком настоящим, как и ком в горле. Рождественские украшения вдалеке выглядели нелепо. Где-то в деревне горели огни, кто-то смеялся, кто-то открывал подарки. Мир продолжал жить, и от этого было больнее всего. – Ненавижу этот день, – глухо сказал кто-то рядом. Эйприл даже не посмотрела, кто именно. Она и так знала: сегодня ненавидели все. --- В доме Блэков было тепло, слишком тепло. Воздух давил, пах елью и свечами, и этот праздничный запах казался насмешкой. Эйприл сняла мантию, но ощущение холода осталось внутри, будто он поселился под кожей и не собирался уходить. Она не стала подниматься наверх. Села в кресло у окна в гостиной, обняв себя за плечи. За стеклом падал снег. Медленно, спокойно, равнодушно. Такой же, как утром. Перед глазами снова вспыхнула зелёная вспышка. Слишком яркая. Слишком быстрая. Эйприл зажмурилась. – Ты не могла ничего изменить, – тихо сказал Римус, остановившись рядом. Она усмехнулась. Коротко, почти зло. – Я знаю. Это делает всё ещё хуже. В комнате повисла пауза. Никто не пытался спорить. Чуть позже зажгли камин. Кто-то предложил чай. Кто-то огневиски. Эйприл не взяла ни того ни другого. Ей казалось, что если она сделает хоть что-то обычное, это станет предательством. Она поднялась только тогда, когда часы пробили полночь. Рождество наступило официально. Эйприл посмотрела на огонь в камине и подумала, что раньше в это время загадывала желания. Сейчас ей нечего было желать. Всё важное она уже потеряла. И где-то глубоко внутри, под усталостью и болью, зарождалось другое чувство. Холодное, тяжёлое, решительное. --- Утро наступило слишком внезапно. Эйприл так и не смогла уснуть по-настоящему. Она лишь проваливалась в короткие, беспокойные отрывки сна, полные зелёного света и чужих криков. Когда за окном начало светлеть, она уже сидела на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела в пустоту. Голова была странно лёгкой, почти невесомой, будто мысли выгорели дотла. Дом молчал. Даже привычные ночные звуки исчезли, словно стены договорились не напоминать о себе. Она спустилась на кухню, не переодеваясь, босиком. Холод каменного пола пробрал до костей, но Эйприл этого почти не заметила. Машинально наполнила чайник водой, взмахнула палочкой. Пламя вспыхнуло резко, слишком резко, едва не опалив рукав. Она поморщилась и тут же отвела взгляд. Рождественский венок на двери выглядел чужим. Лишним. Будто его забыли снять в доме, где больше не праздновали. – Ты не спала, – раздался за спиной тихий голос. Эйприл узнала его сразу, но всё равно вздрогнула. – Как и ты, – отозвалась она, не оборачиваясь. Сириус подошёл ближе. Остановился. Несколько секунд они просто стояли рядом, разделённые воздухом и тем, о чём никто не решался заговорить. Потом он осторожно коснулся её плеча. Почти невесомо. Эйприл не отстранилась. – Мы могли бы уехать, – сказал он после паузы. – Хоть ненадолго. Она медленно повернулась. В её взгляде не было ни злости, ни слёз. Только усталость. – Я не смогу, – тихо ответила Эйприл. – Не сейчас. Сириус кивнул. Без вопросов. Без споров. Он знал, что, несмотря на всё случившееся, все трое были важны для Эйприл. Гидеон и Фабиан учили её и мародёров азам своих шуток, таскали с собой на вылазки, защищали. А Марлин целых семь лет была её соседкой по комнате, её подругой, её сестрой по духу. Эта боль не уйдёт бесследно. Чайник закипел с резким звуком, и она снова вздрогнула. Разливая чай по кружкам, Эйприл заметила, как дрожат её руки, но движения оставались точными. Ни капли мимо. – Сегодня будет собрание, – сказал Сириус, взяв кружку. – Альбус просил передать. – Я знаю, – ответила она так же тихо. Они пили чай молча. За окном медленно падал снег. Спокойный, красивый и совершенно неуместный. Эйприл смотрела на него и понимала: Рождество больше никогда не станет прежним. Возможно когда-то они смогут снова начать радоваться этому празднику, но точно не сейчас. Не после сегодняшнего. – Моих родителей тоже похоронили на Рождество, – зачем-то напомнила она, хотя была уверена, что Сириусу и так было это известно. Сириус замер на мгновение, будто это признание ударило сильнее, чем она ожидала. Он медленно поставил кружку на стол и только потом посмотрел на неё. – Я помню, – тихо сказал он. – Просто не хотел, чтобы ты вспоминала это сейчас. Эйприл усмехнулась краешком губ, но в улыбке не было ни капли веселья. – А я и не забывала, – ответила она. – Ни на день. Она отвернулась к окну. Снег всё падал, ложился ровным слоем, скрывая следы. Как будто мир пытался сделать вид, что ничего не произошло. Это раздражало почти так же, как венок на двери. – Тогда мне казалось, что хуже уже быть не может, – продолжила Эйприл после паузы. Голос звучал ровно, слишком ровно. – Что я уже пережила всё, что только можно пережить. А потом оказалось, что нет. Сириус подошёл ближе, встал рядом. Не обнял, просто был рядом, давая ей пространство, которого ей сейчас так не хватало. – Ты не обязана быть сильной, – сказал он. Эйприл медленно покачала головой. – Обязана, – тихо возразила она. – Если не я, то кто? У нас есть дочь, о которой нужно заботиться. И этот малыш. Она положила руку на живот, чувствуя под пальцами едва заметное движение. Где-то наверху заплакала Аврора, оповестив родителей о том, что она проснулась. Вчерашним днём она весь день провела дома у старших Блэков, где с ней наконец познакомились отец и мать Сириуса. Эйприл до сих пор не могла привыкнуть к этой мысли. Вальбурга и Орион, нянчащиеся с её дочерью. Мир точно сошёл с ума. Поэтому сейчас её плач показался чужим. Как бы сильно она ни доверяла родителям Сириуса, помня, что они спасли её жизнь, доверить маленького ребёнка она им не могла. Успокаивало только то, что с ними в тот момент был Регулус, который следил за Авророй и докладывал обо всём Эйприл. – Аврора проснулась, – сказала она, взглянув на мужа. Сириус и сам это знал, слышал, как надрывается девочка, пытаясь привлечь внимание родителей. Он поспешил подняться наверх и вернулся через пару минут с дочерью на руках. Аврора уже почти не плакала. Только тихо всхлипывала, упрямо цепляясь пальчиками за мантию Сириуса. Он спустился медленно, словно боялся потревожить её ещё больше, и всё время что-то шептал ей на ухо. Успокаивающе, вполголоса, как умел только он. – Папа здесь, – бормотал Сириус. – Всё хорошо, слышишь? Эйприл невольно улыбнулась, хоть внутри всё ещё тянуло болью. Видеть его таким, растрёпанным, сонным, с ребёнком на руках, было почти неправильно для этого утра. Она подошла ближе и осторожно коснулась ладошкой тёплой спины дочери. – Мамочка тут, – тихо сказала Эйприл. Аврора тут же отозвалась. Приоткрыла глаза, всхлипнула и потянулась к ней, требовательно и безошибочно. Эйприл приняла её на руки, прижала к себе, ощущая знакомый вес и запах. Молоко, сон и что-то бесконечно родное. – Ты нас напугала, – прошептала она, целуя дочь в макушку. – Больше так не делай, ладно? Аврора зевнула так широко, что у Эйприл дрогнули губы от улыбки, и уткнулась носом в её воротник. Маленькая ладонь легла ей на ключицу, будто проверяя, на месте ли мама. – Опять кошмар, – тихо сказал Сириус, присаживаясь рядом. – В последнее время часто просыпается. – Я знаю, – кивнула Эйприл, хотя понимала, что в полгода не бывает кошмаров. Просто ребёнок чувствует, что что-то не так. Чувствует боль母親. – Мы справимся. Она покачивала Аврору медленно, почти машинально. Девочка затихала с каждой секундой, дыхание выравнивалось, ресницы дрожали. Сириус протянул палец, и Аврора, не открывая глаз, тут же сжала его в кулачке. Он тихо усмехнулся. – Всё, попался, – шепнул он. Эйприл смотрела на них и чувствовала, как внутри становится чуть теплее. Мир всё ещё был жестоким, война никуда не делась, боль оставалась, но в этот момент это не имело значения. Аврора так и не уснула. Она притихла, перестала всхлипывать, но стоило Эйприл чуть ослабить объятия, как девочка тут же начинала ерзать и тихо хныкать, словно боялась остаться одна. Эйприл поняла это почти сразу. Сегодня переложить её в кроватку не получится. – Не сегодня, да? – прошептала она, касаясь носом мягких волос. Аврора будто в ответ крепче прижалась к ней и уткнулась лицом в грудь. Решение пришло само собой. Спокойное и неожиданно правильное. – Я останусь, – сказала Эйприл, подняв взгляд на Сириуса. Он понял без объяснений. Кивнул и присел рядом, провёл пальцами по щеке дочери, осторожно, почти благоговейно. – Тогда я схожу, – сказал он тихо. – Передам Альбусу. Эйприл благодарно посмотрела на него. – Будь осторожен. Сириус усмехнулся. Криво, устало, но тепло. – Как будто у меня есть выбор. Он поднялся, накинул мантию и задержался на пороге. Ещё раз посмотрел на них. На Эйприл с Авророй на руках, на этот маленький, хрупкий мир, который хотелось защитить любой ценой. – Я скоро, – пообещал он. – Мы будем здесь, – ответила Эйприл. Когда дверь закрылась, дом снова погрузился в тишину. Эйприл медленно опустилась в кресло, покачивая дочь. Аврора тихо сопела, время от времени сжимая её одежду маленькими пальчиками, будто проверяя, что мама никуда не делась. Эйприл поцеловала её в макушку и прикрыла глаза. Через какое-то время она устроилась на ковре в гостиной, усадив Аврору себе на колени. Девочка тут же оживилась. Большие глаза внимательно следили за каждым движением母親, будто это было самым важным занятием на свете. – Ну что, – тихо сказала Эйприл, улыбаясь, – давай учиться говорить. Аврора в ответ радостно агукнула и попыталась схватить прядь её волос. Эйприл засмеялась, мягко освобождая локон из цепких пальчиков. – Нет-нет, волосы мы не едим, – сказала она с притворной строгостью. – Смотри. Ма-ма. Она произнесла это медленно, отчётливо, слегка растягивая слоги. Аврора нахмурилась, словно всерьёз пыталась понять, что от неё хотят, а потом выдала что-то среднее между «ба» и «а». – Почти, – тут же обрадовалась Эйприл. – Ты умница. Она наклонилась ближе, коснулась лбом лба дочери. – Ма-ма, – повторила она снова. – Это я. Аврора рассмеялась. Звонко, беззаботно, и захлопала ладошками, довольная тем, что мама смеётся вместе с ней. Потом потянулась к её лицу, неуклюже ткнула пальчиком в щёку. – Да, это тоже мама, – с улыбкой сказала Эйприл. – Всё мама. Она показала на окно. – Снег. Видишь? Снег. Аврора посмотрела туда, куда указывали, и восторженно пискнула, будто увидела не обычный снег, а настоящее чудо. Эйприл ловила каждый звук, каждый взгляд, словно старалась запомнить их навсегда. Она знала: Аврора ещё не скажет ни слова, не повторит за ней. Но всё равно продолжала, потому что в этом было что-то очень важное. Будто она учила не столько дочь, сколько саму себя. Снова жить, снова радоваться мелочам, снова верить, что у этого мира есть будущее. Через какое-то время Эйприл опустила Аврору на пол. Та сначала растерялась, удивлённо огляделась, словно мир вдруг стал больше, чем несколько рук и тёплая грудь. Потом решительно упёрлась ладошками в ковёр и поползла вперёд. Неловко, смешно, постоянно заваливаясь на бок. – Осторожно, – машинально прошептала Эйприл, хотя прекрасно знала, что на мягком ковре с дочерью ничего не случится. Аврора остановилась, обернулась и посмотрела на неё с таким видом, будто проверяла: мама на месте? Убедившись, что Эйприл никуда не делась, она снова поползла. Теперь быстрее, увереннее. Эйприл наблюдала, не вмешиваясь. Сердце каждый раз ёкало, когда девочка слишком резко наклонялась или пыталась подтянуться за край подушки, но она сдерживалась. Пусть пробует. Пусть учится. – Вот так, – тихо подбадривала она. – Ты справишься. Аврора доползла до стула, уцепилась за его ножку и победно пискнула. Потом, недолго думая, попыталась подтянуться. Получилось неуклюже, но очень старательно. Эйприл невольно рассмеялась. – Ну нет, бегать нам ещё рано, – сказала она, мягко опуская дочь обратно на пол. Аврора возмущённо пискнула, но тут же отвлеклась на собственные руки, будто увидела их впервые. Она с серьёзным видом рассматривала пальчики, сжимала и разжимала кулачки, а потом снова поползла. Уже в сторону Эйприл. И когда маленькие ладони коснулись её колен, Эйприл наклонилась и подняла дочь на руки, прижимая к себе. Аврора, оказавшись на руках, тут же начала возмущённо сопеть, будто её только что несправедливо лишили великого путешествия. Эйприл тихо рассмеялась и чмокнула её в щёку. – Ну всё-всё, отпускаю, – пообещала она. Стоило снова поставить девочку на ковёр, как та с деловым видом поползла прочь, покачиваясь из стороны в сторону. Эйприл подпёрла щёку ладонью и наблюдала, не отрывая взгляда. Её умиляло буквально всё. Как Аврора сосредоточенно высовывает кончик языка. Как замирает перед каждым новым предметом. Как осторожно тыкает пальчиком в подушку, будто проверяя, не укусит ли она в ответ. Аврора нашла ленточку от мантии, потянула её к себе и радостно пискнула, победно сжав добычу в кулачке. – Эй, это вообще-то моё, – с притворным возмущением сказала Эйприл. – Хотя ладно, тебе можно. Девочка тут же потянула ленту в рот. Эйприл едва успела перехватить. – Нет-нет, не еда, – засмеялась она. – Мы так не договаривались. Аврора нахмурилась, а потом вдруг расплылась в широкой, беззубой улыбке. Такой искренней, что у Эйприл защемило в груди. Она легла рядом на ковёр, чтобы быть на одном уровне с дочерью. – Привет, – сказала она шёпотом. – Я всё ещё тут. Аврора радостно заворочалась, поползла прямо к ней и уткнулась лбом в её подбородок. Эйприл обняла её, закрыв их обоих руками, будто от всего мира сразу. – Ты даже не представляешь, какая ты у меня храбрая, – прошептала она. Аврора ответила ей восторженным «агу» и снова потянулась к её волосам. На этот раз Эйприл не стала возражать. Просто позволила маленьким пальчикам запутаться в прядях. Она наблюдала за Авророй почти не моргая. Чем дольше смотрела, тем больше подмечала мелочи, которые раньше будто ускользали. Вот этот упрямый прищур, когда что-то не получается. Совсем как у Сириуса. И нос, чуть вздёрнутый, знакомый до боли. Даже привычка хмуриться, сосредотачиваясь, была его. – Ну конечно, – тихо пробормотала Эйприл, едва заметно улыбнувшись. – Вся в отца. Аврора тем временем снова попыталась подтянуться, решительно упираясь ладошками в ковёр. Получилось не очень, зато попытка была отчаянной и смелой. В этом Эйприл тоже узнала Сириуса. Он всегда шёл вперёд, даже когда не знал, чем всё закончится. Но что-то всё же было и от неё. Форма губ. Спокойный, внимательный взгляд, когда Аврора просто лежала и разглядывала потолок, будто запоминала его. Эта тихая задумчивость. Она была слишком знакомой, чтобы не узнать. Эйприл наклонилась ближе, поправила выбившийся локон на маленьком лбу. – Ты у нас почти целиком папина, – прошептала она. – Мне, кажется, досталось совсем чуть-чуть. Аврора будто услышала. Повернулась к ней и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Эйприл всегда перехватывало дыхание. Не шумной, не восторженной. Спокойной, доверчивой. – Ладно, – вздохнула Эйприл, прижимая дочь к себе. – Эту улыбку я себе всё-таки оставлю. Стук в дверь был тихим, почти неуверенным. Эйприл сначала подумала, что ей показалось, но через секунду он повторился. Она осторожно поднялась, оставив Аврору на ковре среди подушек, и подошла к двери. Стоило открыть, и лицо само расплылось в улыбке. – Лили, – выдохнула Эйприл. Лили стояла на пороге с Гарри на руках, закутанным в слишком большой вязаный плед. Его зелёные глаза, такие же, как у неё, с любопытством смотрели по сторонам, а тёмные волосы торчали во все стороны, словно он только что проснулся. – Мы не слишком рано? – тихо спросила Лили, улыбаясь в ответ. – Нет, – Эйприл отступила в сторону, пропуская её внутрь. – Заходи. Аврора тут же отреагировала на новые звуки. Радостно пискнула и перевернулась на живот. Гарри заинтересованно посмотрел вниз, а потом издал довольное «гу». – Кажется, ему уже нравится ваша компания, – заметила Лили, смеясь. – Взаимно, – ответила Эйприл и наклонилась к дочери. – Смотри, Аврора, к нам гости пришли. Она помогла Лили устроиться на диване, забрала у неё плед и аккуратно усадила Гарри рядом, поддерживая его спинку. Гарри тут же попытался дотянуться до края подушки, а Аврора, заметив нового соседа, замерла и внимательно уставилась на него. – Пять месяцев, а уже такой любопытный, – сказала Эйприл, наблюдая за ним. – Весь в отца, – усмехнулась Лили. – Ни секунды покоя. Аврора медленно подползла ближе, остановилась и, нахмурившись, осторожно ткнула Гарри пальчиком в рукав. Тот удивлённо моргнул, а потом широко улыбнулся. – Ну вот, – тихо сказала Эйприл. – Знакомство состоялось. Лили посмотрела на них, на двух детей на полу, на Эйприл, сидящую рядом, и на мгновение её взгляд стал мягким и немного грустным. – Хочется верить, что для них всё будет проще, – сказала она вполголоса. Эйприл кивнула, не отрывая взгляда от дочери и Гарри. – Ради этого мы и стараемся, – ответила она. Лили какое-то время молчала, наблюдая за детьми. Гарри что-то увлечённо бормотал, размахивая руками, Аврора отвечала ему своим «агу», будто они действительно понимали друг друга. Потом Лили перевела взгляд на Эйприл. Внимательный, слишком знающий, чтобы быть просто дружеским. – Как ты? – спросила она тихо. – После всего. Эйприл не ответила сразу. Она продолжала смотреть на Аврору, на то, как та тянется к Гарри и тут же заваливается на бок, сердито фыркая. Только через пару секунд она вздохнула. – По-разному, – наконец сказала она. – Иногда кажется, что я держусь. А иногда… – она пожала плечами. – Иногда накрывает. Лили понимающе кивнула и подсела ближе. – Ты не обязана быть сильной всё время, – мягко сказала она. Эйприл усмехнулась. Беззлобно, устало. – Знаю. Но пока получается только так. Она всё-таки подняла взгляд на Лили. – Хуже всего то, что мир не остановился. Всё продолжается, будто ничего не случилось. А у меня внутри… – Эйприл запнулась. – Там до сих пор та зелёная вспышка. Лили опустила глаза, сжала край пледа на коленях. – Я каждый день думаю о Марлин, – сказала она. – И о Пруэтах. О том, как несправедливо всё это. – Я тоже, – тихо ответила Эйприл. – Особенно когда смотрю на неё. Аврора в этот момент снова радостно пискнула, привлекая внимание. Эйприл наклонилась и погладила дочь по спине, будто проверяя, что она здесь, живая, настоящая. – Ты не одна, – сказала Лили после паузы. – И ты не обязана через это проходить в одиночку. Эйприл кивнула. Она знала это. Просто иногда нужно было услышать вслух. Лили села немного поудобнее, опершись на спинку дивана. Она посмотрела на Эйприл так, будто хотела показать, что говорит о самом сокровенном. – Знаешь, – начала она тихо, – когда тебя похитили… я чувствовала себя точно так же. Виноватой. Каждую секунду. Как будто это моя ошибка, что я не смогла тебя защитить. Эйприл чуть сжала руку на пледе, но промолчала. Она знала: Лили не говорила это ради жалости. Это было честно. Слишком честно. – Я думала, – продолжила Лили, – что если я что-то сделаю иначе, что-то скажу, что-то вовремя подмечу… всё это не случилось бы. И эта вина… она жила во мне каждый день. Аврора заворочалась, пытаясь дотянуться до Гарри, и Лили улыбнулась, глядя на них обоих. – Но… – она вздохнула. – Со временем я поняла, что иногда нет правильного выбора. Иногда можно только держаться и ждать, пока всё закончится. И вот теперь… – Лили слегка наклонилась к Эйприл, тихо, почти шёпотом. – Я вижу, что ты всё-таки справляешься. Эйприл впервые позволила себе улыбнуться по-настоящему. Слёз не было, но внутри всё согрелось от этого понимания. Что она не одна. Что та же боль, что терзала её, знакома и кому-то другому. – Спасибо, – сказала Эйприл. – Правда. Слушать тебя… это помогает. Лили кивнула и положила руку на плед Гарри, глядя на детей. Двух крошечных, живых, настоящих, будто они были маленькими маяками в этом большом, холодном мире. – Они – это всё, ради чего стоит держаться, – сказала Лили мягко. – Даже когда кажется, что ничего не изменить. Эйприл слегка прижала Аврору к себе, наблюдая, как девочка снова пытается дотянуться до Гарри. Маленькие ручки бились в воздухе, а Гарри отвечал им своим весёлым «гу». Тёплое чувство разлилось внутри. Странное и одновременно знакомое. Смесь усталости и умиротворения. – Смотри на них, – сказала Лили тихо. – Они даже не подозревают, сколько всего вокруг. И как здорово, что мы можем защищать их. Эйприл кивнула. Она посмотрела на дочь и сына Лили и внезапно ощутила боль. От того, что мир был таким несправедливым, что её собственная дочь могла столкнуться с опасностью. Но вместе с этим приходило и понимание: ради этих маленьких, живых существ стоит держаться. – Да, – прошептала Эйприл. – Ради них… я готова выдержать всё. Аврора вдруг издала довольный писк и попыталась подтянуться к Гарри. Эйприл подхватила её на руки, повернулась к Лили и усмехнулась. – Кажется, они уже нашли общий язык. Лили рассмеялась тихо, глядя на детей. – Скоро они будут спорить за игрушки, – сказала она. – И это будет прекрасно. Эйприл обвела взглядом комнату. Плед на полу, разбросанные игрушки, двух улыбающихся детей, которых можно защищать и оберегать. И впервые за долгое время внутри было спокойно. – Иногда, – сказала Эйприл мягко, – кажется, что всё слишком тяжело. Но вот эти моменты… – Она посмотрела на детей. – Они стоят всего. Лили кивнула и присела рядом, чтобы быть ближе. Две матери, две подруги, два маленьких мира, которые зависели от них. И это давало силу. – Да, – согласилась Лили. – И нам ещё предстоит многое пройти. Но пока они смеются и учатся ползать… мы точно всё выдержим. В этот момент дверь резко распахнулась, и Сириус вошёл первым, слегка растрёпанный, но с привычной усталой улыбкой. За ним, почти одновременно, ворвались Джеймс, Римус и Питер. Шумная, энергичная компания, словно в дом влетел вихрь. – Кто тут у нас? – громко прогремел Джеймс, хлопнув дверью. – Ага, Авророчка! Малышка вздрогнула, а потом радостно завизжала, размахивая крошечными ручками. Гарри на руках у Лили откликнулся довольным «гу», и сразу же комната наполнилась писком и смехом. Ещё полгода назад Эйприл не могла бы представить такой хаос. – Тише, – попыталась шёпотом сказать Эйприл, но её слова утонули в общем шуме. Римус уселся на ковёр рядом с Авророй, подмигнул ей и протянул игрушку. Малышка изучала её с большим интересом, чуть наклоняя голову и стуча по ней пальчиками. – Давай, попробуем это понять, – сказал Римус тихо, а Питер уже тянулся к пледу, пытаясь перевернуть его. Джеймс громко смеялся и пытался угадать, к кому Аврора потянется первой. Девочка пискнула и перевернулась на живот, пытаясь ползти к Сириусу, который протянул к ней руки. – Я здесь, малыш, – сказал он, бережно прижимая её к себе. Эйприл наблюдала за этим хаосом и невольно улыбнулась. Комната превратилась в маленький шторм. Игрушки катались по полу, дети радостно визжали, взрослые громко шутили. Её сердце слегка разжалось, тепло разлилось по груди. – Вот она, – прошептала она себе. – Моя семья. С ними никакая тревога и никакая война не страшны. Аврора тут же уткнулась в Сириуса, издавая довольные звуки, а Гарри на руках Лили весело «гукнул». Эйприл наклонилась и поцеловала дочь в макушку, ощущая, как дом наполняется жизнью, шумом и счастьем. И на мгновение прошлое, зелёные вспышки и тревоги отступили.