Больно не будет

3 мая 1981 На памяти Эйприл это было самое худшее начало мая, какое только могло быть. Казалось только закончился апрель. В последний день второго весеннего месяца мародеры собрались вместе и весь вечер сидели в Трех метлах, разойдясь по домам около полуночи. Эйприл и Сириус тогда легли около двух часов ночи, предавшись плотским утехам, и поэтому проснулись около восьми утра. На кухне их уже ждало письмо. Эйприл первой подошла к столу. Белый конверт лежал так, словно ждал именно её — аккуратно, почти вызывающе ровно, с тёмным сургучным оттиском. Она машинально взяла письмо в руки, ещё не вскрыв, провела пальцем по плотной бумаге и только потом обратила внимание на почерк. Адресовано было не ей. Сириусу. Сердце неприятно ёкнуло. Эйприл не сразу протянула письмо мужу — будто надеялась, что если задержит его ещё на пару секунд, содержание изменится само собой. Но чуда, разумеется, не произошло. — Сири… — тихо позвала она и положила конверт перед ним. Он всё ещё был сонный, растрёпанный, с ленивой улыбкой, не до конца проснувшийся после ночи. Сириус бросил взгляд на печать — и улыбка исчезла так резко, словно её стёрли. — От матери, — сказал он глухо. Эйприл не стала отвечать. Она просто села напротив, сцепив пальцы, и наблюдала, как он вскрывает конверт. Бумага внутри была сложена один раз. Сириус пробежал глазами первую строку… затем вторую. Его плечи заметно напряглись. Он не сел. Так и остался стоять посреди кухни, сжимая письмо в руке, будто оно весило больше, чем должно. — Отец умер, — наконец произнёс он. Слова прозвучали ровно. Слишком ровно. Эйприл медленно поднялась и подошла ближе. Она видела, как побелели его пальцы, как дрогнула челюсть, как он упрямо не моргает, словно боясь, что если закроет глаза — всё станет окончательно реальным. — Когда?.. — тихо спросила она. — Сегодня ночью. Сердце, — он выдохнул коротко, резко. — Она пишет… что всё случилось быстро. Эйприл обняла его, не спрашивая разрешения. Сириус не сразу ответил — пару секунд стоял неподвижно, а потом прижался лбом к её виску и с силой сжал руки вокруг неё, будто держался за единственное, что не рушилось. Сириус отстранился первым. Медленно, словно каждое движение давалось с усилием. Он ещё раз посмотрел на письмо, будто надеялся найти в нём что-то упущенное, строчку, которая всё отменит, а затем аккуратно сложил лист обратно в конверт. Слишком аккуратно — так складывают вещи, когда боятся, что руки начнут дрожать. — Мне нужно… — он замолчал, подбирая слова. — Нужно поехать на Гриммо. Эйприл кивнула сразу. Без вопросов, без возражений. Она знала этот дом, знала, что значит для Сириуса переступить его порог снова — особенно сейчас. — Я поеду с тобой, — сказала она тихо, но твёрдо. Он поднял на неё взгляд. В серых глазах мелькнуло сомнение — не из-за неё, а из-за всего сразу: матери, дома, прошлого, которое всегда норовило вцепиться когтями. — Там будет тяжело, — предупредил он. — Я знаю, — Эйприл слабо улыбнулась. — Но ты не должен быть там один. К тому же мы там бываем примерно один раз на неделе. Я уже привыкла. Сириус выдохнул и коротко кивнул, принимая это как факт. Спорить у него не было ни сил, ни желания. Они собирались молча. Эйприл двигалась по дому на автомате: накинула мантию, проверила, спит ли Аврора, поправила одеяльце, задержавшись у кроватки дольше, чем обычно. На секунду ей захотелось просто лечь рядом и закрыть глаза — спрятаться от всего. Но реальность не позволяла. Когда они вышли на улицу, май встретил их неожиданно ярким солнцем. Воздух был тёплым, почти летним, и от этого контраста внутри становилось только тяжелее. Мир не имел ни малейшего намерения замедляться или скорбеть вместе с ними. Трансгрессировали они у самой границы Гриммо-плейс. Дом Блэков возник перед ними привычно резко — тёмный, высокий, давящий своим фасадом. Эйприл поймала себя на том, что непроизвольно сжала руку Сириуса. — Дыши, — шепнула она. — Просто дыши. Дверь открылась почти сразу, словно их ждали. Вальбурга Блэк стояла в чёрном, с идеально прямой спиной и каменным лицом. Ни слёз, ни дрожи — только холодное достоинство и взгляд, в котором читалась усталость. — Сириус, — произнесла она. — Ты пришёл. — Он был моим отцом, — глухо ответил он. На мгновение между ними повисла тишина, плотная и тяжёлая. Затем Вальбурга перевела взгляд на Эйприл, и в её глазах что-то едва заметно смягчилось. — Проходите. Дом встретил их запахом пыли, старых чар и траура. Эйприл вдруг подумала, что этот май только начинается — и уже забрал слишком много. И почему-то внутри кольнуло тревожное, липкое ощущение, будто всё произошедшее раньше — Розье, чёрные вены, страх — никуда не делось. Оно просто затаилось. Гостиная встретила их полумраком и запахом старого дома — древесины, пыли и застарелых чар, которые никогда полностью не выветривались с Гриммо-плейс. Шторы были задёрнуты наполовину, и свет ложился мягко, не режа глаза. Дом не казался враждебным — скорее усталым, как человек, который слишком долго держался. Сириус остановился у камина. Он не отшатнулся от этого места и не напрягся, как раньше. Напротив — выпрямился, глубоко вдохнул, будто собираясь с духом, и медленно выдохнул. — Он любил тишину по утрам, — сказал он вдруг, глядя на погасший очаг. — Всегда вставал раньше всех. Даже когда уже плохо себя чувствовал. Эйприл удивлённо посмотрела на него, но ничего не сказала, лишь сжала его ладонь крепче. Вальбурга стояла у стены, держа руки сцепленными перед собой. Лицо её было бледным, но собранным — в нём не было истерики, только выжженная горем строгость. — Он спрашивал о тебе, — произнесла она негромко. — В последние дни. Говорил, что рад, что мы всё-таки смогли помириться. Сириус кивнул. Медленно, с усилием, будто каждое движение отзывалось внутри болью. — Я тоже рад, что успел, — ответил он. — Мы не обо всём договорили. Но… этого уже достаточно. Он повернулся к Эйприл и на секунду прикрыл глаза, словно черпая в ней опору. Затем мягко отпустил её руку и шагнул к матери. Не обнял — просто остановился рядом, плечом к плечу. Этого жеста оказалось достаточно, чтобы Вальбурга едва заметно дрогнула. — Мне жаль, мама, — сказал он просто. Она кивнула, не глядя на него. — Мне тоже, Сириус. Тишина между ними больше не давила. Она была наполненной — воспоминаниями, невысказанными словами и тем редким, хрупким примирием, которое удалось сохранить. Эйприл смотрела на них и чувствовала странное, щемящее спокойствие. Боль никуда не исчезла, но в ней больше не было яда. Дом Блэков впервые за долгое время не казался клеткой. Они провели на Гриммо почти весь день. Не было ни громких речей, ни напыщенных прощаний — лишь тихие разговоры вполголоса, редкие шаги по коридорам и скрип половиц, будто сам дом вспоминал хозяина. Эйприл помогала Вальбурге с чаем, ловя на себе её взгляды — не холодные, как раньше, а внимательные, почти благодарные. Та ничего не говорила вслух, но когда их руки на мгновение соприкоснулись над фарфоровой чашкой, Вальбурга слегка кивнула. Для неё это было равносильно признанию. Сириус большую часть времени молчал. Он сидел у окна в библиотеке, перебирая старые письма отца — не читая, а просто касаясь пергамента, словно через него можно было почувствовать знакомую, почти забытую магию. Иногда он звал Эйприл взглядом, и она подходила, садилась рядом, позволяя ему опереться плечом о её плечо. К вечеру дом начал пустеть. Родственники разошлись, портреты притихли, и Гриммо вновь стал тем, чем был всегда — сложным, тяжёлым, но всё же родным местом. — Поедем домой, — тихо сказал Сириус, когда сумерки окрасили окна в серо-синий. — Аврора, наверное, уже скучает. Эйприл кивнула, но перед тем как уйти, задержалась на пороге гостиной. Взгляд сам собой скользнул к гобелену рода Блэк. Имя Ориона всё ещё светилось — ровно, спокойно. Не потускнело. Не исчезло. Она почему-то ощутила укол в груди — не горя, а странного предчувствия, будто это прощание было не последним. Дома их встретила тишина. Детская лампа горела мягким светом, Аврора спала, уткнувшись щекой в плюшевого гиппогрифа. Эйприл наклонилась, поправила одеяло, и на миг ей показалось, что всё наконец встало на свои места. Но когда она выпрямилась, чёрные прожилки на запястье едва заметно проступили снова — тонкие, почти невидимые, как тень под кожей. Эйприл сжала руку в кулак и спрятала её в рукав. Дом встретил их негромким гулом голосов. Свет в гостиной горел ярче обычного, и ещё с порога Эйприл поняла — мародеры уже здесь. Джеймс первым поднялся им навстречу, на его лице читалось беспокойство, тщательно скрываемое под привычной собранностью. Чуть поодаль стояли Римус и Питер — тихие, неловкие, словно боялись сделать лишний шаг. — Сириус… — начал Джеймс, но тут же замолчал, встретившись с его взглядом. Сириус выглядел уставшим. Не разбитым, не сломленным — именно уставшим, как человек, который слишком долго держал себя в руках. Он выслушал несколько обрывочных фраз — не утешений даже, а скорее попыток быть рядом, — а потом медленно покачал головой. — Спасибо, — сказал он спокойно. — Правда. Но я хочу побыть один. Слова прозвучали без резкости, и от этого стало только тяжелее. Мародеры переглянулись, не зная, что делать дальше. Джеймс хотел возразить, но Эйприл едва заметно покачала головой, останавливая его. Сириус уже шёл к лестнице, не оглядываясь. На секунду он замер, словно хотел что-то добавить, но так и не сказал ни слова — просто поднялся наверх и закрыл за собой дверь. В гостиной повисла тишина. — Я побуду с ним чуть позже, — тихо сказала Эйприл. — Дайте ему время. Римус кивнул первым, понимая лучше остальных. Питер неловко поёрзал, а Джеймс тяжело выдохнул, сжав кулаки. Эйприл задержалась внизу дольше, чем следовало. Дом был наполнен людьми, но всё равно казался пустым — будто из него вынули что-то важное, и стены ещё не поняли, как с этим жить. В гостиной мародёры сидели так, словно их расставили нарочно: Джеймс у камина, сжав руки в замок и глядя в огонь; Римус стоял у окна, опершись плечом о стену; Питер неловко переминался с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. Сириуса среди них уже не было. — Я заварю чай, — сказала Эйприл тихо, почти извиняясь, и никто не стал её останавливать. На кухне она двигалась на автомате. Палочка в руке дрожала, когда она направляла чары: вода в чайнике вскипела слишком быстро, пламя под ним вспыхнуло чересчур ярко. Эйприл резко выдохнула, погасила огонь и опёрлась ладонями о столешницу. Под кожей неприятно тянуло, словно магия ворочалась, напоминая о себе. Не сейчас, — мысленно приказала она себе. Чай всё же получился. Она аккуратно расставила чашки на подносе, стараясь, чтобы ни одна не звякнула, и вернулась в гостиную. Поставила поднос на стол, посмотрела на друзей. — Дайте ему время, — сказала она уже твёрже. — Он вернётся, когда сможет. Римус первым кивнул, принимая чашку. — Конечно. Джеймс поднял на неё взгляд — тяжёлый, полный бессилия. — Если что… мы здесь. Эйприл благодарно наклонила голову и, не задерживаясь больше, пошла наверх. Лестница скрипела под ногами, каждый шаг отдавался где-то внутри. Она остановилась перед дверью спальни, положила ладонь на холодную древесину, будто собираясь с духом. Изнутри не доносилось ни звука. Она постучала — тихо, почти формально — и вошла. Сириус сидел на краю кровати, слегка ссутулившись. Галстук был небрежно развязан, пиджак валялся на стуле. Он смотрел в пустоту, словно перед ним всё ещё стояло письмо. Эйприл закрыла дверь и несколько секунд просто смотрела на него, не решаясь нарушить это хрупкое равновесие. Она подошла и села рядом. Не обняла. Просто коснулась его плечом — легко, но достаточно, чтобы он знал: она здесь. Минуты тянулись вязко. Потом Сириус тяжело выдохнул и опустил голову ей на плечо. В этом движении было столько усталости, что у Эйприл защемило сердце. — Я думал… — начал он и замолчал, сглотнув. — Думал, мне будет хуже. Она медленно провела пальцами по его волосам, распутывая пряди. — А стало иначе, — тихо сказала она. — Да, — глухо ответил он. — Потому что раньше… раньше было больнее. Сириус долго молчал, будто прислушиваясь не к дому, а к самому себе. Потом едва заметно пошевелился, выпрямился, но голову от её плеча так и не убрал. Его голос прозвучал тихо, почти неуверенно — таким Эйприл слышала его редко. — Знаешь… — начал он, запнувшись. — Все думают, что у меня детство было сплошным кошмаром. И, в общем-то, они не так уж ошибаются. Он усмехнулся краешком губ, но улыбка вышла кривой. — Мать… она всегда была громче. Жёстче. От неё нельзя было спрятаться, даже если закрывал дверь. А отец… — Сириус сделал паузу, словно подбирая правильное слово. — Отец был тише. Эйприл чуть сильнее сжала его руку, давая понять, что слушает. — Он не перечил ей открыто. Никогда. Но иногда… — Сириус прикрыл глаза. — Иногда просто вставал между нами. Молча. И этого хватало. Он повернул голову и посмотрел куда-то в сторону окна, будто видел там совсем другой дом — не этот, а Гриммо, залитый серым лондонским светом. — Он учил меня завязывать галстук, — неожиданно сказал Сириус. — Представляешь? Мать терпеть не могла, когда я возился с этим сам. А он однажды заперся со мной в кабинете и сказал: «Если уж носить эту удавку, то хотя бы красиво». Эйприл тихо фыркнула сквозь грусть. — А ещё… — продолжил он, и в голосе мелькнуло тепло, — он разрешал мне брать из его библиотеки любые книги. Даже те, которые мне читать было рано. Говорил, что умный мальчик сам поймёт, что ему пока не по зубам. Сириус замолчал на секунду, сглатывая. — По вечерам, когда мать уезжала или была занята приёмами, он брал меня и Регулуса на кухню. Мы ели там, как магглы — руками, без всяких правил. Он смеялся, если я пачкался, и говорил, что Блэкам не пристало бояться соуса. Он хмыкнул, и на этот раз улыбка получилась настоящей, пусть и болезненной. — Я всегда любил его больше, — признался он тихо. — Даже когда злился. Даже когда сбежал из дома. Он… он был единственным, кто видел во мне не позор рода. Эйприл наклонилась и поцеловала его в висок — осторожно, почти благоговейно. Сириус закрыл глаза и выдохнул, позволяя этим воспоминаниям быть. Сириус усмехнулся, словно поймал в памяти что-то особенно упрямое и тёплое. Он слегка покачал головой, пряча улыбку, но та всё равно пробилась. — Перед самым Хогвартсом он вызвал меня к себе, — продолжил он. — Такой… важный был. Серьёзный. Посадил в кресло напротив и сказал: «Сириус, я понимаю, что ты упрямый. Это у нас семейное. Но умоляю — не связывайся с Поттерами». Эйприл тихо рассмеялась. — Почему? — спросила она, хотя уже догадывалась. — Потому что они шумные, потому что слишком свободные, потому что у них вечно всё не по правилам, — Сириус загибал пальцы, почти пародируя отца, но без злости. — И потому что, цитирую: «Они думают, что могут быть счастливы без разрешения». Он вздохнул и, наконец, позволил себе улыбнуться шире. — А я кивнул. Обещал. Само собой, нарушил это обещание в первую же неделю. Он повернулся к Эйприл, посмотрел на неё так, будто видел одновременно и прошлое, и настоящее. — Забавно, да? Он так боялся Поттеров, а в итоге… — Сириус едва заметно сжал её пальцы. — Один из них стал моей семьёй. Ты стала моей семьёй. Эйприл почувствовала, как внутри что-то мягко сжимается. Она провела большим пальцем по его костяшкам. — Думаешь, он бы злился? — спросила она тихо. Сириус покачал головой. — Нет. Он бы сделал вид, что возмущён. Сказал бы, что я опять всё испортил. А потом… — он усмехнулся, — потом посмотрел бы на тебя и сказал, что, возможно, иногда правила и правда стоит нарушать. К тому же с твоим отцом они вроде как помирились. Он замолчал, будто прислушиваясь к этому воображаемому голосу. — Он любил странные мелочи, — добавил Сириус спустя мгновение. — Например, всегда подкладывал мне в чемодан перед поездкой в Хогвартс сладости. Не волшебные. Самые обычные. Говорил, что в новом месте должно быть хоть что-то знакомое. Эйприл наклонилась ближе, прижавшись лбом к его виску. — Он знал, что делает, — сказала она мягко. Сириус кивнул. — Да. Знал. И в этот момент воспоминания больше не ранили — они грели. Сириус ещё какое-то время сидел молча, перебирая в памяти обрывки прошлого, будто старые фотографии, выцветшие, но всё ещё дорогие. Потом он тихо фыркнул, словно вспомнил что-то особенно нелепое. — Он однажды помогал мне собираться после летних каникул, — сказал Сириус. — Мать тогда уехала к каким-то своим подругам, и дом сразу стал… легче. Отец лично проверял мой чемодан. Представляешь? Лорд Блэк, гроза семейных ужинов, сидит на полу и спорит со мной, нужно ли брать третий свитер. Эйприл улыбнулась, уже видя эту сцену. — И что он решил? — Что я всё равно его не надену, — Сириус хмыкнул. — Но положить надо. «На случай, если станет холодно или если тебе вдруг захочется выглядеть прилично». Он закатил глаза, но в голосе было столько нежности, что это делало слова почти смешными. — А ещё он тайком учил меня играть в шахматы, — продолжил Сириус. — Мать считала это пустой тратой времени. А он говорил, что иногда полезно уметь думать на пару ходов вперёд. Забавно… в Хогвартсе я всё равно играл, как попало. Но он каждый раз спрашивал, выигрываю ли я. И всегда говорил, что поражения тоже считаются, если ты чему-то научился. Сириус замолчал, его пальцы слегка дрогнули в её ладони. — Когда я ушёл из дома… — он сглотнул. — Он не писал мне. Долго. Я злился. Думал, что он отвернулся, как все. А потом получил письмо. Короткое. Без подписи. Там было всего две строки: «Я знаю, где ты. Ты в безопасности. Этого достаточно». Эйприл тихо выдохнула, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Он никогда не говорил «я люблю тебя», — добавил Сириус. — Но я всегда знал. Он наконец поднял на неё взгляд — уставший, покрасневший, но удивительно спокойный. — Спасибо, что дала мне это вспомнить, — сказал он тихо. — Я боялся, что сегодня смогу думать только о том, что потерял. А оказалось… я всё ещё многое имею. Эйприл наклонилась и обняла его — крепко, без слов, позволяя ему опереться на неё всем весом. За окном окончательно стемнело, и дом погрузился в мягкую тишину, в которой было место не только горю, но и любви.

***

10 мая, 1981 Через пару дней жизнь, как это всегда бывает, осторожно попыталась вернуться в привычное русло. Не сразу, не уверенно — будто проверяя, можно ли уже дышать чуть свободнее. Эйприл с утра была на ногах. Дом ещё дремал: где-то наверху поскрипывали половицы, Аврора посапывала в своей кроватке, а в гостиной стояла та самая тишина, которая бывает только ранним утром. Эйприл закатала рукава и взмахом палочки приоткрыла шторы — серый весенний свет лениво пролился на кухонный стол. Она наводила порядок медленно, почти медитативно. Чашки сами подплывали к раковине, тарелки аккуратно выстраивались стопками, а крошки с пола исчезали после негромкого заклинания. Это были простые, знакомые движения, доведённые до автоматизма — те самые, что удерживают от лишних мыслей. Иногда рука замирала. Тогда Эйприл делала глубокий вдох и продолжала дальше, словно боялась, что если остановится, тишина тут же заполнится воспоминаниями. Она заглянула в комнату Авроры, поправила съехавшее одеяльце, задержалась на мгновение, разглядывая спокойное личико дочери. На губах появилась слабая улыбка — настоящая, без примеси тревоги. Ради таких моментов стоило держаться. Позже Эйприл разобрала чистое бельё, аккуратно раскладывая его по полкам, протёрла пыль в гостиной, расставляя книги на свои места. Одна из них — старая, в тёмном переплёте — напомнила о Сириусе, и она на секунду прикрыла глаза, прежде чем убрать её обратно. Эйприл как раз стояла у плиты, когда тонкий, почти неслышный шорох аппарации прокатился по дому. Она даже не вздрогнула — за последние дни научилась различать звуки, как различают дыхание близких. Ложка в её руке продолжала медленно помешивать содержимое котла, запах свежего хлеба и тёплого молока заполнял кухню. — Ты слишком спокойна для человека, к которому я только что вломился на кухню, — раздался за спиной знакомый голос. Эйприл повернула голову. Регулус стоял у дверного проёма, всё такой же собранный, в тёмном плаще, словно только что вышел из ночи. Лицо его было напряжённым, но в глазах светилось что-то новое — почти азарт. — У меня утро, — спокойно ответила она. — А ты всегда приходишь с плохими новостями. Так что я готова. Регулус хмыкнул и подошёл ближе, понизив голос: — На этот раз… не совсем плохие. У меня появилась возможность доказать, что Петтигрю — Пожиратель. Ложка замерла. Эйприл медленно опустила её на край котла и повернулась к нему полностью. — Ты уверен? — спросила она тихо. — Более чем, — Регулус скрестил руки на груди. — Сегодня ночью готовится облава. Магловская деревня, мелкая, на отшибе. Ничего стратегического — чистая показуха. И Петтигрю будет там. Я видел его метку. Видел, как он получал приказ. Эйприл почувствовала, как внутри всё холодеет, но внешне осталась спокойной. Она провела ладонью по столу, будто проверяя, реальность ли это. — Если он там будет… — начала она. — …значит, его можно взять с поличным, — закончил Регулус. — Свидетели, следы магии, выжившие маглы. И самое главное — он не ожидает подвоха. Он думает, что всё ещё незаметен. Маленький, удобный, вечно в тени. Эйприл сжала губы. В голове всплыло слишком много лиц, слишком много ночей, слишком много ошибок. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она. — Если мы докажем это… всё, что было, перестанет быть слухами. — Я понимаю, — тихо ответил Регулус. — Именно поэтому я здесь. Она отвернулась к плите, снова помешала завтрак, будто ей нужно было зацепиться за что-то привычное. — Сириус знает? — спросила она, не оборачиваясь. — Пока нет, — сказал Регулус после паузы. — Я хотел сначала поговорить с тобой. Эйприл кивнула. — Значит, сегодня, — произнесла она ровно. — Тогда нам нужно всё сделать правильно. Без импровизации. Без геройства. Знаешь я не очень-то тебе верю. Трудно осознавать, что твой друг может оказаться пожирателем смерти. Регулус посмотрел на неё внимательно и вдруг слегка улыбнулся. — Именно за этим я и пришёл, — сказал он.— Я хочу тебе это доказать. Несколько минут они говорили о вещах, нарочито далёких от войны — словно оба чувствовали, что если сейчас снова вернуться к Петтигрю, к облаве и метке, воздух на кухне станет слишком плотным. Эйприл спросила, ел ли Регулус вообще что-нибудь за последние сутки. Он отмахнулся, но всё-таки позволил кружке с чаем подплыть к себе и сделал пару глотков, морщась — слишком горячо. Она, в свою очередь, заметила, что весна в этом году странная: тёплая днём и холодная по ночам. Регулус усмехнулся и сказал, что это идеальная погода для людей, которые не знают, где проведут следующий вечер. Разговор тёк медленно, с паузами. В них было больше, чем в словах. Эйприл поправляла полотенце на плече, Регулус рассеянно рассматривал трещину на стене — ту самую, которую Сириус обещал починить ещё прошлым летом. Обычность этих мелочей казалась почти неприличной на фоне того, что их ждало. Наконец Регулус посмотрел на часы. Его плечи едва заметно напряглись, будто кто-то невидимый потянул за нить. — Мне пора, — сказал он, уже тише. — Собрание. Эйприл всё поняла без уточнений. Кивнула, не задавая лишних вопросов. — Будь осторожен, — произнесла она спокойно, но в голосе прозвучало то самое, что не нуждалось в пояснениях. Регулус натянул перчатки, задержался у двери на секунду дольше, чем было необходимо. — Темный лорд не любит, когда опаздывают, — добавил он сухо, будто речь шла о строгом начальнике, а не о чём-то куда более страшном. Он бросил на неё короткий взгляд — внимательный, почти извиняющийся — и шагнул в сторону, где воздух уже начал сгущаться от аппарации. В следующее мгновение кухня снова стала пустой. Эйприл осталась одна. Завтрак на плите тихо бурлил, солнце всё так же лениво скользило по столешнице, но ощущение обычного утра рассыпалось, словно тонкое стекло. Чуть позже дом наполнился другим напряжением — не тем глухим, вязким страхом, что приносили письма и плохие новости, а сосредоточенным, собранным ожиданием. Орден начинал готовиться к вылазке. Сначала появились люди. Тихо, почти незаметно: хлопки аппарации во дворе, приглушённые шаги в коридоре, короткие кивки вместо приветствий. Кто-то сразу прошёл в гостиную, кто-то задержался у камина, бросая в огонь щепотку летучего пороха. Дом будто перестраивался под новую задачу, становился штабом. Эйприл помогала молча. Она разложила на столе карты — магловские и волшебные вперемешку, закрепила их простыми, но надёжными чарами, чтобы ни один порыв ветра не сдвинул края. Над пергаментом уже склонились несколько человек, отмечая маршруты, выходы, предполагаемые точки атаки. Голоса звучали негромко, но чётко, без лишних эмоций. — Деревня маленькая, — говорил кто-то. — Две основные улицы, церковь, ферма на окраине. — Маглы, скорее всего, уже запуганы, — добавил другой. — Паники будет много. Эйприл подала кружки с крепким, почти горьким чаем. Пальцы её двигались уверенно, но внутри всё было натянуто, как струна. Она ловила отдельные слова, имена, обрывки фраз — и в каждом из них слышала сегодняшний вечер. В углу Сириус застёгивал плащ, проверяя палочку, словно делал это в сотый раз, но всё равно возвращаясь к тем же движениям. Его лицо было сосредоточенным, серьёзным, без привычной дерзкой улыбки. Он встретился с взглядом Эйприл — всего на секунду — и этого оказалось достаточно. Когда Дамблдор появился, разговоры стихли сами собой. Он говорил спокойно, размеренно, расставляя всё по местам, как фигуры на шахматной доске. Никаких громких речей — только факты, только план. К моменту, когда последние детали плана были проговорены, в комнате стало тесно не от людей — от напряжения. Плащи ложились на плечи, пряжки тихо щёлкали, кто-то проверял палочку уже в третий раз, будто именно сейчас она могла подвести. Эйприл стояла у стола с картами, машинально разглаживая край пергамента, хотя тот давно был идеально ровным. Тяжёлый, глухой стук деревянной ноги разрезал общий шум. Грюм вышел вперёд, и разговоры стихли сами собой. — Эйприл, — сказал он низко и без обиняков. — Ты остаёшься дома. Она подняла голову резко, почти вскинув подбородок. — Что значит «остаюсь»? — голос прозвучал жёстче, чем она планировала. — Я в состоянии... Слова застряли в горле. Мысль о Петтигрю вспыхнула и тут же была заглушена холодным разумом. Она знала, чем закончится этот спор, и знала, что сегодня на кону не только её упрямство. Грюм смотрел пристально, не мигая. — Нам не нужен лишний человек под ногами, — продолжил он. — Нам нужен порядок. А ты ещё не восстановилась полностью, как бы ни делала вид. Эйприл медленно выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается злость, смешанная с бессилием. Она сжала пальцы, ногти впились в ладони, но промолчала. Сириус сделал шаг вперёд. — Она останется здесь, — сказал он спокойно, но так, что спор был закрыт. — Будет ждать нас дома. Он повернулся к Эйприл, и в его взгляде не было сомнений — только тревога и тихая просьба не усложнять. — Если что-то пойдёт не так, — добавил он уже тише, — ты первая узнаешь. И если кто-то вернётся раненым… я хочу, чтобы ты была здесь. Эйприл посмотрела на него долгим взглядом. Ей хотелось возразить, хотелось сказать, что ожидание — худшее из возможных наказаний. Но она кивнула. — Хорошо, — сказала она глухо. — Я буду здесь. Она отошла от стола, позволяя другим занять её место, и прислонилась к стене. Дом вдруг показался слишком большим, слишком пустым, словно заранее готовился принять её одиночество. Когда Орден начал расходиться, хлопки аппарации один за другим стихли, Эйприл осталась стоять посреди комнаты. Тишина в доме не была спокойной — она звенела. Эйприл стояла ещё несколько секунд, не двигаясь, словно если задержаться, если не сделать первый шаг, всё это окажется лишь дурным сном. Потом шумно выдохнула и прошлась по гостиной, машинально собирая со стола оставшиеся кружки, сворачивая забытый пергамент, убирая то, что минуту назад казалось жизненно важным. Дом возвращался к обычному виду слишком быстро, будто и не было здесь штаба, не обсуждались маршруты и возможные смерти. Она поставила сумку с зельями у лестницы — на случай, если кто-то вернётся раньше, чем остальные, — и только после этого позволила себе сесть. Кресло у камина скрипнуло под её весом, огонь тихо потрескивал, отбрасывая тени на стены. Эйприл уставилась в пламя, пытаясь поймать ритм дыхания. Мысли упрямо возвращались к одному и тому же: магловская деревня, Петтигрю, лица тех, кто сейчас шёл в темноту. Она знала этот путь. Знала, как легко всё может пойти не по плану. В какой-то момент она поднялась и подошла к окну. Снаружи вечер уже сгущался, небо темнело, и редкие огни казались слишком далёкими. Эйприл прижала ладонь к стеклу — холодному, реальному. — Возвращайтесь, — прошептала она почти беззвучно, сама не зная, к кому обращается больше. Время тянулось вязко. Она попробовала читать — не вышло. Попробовала приготовить чай — забыла про него, пока вода не остыла сама. Несколько раз ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху, к каждому треску камина, будто это мог быть шаг. Когда за окном окончательно стемнело, тревога стала почти физической. Эйприл снова встала, прошлась по дому, проверила детскую, поправила одеяло Авроре, задержавшись у кроватки дольше, чем нужно. Маленькая ладонь сжалась во сне, и от этого жеста в груди болезненно защемило. Эйприл так и не смогла прогнать тревогу, даже когда села на пол рядом с Авророй. Она расстелила плед, подвинула к дочери пару зачарованных кубиков — те тихо звенели и меняли цвет, стоило к ним прикоснуться. Аврора радостно засмеялась, неловко хлопая ладонями, потянулась к матери, ухватила прядь её волос и потянула на себя. Эйприл улыбнулась — автоматически. Пальцы привычно поправили игрушки, она что-то тихо напевала, покачиваясь из стороны в сторону, но взгляд всё время срывался к двери, к камину, к пустоте. Сердце било неровно, словно спотыкалось. — Ну же, солнышко… — прошептала она, целуя дочь в макушку. — Папа скоро вернётся. В этот момент воздух в гостиной резко сжался. Глухой хлопок трансгрессии прозвучал так близко, что Эйприл вздрогнула всем телом. Аврора испуганно пискнула. Эйприл уже поднималась с пола, когда в доме раздались торопливые шаги, тяжёлое дыхание — и дверь распахнулась. Сириус и Джеймс буквально втащили внутрь Питера. — Эйри! — хрипло позвал Сириус. Питер висел у них на руках, ноги едва слушались. Лицо было серым, лоб блестел от пота, а из правого бока, сквозь разорванную мантию, торчал осколок стекла — неровный, окровавленный, словно выломанный из витрины. Кровь пропитала ткань и капала на пол, оставляя тёмные пятна. Эйприл на мгновение застыла — ровно настолько, чтобы всё это увидеть. А потом мир сузился до одного-единственного действия. — На диван. Осторожно, — её голос был резким, собранным, совсем не таким, как минуту назад. Она подхватила Аврору, быстро усадила её в детский стульчик у стены, щёлкнула пальцами — игрушки замерли, отвлекая ребёнка мягким светом — и уже через секунду была рядом с ними. — Что произошло? — бросила она, одновременно накладывая заклинание, чтобы остановить кровь. — Витрина, — выдохнул Джеймс. — Вылетели прямо через стекло. Он не успел... Питер застонал, сжимая ткань мантии дрожащими пальцами. — Тише, Пит, — сказала Эйприл, опускаясь на колени рядом. — Не двигайся. Слышишь меня? Смотри на меня. Он кивнул — едва заметно. Эйприл уже работала: палочка в руке была продолжением мысли, движения — точными, отточенными. Кровь замедлилась, края раны стянулись, но стекло всё ещё торчало — опасно, неправильно. — Сириус, держи его, — коротко приказала она. — Джеймс, свет. Эйприл осторожно сжала край осколка двумя пальцами, прикидывая угол. Одно быстрое движение — и можно будет заняться раной по-настоящему. Она уже начала вытаскивать стекло, когда Питер вдруг дёрнулся и сдавленно зашипел. — Нет! Не трогай… — он вцепился в её запястье с неожиданной силой, побелевшими пальцами. Эйприл резко остановилась. Медленно подняла на него взгляд — холодный, предупреждающий. — Питер, если ты сейчас не дашь мне это сделать, — произнесла она ровно, — ты истечёшь кровью прямо на моём ковре. И поверь, это будет очень глупый конец. — Всё нормально, — попытался он ухмыльнуться, но вышло криво. — Я… я потерплю. — Нет, не потерпишь. Она выпрямилась и резко обернулась к стоявшим рядом мужчинам. — Вон. Оба. Сириус моргнул. — Эйри, может мы... — ВОН, — повторила она уже жёстче, и в голосе не осталось ни капли просьбы. Джеймс понял первым. Он молча потянул Сириуса за рукав, бросив на Эйприл быстрый, тревожный взгляд, и через секунду дверь за ними закрылась, отрезая комнату от остального мира. Тишина стала плотной. Эйприл снова повернулась к Питеру. Тот сидел, привалившись к спинке дивана, тяжело дыша, но всё ещё пытаясь сохранить видимость бодрости. — Ладно, — пробормотал он. — Только аккуратно. — Если бы ты знал, сколько раз я это слышала, — сухо отозвалась она. Эйприл склонилась ближе и начала расстёгивать его рубашку. Пуговицы не слушались — пальцы скользили от крови, ткань липла к коже. Питер дёрнулся снова. — Эй, полегче… — он усмехнулся, криво, нервно. — Ты уверена, что тебе можно на это смотреть? Вдруг смутишься. Она подняла на него взгляд, прищурившись. — Питер, — спокойно сказала Эйприл, — я рожала ребёнка, зашивала людей после проклятий и вытаскивала кости из живых тел. Думаешь, я не видела твоего торса? Он хмыкнул, но смех тут же перешёл в болезненный выдох. Эйприл распахнула рубашку до конца. Кожа вокруг раны была багровой, воспалённой, стекло вошло глубоко, опасно близко к рёбрам. — Сейчас будет больно, — предупредила она, перехватывая палочку. — Очень. Если будешь дёргаться — сделаешь хуже. Так что либо ты мне доверяешь, либо я связываю тебя заклинанием. Питер сглотнул и кивнул. — Доверяю… — выдавил он. Эйприл наклонилась ближе, сосредоточившись. В этот момент для неё существовали только рана, дыхание пациента и точность движений. Всё остальное — страх, ожидание, мысли — осталось за закрытой дверью. Эйприл сделала резкий вдох — и одним коротким, точным движением вырвала осколок. Питер вскрикнул, тело его выгнулось, пальцы вцепились в край дивана так, что побелели костяшки. Кровь хлынула сильнее, тёплая и тёмная, моментально заливая её ладони. — Держись, — бросила Эйприл уже на ходу. Она метнулась к сумке, стоявшей у стены, почти опрокинув табурет. Пальцы сами нашли нужный флакон — маленький, из тёмного стекла, с потёртой пробкой. Зелье мгновенного заживления. Последний пузырёк. Эйприл сорвала пробку зубами и тут же вернулась к Питеру. Не медля ни секунды, она щедро плеснула зелье прямо в рану. Жидкость зашипела, соприкоснувшись с кровью, испустив резкий травяной запах с металлической ноткой. Питер застонал — но уже иначе, не от острой боли, а от странного, тянущего ощущения. — Мерлин… — выдохнул он, судорожно втягивая воздух. Эйприл не отрывала взгляда, внимательно следя за каждым изменением. Края раны начали стягиваться, багровый цвет сменялся бледно-розовым, кровь останавливалась, словно кто-то перекрыл кран. Через несколько секунд кожа сомкнулась, оставив после себя лишь тонкий, неровный шрам. Эйприл выпрямилась только тогда, когда убедилась, что опасность миновала. Она медленно выдохнула, чувствуя, как дрожь накрывает запоздало — от кончиков пальцев до плеч. — Готово, — сказала она тихо. — Ты будешь жить. К сожалению или к счастью — решай сам. Питер попытался усмехнуться, но сил хватило лишь на слабую гримасу. — Напомни… — прошептал он, — никогда больше не спорить с тобой. Эйприл бросила окровавленный осколок в металлическую чашу и вытерла руки заклинанием. Только теперь она позволила себе сесть рядом, на край дивана, и на секунду прикрыть глаза. За дверью раздалось нетерпеливое движение. — Всё, — громко сказала она. — Можете заходить. И только тогда напряжение наконец начало отпускать. Эйприл поднялась, взяла металлическую миску с осколком стекла и остатками крови и на секунду задержалась у дивана, ещё раз оглядывая Питера. Тот выглядел уже живее — бледный, растрёпанный, но живой. Этого было достаточно. — Не вставай ближайшие полчаса, — бросила она через плечо. — И если почувствуешь головокружение — сразу зови. Сириус кивнул слишком быстро, Джеймс выдохнул так, будто всё это время держал воздух в лёгких. Эйприл не стала дожидаться ответов. Она вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь, намеренно не до конца — чтобы слышать, если вдруг что-то пойдёт не так. Коридор показался непривычно тихим после напряжённого дыхания и боли. Кухня встретила её тёплым светом и запахом утреннего чая, который так и остался нетронутым. Эйприл поставила миску на стол, взмахнула палочкой — кровь исчезла, металл снова стал чистым, холодным, будто ничего и не было. Осколок она подержала в руке чуть дольше, чем нужно, разглядывая неровные края. Потом опустила его в мусорное заклятие, и стекло рассыпалось в пыль. Эйприл оперлась ладонями о столешницу и закрыла глаза. Из гостиной доносились приглушённые голоса — Сириус что-то говорил вполголоса, Джеймс отвечал, Питер слабо хмыкал. Живые. Вместе. Как всегда после опасности. Она позволила им это — несколько минут без неё, без команд и приказов, просто мародёры, пережившие ещё одну ночь. Эйприл всё-таки вернулась к миске. Не потому, что было нужно — скорее машинально, по привычке доводить всё до конца. Она наполнила раковину водой, взяла осколок и начала промывать его, медленно поворачивая между пальцами. Вода стекала по стеклу тонкими струйками. И вдруг она замерла. Рука застыла над раковиной, дыхание сбилось, будто кто-то резко сжал грудь. Эйприл всмотрелась внимательнее, наклонила осколок к свету. Неровный край. Едва заметный зеленоватый отлив. Мелкие пузырьки внутри, словно застывшие навсегда. — Нет… — прошептала она почти беззвучно. И тут память ударила так ясно, что у неё закружилась голова. Утро. Регулус. Его сухой, отстранённый голос. Магловская деревня, показанная на карте — аккуратные домики, узкие улочки, старая лавка на углу. Разбитая витрина. Он тогда провёл пальцем по воздуху, увеличивая изображение, и сказал, почти мимоходом: «Стекло тут старое. Такое сейчас почти не делают». Эйприл тогда не придала значения. А теперь держала в руках именно его. То же стекло. Тот же оттенок. Даже характерный излом — словно его вырвали из старой, толстой витрины, не предназначенной для современных заклятий. Пальцы непроизвольно сжались, и осколок больно врезался в кожу. Она этого почти не почувствовала. — Питер… — выдохнула она. В голове мгновенно выстроилась цепочка, пугающе ровная. Регулус знал, где будет облава. Знал, что там будет стекло. И Питер оказался ранен именно им — не проклятием, не заклинанием, а самым обычным, магловским осколком. Слишком точное совпадение. Эйприл медленно опустила осколок на край раковины, словно тот мог взорваться. Сердце колотилось так громко, что ей казалось — его слышно в гостиной. За дверью раздался смех. Чей-то голос — кажется, Джеймса. Всё было почти нормально. Почти. Эйприл вытерла руки о полотенце, но взгляд снова и снова возвращался к стеклу. К упрямой, холодной истине, которая начинала вырисовываться, несмотря на всё её нежелание. Если Питер был там, где будет битва… Если стекло — оттуда… Эйприл резко отвернулась от раковины, словно стекло могло смотреть на неё в ответ. Глупости, — попыталась она убедить себя. — Его мог ранить кто угодно. Пожиратели. Паника. Обломки летели повсюду. Она уцепилась за эту мысль, как за спасательный круг, и почти поверила. В бою всегда хаос, всегда что-то идёт не по плану. Осколок — не доказательство. Совпадение. Просто совпадение. Она выпрямилась, сделала глубокий вдох, второй. — Его мог задеть пожиратель, — тихо сказала она вслух, будто звук собственного голоса придавал словам вес. — Или проклятием разбили витрину… да. Но фраза повисла в воздухе пустой и фальшивой. Эйприл замерла, и следующая мысль пришла сама — холодная, ясная, безжалостная. Она ударила сильнее любого заклинания. Питера не должно было быть на этом задании. Она резко вскинула голову. Не «он мог там оказаться». Не «его могли вызвать в последний момент». Не должен. Орден не брал Питера в подобные вылазки. Никогда. Его берегли, отодвигали в тыл, оставляли на связи, на подхвате — но не отправляли в места, где заранее знали, что будет бой. Особенно сегодня. Особенно в этой деревне. Эйприл сжала пальцы в кулаки, ногти впились в ладони. — Чёрт… — прошептала она. Всё внутри неё медленно, мучительно вставало на свои места. Регулус знал. Пожиратели знали. Облава готовилась. А Питер… оказался там. Не случайно. Не по ошибке. Она закрыла глаза, чувствуя, как по спине пробегает холод. Если она сейчас права — значит, всё, во что они верили, всё, что считали безопасным, уже давно треснуло, как та самая витрина. Эйприл медленно выдохнула и выпрямилась. Отмахнуться больше не получалось. Дверь скрипнула тихо, почти осторожно — будто тот, кто открывал её, не хотел быть услышан. Эйприл вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Питер. Он выглядел уже лучше: лицо всё ещё бледное, но глаза — слишком ясные, слишком собранные для человека, который пару минут назад истекал кровью. Рубашка была застёгнута неровно, одна пуговица пропущена, но руки не дрожали. Это было первое, что она заметила. — Питер?.. — её голос прозвучал глухо. — Тебе нельзя вставать. Он закрыл за собой дверь. Медленно. Слишком медленно. — Я знал, что ты поймёшь, — тихо сказал он, не глядя на миску у раковины. — Ты всегда была умной, Эйприл. Умнее, чем следовало. Сердце ухнуло куда-то вниз. Эйприл сделала шаг назад, почти машинально, пальцы нащупали край стола. — Питер… — начала она, и слова сами вырвались наружу, острые, страшные. — Скажи мне одно. Просто скажи правду. Ты— Он поднял палочку. Всё произошло в одно мгновение. — Мне правда жаль, — сказал Питер. Его голос был тихим, почти искренним. — Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Эйприл резко вдохнула, осознавая слишком поздно. — Нет... — Обливейт. Слово ударило, как холодная волна. Мир дёрнулся. Кухня поплыла, будто стекло перед глазами треснуло и пошло мутными кругами. Мысли рассыпались, цепляясь друг за друга, срываясь в пустоту. Регулус. Деревня. Стекло. Разговор утром. Всё вспыхнуло разом — и тут же погасло. Эйприл пошатнулась, ухватилась за стол, но пальцы скользнули. В голове звенела пустота, неприятная, липкая, словно кто-то вычистил комнату, забыв закрыть дверь. Питер опустил палочку. Он смотрел на неё несколько секунд — долго, внимательно, будто запоминал лицо. — Прости, — повторил он уже тише. — Так будет лучше. Эйприл моргнула. Потом ещё раз. — Питер?.. — неуверенно спросила она. — Ты… ты что здесь делаешь? Он натянуто улыбнулся. — Пришёл поблагодарить, — сказал он мягко. — За то, что спасла мне жизнь. Он развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Эйприл осталась стоять на кухне, чувствуя странную, необъяснимую тревогу. Взгляд её скользнул к раковине, к миске… но она так и не поняла, почему сердце вдруг забилось быстрее. Осколок стекла лежал там же. Холодный. Обычный. Ничего не значащий. И только где-то глубоко внутри осталось ощущение потери — будто она только что забыла что-то очень важное.