Someone Else's Dreams

Эшли никогда не врёт. Что в каком-то смысле неправда, потому что ладно, да, да, она иногда врёт. Просто некоторая ложь является частью подросткового репертуара, передаваемого из поколения в поколение: я в порядке, я выспалась, ничего не случилось. Однако это враньё допустимо, потому что она уверена, что если повторять его достаточно часто, то оно превзойдет законы истины и станет правдой. Учителя в школе говорят, что практика совершенствует человека, или что-то вроде того. Так что немного вранья — это нормально, но остается один факт: Эшли Не Врёт своему брату. Врать родителям — это одно. Они старше и меньше тебя понимают. Не говоря уже о том, что трудно врать людям, которые толком с тобой не разговаривают. Имея младшего брата и сестру, Эшли не часто находится в центре внимания родителей. Она достаточно взрослая, чтобы самой себе готовить еду, делать домашнюю работу и чистить зубы два раза в день без всяких напоминаний. Большая часть её разговоров с родителями, это принудительные: доброе утро, передайте пюре, спокойной ночи. Её не расстраивает отсутствие достаточной близости с ними (ладно, возможно, иногда она грустит из-за этого, но обычно только по ночам, когда кажется, что расстраивает всё) — в любом случае, так уж обстоят дела. Недостаток семейных отношений её действительно не беспокоил, потому что у неё был Джош. Джош, который никогда не был слишком занят, чтобы поговорить с ней или найти для неё время. Всё изменилось с тех пор, как он заболел (а может и раньше), потому что теперь у единственного человека, к которому она чувствует себя ближе всего, кажется, постоянно не хватает на неё времени. Он болеет, Эшли, — говорит тихий голос в её голове. — Ему нужно время для себя. Как ты можешь злиться на него за то, что он не находит для тебя времени, если он болеет? Это неправильно, но она не может совладать со своими чувствами. Впрочем, голос в её голове не заботится о рассуждениях. У всех ли людей есть голос, которому нравится находить всё, о чём не хочется думать, и зацикливаться на этом? Эшли не знает. Люди не говорят о таком — ни ей, ни друг другу. В основном ей. Недостаток общего взаимодействия с людьми позволяет легко не врать, но всё это заканчивается в четверг, когда она остается дома из-за болезни. Объявить себя заболевшей было только половиной вранья. Эшли и была в каком-то смысле больна — больна сердцем, из-за чего она чувствовала себя немного больной и в общем плане. Она никогда не знала, что вставать с постели может быть так трудно, и слезы, которые подступают к её глазам, когда она тащится на кухню, чтобы сказать маме, что она не в состоянии идти сегодня в школу, не притворные. Они не лживые, даже если какой-то части её кажется, что она лжёт. Она не заболела, как Джош, которому пришлось обратиться в больницу. Она не заболела, как Эбби каждую весну, когда на Среднем Западе идут дожди. Что бы с ней ни было не так, это не кажется достаточно серьезным, чтобы считаться болезнью, но это реально. Достаточно реально, чтобы даже её младший брат обратил на это внимание. Джордан заходит в её комнату, изо рта пахнет пастой со вкусом жвачки, и совершает свой обычный ритуал, на случай, когда кто-то из семьи болеет или грустит. Он рассказывает анекдот. — Эй, Эшли, почему ведьмы летают на метлах? Она даже не может открыть рот, чтобы заговорить. — Пылесос — это дорого, — он разражается детским смехом, и ей удается натянуто улыбнуться, прежде чем он уходит в школу. В основном она проводит утро в постели, погруженная в свои собственные мысли. В середине дня Эшли становится так одиноко, что она бродит по своему дому, как будто близость к местам, где обычно проводит время её семья, может помочь, как будто из комнат можно впитать остаточную энергию, или можно почувствовать покалывание, статичность, которую выделяют призраки, когда проходишь сквозь них. Однако Эшли боится, что сама может быть призраком. Она сидит на диване в гостиной и притворяется, что её родители, братья и сестра смотрят вместе с ней телевизор. Она спускается в подвал и садится на диван лицом к ударной установке Джоша, закрыв глаза и представляя, как он настраивает барабаны, готовясь сыграть ей что-нибудь ‘совершенно безбашенное’. Этот ритуал не помогает. К тому времени, как Эбигейл и Джордан приезжают на школьном автобусе, Эшли уже заперлась в своей комнате. Её брату и сестре меньше двенадцати, но они прилагают огромные усилия, чтобы позаботиться о ней, сооружая ей гнездышко из одеял в гостиной, чтобы вместе посмотреть телевизор, и даже пытаются приготовить для неё суп в микроволновке, поскольку Джордану не разрешается пользоваться плитой. Они настаивают на том, чтобы она выбрала телеканал, несмотря на то, что пропускают премьерные серии мультиков. Их доброта причиняет боль. Физическую боль, как будто кто-то просунул руку ей в грудь и вонзает ногти в её сердце. Доброта причиняет боль, и именно так она понимает, что всё, что с ней происходит, ненормально. Ей нужна помощь. Ей нужно с кем-то поговорить. Ей нужно поговорить с Джошем, и, словно мысль о его имени его призывает, её телефон вибрирует на журнальном столике. Джордан протягивает его (прилагая усилия, чтобы не залезть в чужие дела хотя бы раз). Это Джош. привет, мама сказала проверить тебя. всё хорошо? (Получено в 15:55) И вот оно. Он прямо спрашивает её, всё ли с ней хорошо, и ответ — громкое фундаментальное НЕТ. В её жизни никогда не было таких моментов, когда она не могла бы довериться своему старшему брату, будь то проблемы с мальчиками в средней школе или проблемы с девочками в девятом классе, будь то о том, как мама и папа уделяют всё свое внимание младшим, или как она боится, что они надеются, что Эбигейл вырастет лучшей дочерью, чем она. Она может доверять Джошу. И всё же она не может ему сказать. Это кажется невозможным, как будто у неё онемели большие пальцы. Она умирает от желания всё рассказать, но ей кажется, что она умрёт, если сделает это. Это замкнутый круг, потому что остаётся лишь один вариант. Она врёт своему брату. Да, всё хорошо. (Отправлено в 16:01) Может, всё, что ей нужно, — это небольшой толчок. Может, ей просто нужно, чтобы Джош видел её насквозь, прижимался к стенам, которые она выстроила вокруг себя (и, Боже, она чувствует себя такой хрупкой, как будто одного короткого сообщения может быть достаточно, чтобы она раскрыла всё, что у неё на душе). Может, ответ Джоша — просто ещё один гвоздь в крышку её гроба. отлично. мне пора, я с другом (Получено в 16:03) — Что случилось? — спрашивает её Джордан со своей стороны гнездышка из одеял. Он слишком молод, чтобы выглядеть таким серьезным, и когда она смотрит на Эбигейл, то видит, что даже самая младшая выглядит чем-то потрясенной. Эшли просто мотает головой, потому что не доверяет своему голосу. — Ты плачешь, — говорит Джордан. Она протягивает руку, чтобы коснуться своих мокрых щек, но ничего не чувствует. Она чувствует онемение. Она смотрит на своего брата и сестру, видит беспокойство и ответственность, которую они несут, заботясь о ней, и она боится. Она боится, что однажды они тоже могут вырасти и оказаться на её месте, и это будет хуже всего. — Ничего такого, — бормочет она, беря пульт. — Давайте лучше посмотрим, какие мультики показывают. — Эй, Эшли, — шепчет Джордан. — Знаешь, почему морковь полезна для зрения? — Не знаю. — Потому что кролики не носят очков. — Забавно, — шепчет она в ответ. Вместо того чтобы рассмеяться, он молча хмурится и снова поворачивается к телевизору. Они смотрят мультики, пока родители не возвращаются домой, после чего Эшли проскальзывает обратно в свою комнату и забирается под одеяло, чтобы избежать их пристальных взглядов.

***

Тайлер предлагает Джошу остаться на ужин, но Джош отказывается. Тайлер говорит, что тогда они могут съездить куда-нибудь поесть, но Джош всё равно отказывается по двум причинам: он чувствует, как подкрадывается его тревога, как страх стоять спиной к открытому шкафу ночью. Как бы ему ни хотелось поужинать с Тайлером, он не может. Тревога делает выбор за него. А также ему кажется, что Тайлер хочет побыть один, но из вежливости не может об этом сказать. Однако Тайлер настаивает на том, чтобы довезти его до дома, и Джош соглашается. Колумбус — большой город, и ему не особо хотелось идти пешком, хотя, пожалуй, он мог бы воспользоваться прогулкой, чтобы привести в порядок свои мысли после сна и их короткого разговора после. — Что это значит? — спросил Джош. — Размытый, — пробормотал Тайлер, расхаживая из угла в угол. — Он пытается залезть мне в голову. — Ты так и не объяснил толком, что это за тип. Что ему нужно? — Я не хочу о нем говорить. Я пока не готов, — лицо Тайлера полностью изменилось, лишившись эмоций и света, словно в ярко освещенной комнате щелкнул выключатель. Когда он говорил, его голос был тихим и спокойным, и это никак не могло утолить любопытство Джоша. На этой ноте сказать особо было нечего. Тайлер нерешительно предложил Джошу поужинать с ним, и после вежливого отказа Джоша они спустились вниз, успешно избежав семьи Джозефа, за исключением младшего мальчика, которому Тайлер безмолвно пригрозил держать рот на замке, пока они совершают побег. Дорога домой проходит в тишине, но Джош не возражает. Ему есть о чем подумать, спокойно листая дневник своих снов, щурясь от быстрого света, который заливает машину, когда они проезжают мимо фонарных столбов, просматривая каждый доступный раздел, который у него есть, о том, кто называет себя Размытым. — Обязательно запиши свой сон, — тихо напоминает Тайлер, когда высаживает Джоша. — Я проведу сегодня дополнительные исследования о снах и сновидениях. Если что-нибудь вспомнишь, напиши мне. — Хорошо, — говорит Джош. — Увидимся завтра в школе. Тайлер кивает головой, рассеянно глядя на тени кустов гардении, посаженных к югу от крыльца. — Увидимся раньше. Доброй ночи. Джош даже не думал об этом. Через несколько часов он заснет, и ему снова придется столкнуться со всем происходящим внутри домика на дереве. Он пытается убедить себя в том же, в чём убеждали его родители, когда он был маленьким и ему снился кошмар: это всего лишь сон, а сны не могут навредить. Однако Джош освоил, что сны могут навредить. Просто потому, что что-то нереально, не значит, что это не может причинить вред. Его семья в гостиной смотрит телевизор, Джордан сидит на коленях у журнального столика и делает домашнее задание. Эшли нигде не видно, скорее всего, она всё ещё не выходит из комнаты из-за болезни. — Как прошел первый день? — спрашивает его отец. — Отлично, — врет Джош. — В холодильнике бефстроганов, — напоминает ему мама. Внезапно Джош понимает, что умирает с голоду. Всё, что он ел сегодня, — это миска каши на завтрак. Он долго думал, обедать ему или нет, и в конце концов решил этого не делать, учитывая, что у него почти нет денег, а от пропуска обеда ещё никто не умирал. Обычно, если у него заканчивались деньги, он просил у родителей дополнительные наличные до зарплаты. Это больше не вариант. Как он и сказал, от пропуска обеда ещё никто не умирал. С набитым до отказа желудком после того, как он съел больше половины остатков еды (и чесночного хлеба — почему его мама не упомянула, что испекла чесночный хлеб? Это просто преступление) он направляется обратно в свою комнату, где планирует делать тяжелую домашнюю работу. Когда он проходит мимо комнаты Эшли, он думает о том, чтобы зайти и узнать, как она себя чувствует. Он прижимает ухо к двери и ничего не слышит. Спит. Он проведает её завтра. После почти трех часов домашней работы по математике (не говоря уже о почти дюжине уроков на ютубе, потому что самостоятельно что-то понять на примерах из учебника просто невозможно) он чувствует, что, возможно, и не завалит последний учебный год в школе. С другой стороны, это только первая четверть. Когда время приближается к полуночи, Джош принимает одну из своих таблеток от тревожности и забирается в постель, поспешно добавляя в молитву просьбу о том, чтобы предстоящий сон не был чересчур детальным и страшным.

***

Джош открывает глаза и видит белую комнату. Кора покалывает его голую спину, пока он сидит, прислонившись к деревянным доскам домика на дереве, и он сжимает колчан, в котором хранятся барабанные палочки. Кто-то хлопает его по плечу. Это маленький Размытый, одетый в пижаму со «Звездными войнами». Его волосы растрепаны, как будто он только что проснулся. — Хорошая маска. Кто ты такой? Маска? Джош протягивает руку и — да, на нём маска. Должно быть, он носил её так долго, что его лицо успело привыкнуть, как, например, когда он носит дома одну из своих кепок, она становятся частью его, и он забывает, что её надевал. Он скидывает маску и смотрит в большие мертвые глаза инопланетянина. — О, это ты, — говорит Размытый. Он выглядит удивленным. — Не думал, что ты вернешься. Можно посмотреть маску? Она довольно крутая. Джош отдает ему маску, чувствуя себя слишком вежливым, чтобы сказать, что он сам не думал, что вернётся (и, возможно, его бы здесь даже не было, если бы у него был выбор). Размытый берет маску, вертит её в руках. Он на секунду натягивает её на голову, а затем срывает, взъерошивая волосы и с беспокойством смотря на Джоша. — Что случилось? — спрашивает он, указывая на грудь Джоша. Когда Джош смотрит вниз, он видит большой рубец в форме грубого креста. Он проводит пальцем по сморщенной ткани и не чувствует под ней стука своего сердца. Иронично, учитывая, что ответственность за это лежит на Размытом. — Не беспокойся, — говорит Джош, хоть и сам немного обеспокоен. Оглядев комнату за ребенком, он замечает, что в углу Размытый устроил маленькое логово из вязаных одеял и одной комковатой подушки. — Ты спал? — Да, — говорит Размытый. — Я устал. Здесь нечем особо заняться. — У тебя всё ещё есть те карточки с покемонами? Лицо Размытого загорается. — Да!

***

Джош специально пытается проиграть, потому что это вежливо, когда соревнуешься с ребенком. Проблема в том, что у Размытого настолько плохо получается сражаться покемонами, что проигрыш становится серьезной задачей. Балансировать между тем, чтобы быть посильно плохим игроком, и тем, чтобы быть явно глупым, не так просто, как это получалось у родителей Джоша, когда он был ребенком и выигрывал все игры. После пятой игры подряд, в которой Размытый выигрывает, ему, кажется, становится скучно. — У тебя есть какие-нибудь ещё карточные игры? — спрашивает Джош. — Нет, — говорит Размытый. — Но у меня есть кое-что другое. Пойдём посмотрим. Мальчик ведет его в угол комнаты, где из пола торчит металлическое кольцо. Он тянет за него изо всех сил, и деревянный люк открывается, широкий настолько, что Джош мог бы сам туда спуститься, согнувшись. То, что у домика на дереве, расположенного в пятнадцати футах от земли, погреб физически невозможен, кажется, совсем не беспокоит ребенка, который проскальзывает в темное отверстие и начинает передавать Джошу припасы. Бумагу. Карандаши. Мелки. Маркеры. Они рисуют, и Джошу становится известен ритуал, которым занимается Размытый. Ребёнок рисует счастливые сцены: морские берега, дома, семьи, смотрящие телевизор, его улыбка меркнет тем больше, чем счастливее выходит рисунок. Закончив, он рвет рисунок на кусочки и кидает их в погреб, шевеля пальцами так, что они падают, словно снег. — Нарисуй себя, — предлагает Джош. Ему никогда не нравилась своя внешность, но, придумывая забавные способы изобразить себя, он всегда чувствовал себя лучше из-за своей кожи. Мальчик тянется за маркерами и берет только два: красный и черный. То, что он рисует, с трудом можно назвать человеком. Это больше напоминает Джошу теневых существ: похожая на привидение безликая фигура, смутно напоминающая детскую, с красными прорезями на месте глаз. — Это совсем не ты, — говорит Джош. — Точь в точь я, — отвечает Размытый, поднося рисунок к лицу, как будто хочет, чтобы Джош сравнил. — Нет, — настаивает Джош. — Ты так не выглядишь. — Иногда мы не те, кем кажемся, — глубокомысленно отвечает мальчик. — И иногда люди недостаточно внимательны. Попробуй присмотреться. — Нет, спасибо. — А что ты рисуешь? — Свои барабаны, — говорит Джош. Он не знает, почему решил нарисовать свою ударную установку — это было первое, что пришло ему на ум. Он не играл уже несколько недель, только когда был на работе или умирал от скуки. Указывая на каждый барабан, он называет их Размытому. — Круто, — говорит Размытый, хлопая глазами. Он явно утомлён, его глаза засыпают, а сам он иногда опасно покачивается, разбрызгивая краски по космическому пейзажу. Чем более расслабляющим становится их рисование, тем больше энтузиазм мальчика угасает, сменяясь на затяжную усталость. — Почему бы тебе снова не пойти спать? — спрашивает Джош. — Мне очень жаль, что я тебя разбудил. — Нет! — говорит Размытый. — Я пока не хочу, чтобы ты уходил. Мне весело. — Ты скоро заснёшь сидя. Я не уйду, можешь прилечь. Нахмурившись, Размытый всё-таки возвращается на своё спальное место. Матраса нет, и его костлявым маленьким бедрам неудобно на полу домика, но он не жалуется, заворачиваясь в одеяло, как гусеница в кокон, перемещаясь на бок, чтобы темными глазами наблюдать, как Джош сидит у стены на другом конце комнаты. — Расскажешь мне сказку? Мне никто не рассказывает. — Какую сказку хочешь послушать? — Со счастливым концом. Они самые лучшие. Джош хмурится, задумываясь. Он постоянно рассказывал сказки своим младшим, когда они были совсем маленькими. Это была одна из особенностей статуса старшего ребенка в семье, и против чего он не возражал. Когда он пытается вспомнить какую-нибудь сказку, которую им рассказывал, на ум не приходит ни одна. Неужели это правда было так давно? В конце концов, ему приходится придумать сказку о домике на дереве и двух маленьких мальчиках, которым приходится сражаться со злыми тенями и злодеями. Он едва проговорил десять минут, когда Размытый полностью отключился, открыв рот и пуская слюни на свою комковатую подушку. И это хорошо, потому что он не был уверен, каков будет конец истории и будет ли он счастливым. Мальчик тихо сопит, и Джош понимает, что клюёт носом даже во сне, погружаясь в мирное состояние медитации. — Джош, — шепчет мальчик. Когда его глаза открываются, прошло уже какое-то время. Младший сидит, плотно закутавшись в одеяло и дрожа. — Я забыл кое-что сказать. Ты должен быть осторожен. — О чём ты? — туманно спрашивает Джош, протирая сухие глаза. — Что-то не так? — Тссс! — мальчик высвобождает палец из-под одеяла, чтобы прижать к губам. — Тише. Он слышит. Он сейчас наверху, спорит с Тем, кто в самом последнем домике, но ты должен тщательно следить за словами, когда он не занят. Он слышит всё. Он слышит насквозь. — Размытый? — шепчет Джош в ответ. Он пялится на закрытый люк в потолке, как будто его имя вслух могло вызвать старшее демоническое существо. Мальчик кивает, тыкая в себя пальцем. — Я знаю, кто забрал твое сердце. Ты должен быть очень осторожен. Очень, очень, очень осторожен. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Ты так хорошо играешь в карты с покемонами. — Тайлер тоже в опасности? — Тайлер всегда в опасности. Опасность следует за ним по пятам. Джош дрожит. Слышать такие ненормальные вещи, произнесённые хрупким, молодым голосом мальчика, кажется чем-то из фильма ужасов. Он видит страх на лице ребенка, и это выражение, для которого он слишком мал. Взгляд младшего устремляется прямо в потолок домика на дереве, глаза расширяются. Он подбирается к художественным принадлежностям, всё ещё лежащим в углу, спотыкаясь о свое одеяло и чуть не ударяясь лбом об пол. Он хватает лист чистой бумаги и синий восковой мелок и быстро пишет. Когда он заканчивает, он поднимает его, чтобы Джош мог увидеть. Кривым детским почерком: ТЫ ДОЛЖЕН УХОДИТЬ. ПРОСЫПАЙСЯ СЕЙЧАС ЖЕ Ребенок кладет бумагу на пол, сохраняя напряженный зрительный контакт, и теперь лихорадочно подчеркивает СЕЙЧАС ЖЕ, один, два, три раза, снова и снова, пока мелок почти не ломается в его маленькой ручке. Джош чувствует, что что-то изменилось в воздухе, что-то в облике Домика на дереве, как будто нечто злое обратило на него свои взоры. Неуверенный, сможет ли он сам проснуться, он прижимает оба кулака к вискам и концентрируется. Прямо перед ним маленький Размытый хватает рисунок барабанов и рвет его на кусочки. Пытаясь не обращать на него внимания, Джош снова сосредотачивается, а затем внезапно выскальзывает из сна. Ощущения: как растянуть мышцу, которую не знал, что способен растягивать, как пошевелить ушами в первый раз после нескольких месяцев безуспешных попыток. В его комнате темно и тихо. Он хватает свой телефон и видит, что от Тайлера нет сообщений, а у него ещё есть несколько часов до утра. Джош поправляет свои подушки. Он не боится, но ему неспокойно. Следующий час он проводит, ворочаясь с боку на бок, не в силах найти удобное положение. В конце концов, он встает пораньше, включает свет на своем столе и берет дневник снов. Открыв чистую страницу, он пишет заголовок жирным шрифтом. РАЗМЫТЫЙ А под ним пишет всё, что знает об этом создании.