Someone Else's Dreams

Особенность плохих дней в том, что они очень часто поначалу кажутся хорошими. У Джоша бывает два вида плохих дней: которые медленно текут и которые трудно распознать, пока не окажешься в самом эпицентре, и которые как гром среди ясного неба и застают его врасплох. Когда солнце наконец встает и его мама стучит костяшками пальцев в дверь его комнаты, он ещё не догадывается, что его ждет один из худших дней в его жизни. У него сильно болят глаза, но он не чувствует усталости. Он достиг полного изнеможения, характеризующегося отсутствием сонливости, и это его устраивает. Последнее, что ему нужно, — это заснуть посреди экзамена по математике. Он потирает веки, щурясь на страницу дневника снов. Он заполнен чернилами, предложений зачеркнуто так много, что не осталось почти ничего для чтения. Если что-то Джош и знает о Размытом, так это то, что он мало что знает о Размытом — за исключением того факта, что он чрезвычайно опасен. Похоже, тайна, окружающая Размытого, останется нетронутой до тех пор, пока Тайлер не решит, что готов о нем рассказать. И, по мнению Джоша, чем раньше это произойдёт, тем лучше. Натягивая свою последнюю чистую школьную форму (ему очень, очень нужно заняться стиркой), он замечает свою ещё более мятую рабочую рубашку. Что-то происходит в его голове, словно загорается свет, и он тянется за телефоном, чтобы снова прослушать голосовую почту. С щемящим чувством в сердце он понимает, что сегодня вечером должен идти на работу, чтобы обсудить документы, которые его начальник должен заполнить в связи с произошедшим инцидентом. — Супер, — бормочет Джош, засовывая телефон в карман. Желудок наполняется тупой болью, и он тащится на кухню, предвкушая свою обычную тарелку хлопьев, потому что у него такое чувство, что хлопья станут единственным светлым моментом его дня. Он вздрагивает от неожиданности, увидев, что Эшли на кухне. Он видит её за пределами комнаты впервые за… что ж, он не помнит. Она ест хлопья на автомате, волосы не расчесаны и безжизненно свисают на плечи. Улыбка, которую она выдает, когда видит его, в основном нарисована так, словно трётся о какую-то сырую рану внутри неё. — Чувствуешь себя лучше? — спрашивает Джош, хватая чистую тарелку из шкафчика. — Намного, — бормочет она, не отрывая глаз от своей ложки. — Где мама? — На второй смене. Вокруг них воцаряется тишина, нарушаемая только приглушенным хрустом хлопьев. Джош не знает, что сказать. Атмосфера кажется неловкой, а с Эшли никогда раньше не было неловко. Он ловит себя на том, что ест быстрее, чем обычно, чтобы выйти из кухни и избавиться от напряжения, и от этой мысли ему становится не по себе. Что бы ни происходило между ними — ему это не нравится. Но он также не знает, как это исправить. — Увидимся, — бормочет он, ставя пустую тарелку в раковину. — Джош! — резко зовет она сразу после того, как он выходит из комнаты. Он заглядывает обратно. Она наконец отрывает взгляд от хлопьев, крепко сжимая ложку в руке, и сосредоточено смотрит на него. Что-то не так, — смутно думает он. — Что такое? Её кулак, сжимающий ложку, расслабляется, и напряжение покидает её. Она угрюмо помешивает хлопья и снова смотрит на них. — Хорошего дня, — говорит она. — Спасибо. Тебе тоже. Воздух на улице становится прохладнее с первым намеком на предстоящую осень. Осень в Огайо прекрасна. Он жалеет, что в Колумбусе так мало деревьев, потому что наблюдать за тем, как листья меняют цвет в зависимости от времени года, — одно из его любимых занятий, даже если они прилипают к тротуару и делают езду на велосипеде опасной. Поскольку у него больше нет велосипеда, проблема решена. На этот раз, когда он замечает Тайлера возле школы, ожидающего, чтобы войти с остальными учениками, он кивает Джошу. Это признание — публичное признание, никак не меньше, когда любой мог проследить за взглядом Тайлера и увидеть, кому именно он кивнул, — заставляет Джоша почувствовать себя хорошо. Уверенно. Он идет к своему шкафчику пружинистой походкой, чувствуя себя немного глупо (это был просто кивок), но всё же уверенно. Постукивание пальца по его плечу вызывает у него дежавю. Это вчерашняя девушка, волосы завиты в мягкие светлые локоны вместо тугого конского хвоста. Её шарф сегодня ярко-красный, красиво контрастирующий с сине-серой школьной формой. Её губы также накрашены красной помадой, что, как Джошу казалось, девушки делают только в кино и на телевидении. — После уроков всё в силе? Мистер Брайант сказал, что не будет закрывать кабинет музыки, чтобы мы могли встретиться там. Джош забыл и об этом. Он чувствует панику, учитывая, что он собирался найти лучший способ научить кого-то читать ноты, держать ритм и играть на колокольчиках, но так и не дошел до этого. Чувство тревоги, клубящееся в животе и туго сжимающее, как змея, напоминает ему, что он не принял таблетку от тревоги перед школой. — Да, хорошо, — говорит Джош, хотя он предпочел бы повырывать все зубы, чем выглядеть глупо перед красивой девушкой, а шансы на это, похоже, растут в геометрической прогрессии. — Увидимся там. — Отлично, — говорит она, и в маленьком промежутке между её передними зубами видно кончик языка, когда она прижимает его к ним. Пытаться быть терпеливым в ожидании урока рисования — всё равно что задерживать дыхание; он терпит минуту, а потом ему кажется, что он умирает. Это просто преступление, ждать целых две перемены, чтобы пообщаться с Тайлером Джозефом (игнорируя тот факт, что до прошлой недели он месяцами лишь смотрел на него). Джош ничего не может поделать с тем, что теперь, когда они вроде как стали друзьями с Тайлером, он хочет видеть его чаще. Друзья часто видятся с друзьями. Это закон дружбы. И после задерживания дыхания весь день, урок рисования похож на глубокий, судорожный вдох. Они размещают холст между собой, но проводят весь урок, обсуждая свои сны, прижавшись головами друг к другу, чтобы мисс Тиг не заметила, что они говорят не об искусстве. Они обмениваются дневниками сновидений, чтобы пролистать записи друг друга. Джош второпях написал об операции на открытом сердце с Размытым во время своей утренней бессонницы, и именно на этих страницах Тайлер задерживается дольше всего. Листая дневник Тайлера, Джош замечает, что в нем вырваны страницы близко к переплету, так чтобы было почти невозможно определить. — Что это? — спрашивает Тайлер, кладя дневник Джоша на стол. В нём открыта страница с описанием Размытого, и она выглядит ещё запутаннее и бессмысленнее при свете дня и люминесцентных ламп кабинета рисования. — О, я просто пытался разобраться в Размытом. Я знаю, что ты пока не хочешь говорить о нем, я просто… хотел посмотреть, что я смогу выяснить сам. Тайлер осторожно закрывает дневник, его лицо серьёзное. — Нет смысла глядеть в пустоту, Джош. Размытый — это ничто. Джош не понимает, кого из них Тайлер пытается убедить больше. В его ушах немного звенит от того, как младший парень произнёс его имя. Это первый раз, когда он сказал его вслух и в реальности? — Если хочешь применить свои детективные навыки, попробуй выяснить, почему мы больше не оказываемся в одних снах так часто, как раньше, — говорит Тайлер, хмурясь. — Прошлой ночью мы не были вместе, но были позапрошлой, но не были позапозапрошлой ночью, а до неё две ночи подряд… я уже начинаю путаться. В общем, это не даёт мне покоя. У Джоша есть теория о том, почему они не всегда оказываются в одном сне, но он предпочел бы быть уверенным, чем ошибаться перед Тайлером, поэтому он просто кивает и пытается сменить тему. — Кстати, о детективных навыках, как прошло твоё вчерашнее расследование? Выяснил что-нибудь полезное? — Вроде того, — говорит Тайлер, начав улыбаться. Он перелистывает свой дневник до самого конца, куда Джош не потрудился заглянуть. Там оказываются страницы, заполненные заметками, похожими на конспекты во время лекций. От одного их вида его рука сочувственно содрогается. — Я тщательнее изучил тему сновидений и сон как состояние в целом, и теперь более чем убежден, что эти сны что-то значат. Он излагает свою теорию, и Джош внимательно слушает, пытаясь уследить за быстрым потоком слов и редкими техническими терминами, которые ему нужно отдельно пояснять. Очевидно, что всем людям снятся сны, даже если они не всегда могут о них вспомнить. Сон состоит из медленной и быстрой фаз, поочередно сменяющих друг друга, и переходя именно в быстрый сон мы начинаем видеть сны. — Фазы сна повторяются несколько раз за ночь, из-за чего теоретически должны сниться разные сны, — говорит Тайлер. — И иногда мне действительно снится больше одного — но мы с тобой никогда не оказывается в нескольких снах за одну ночь. Как будто, как только начинается наш сон, быстрая фаза сна продолжается до тех пор, пока мы не проснемся. Разве это не странно? Учитывая то, с каким тоном это произносит Тайлер, да, это довольно странно. — А что насчет толкования снов? Искал что-нибудь? Младший парень хмурится, закрывая свой дневник. — Не нашел ничего полезного. На многих сайтах написано, что с их помощью можно разгадать любые сны, но наука утверждает, что однозначных значений не существует. Однако есть несколько интересных теорий. Некоторые люди утверждают, что то, что происходит во сне, — это то, что, по мнению мозга, может случиться с тобой в будущем. Как будто мозг пытается подготовить тебя к тому, что может произойти. У Джоша бегут мурашки по коже, и он изо всех сил старается не дрожать. Если его мозг думает, что есть хотя бы малейшая вероятность, что демонический двойник Тайлера Джозефа вырвет его сердце, тогда Джош ещё более запутан, чем раньше. Раздается звонок, и оба парня начинают собирать свои вещи, продолжая разговор. — Собираем информацию после школы? — предлагает Тайлер. — У тебя или у меня — без разницы. — Я не могу, — хмурится Джош. — У меня занятия с одной девушкой. — Какой девушкой? — спрашивает Тайлер. — Я не знаю её — кажется, она чирлидерша. Ей нужна моя помощь по музыке. — Ванесса? Эллисон? София? Она высокая или низкая? Темные или светлые волосы? Держу пари, это София… — Понятия не имею, кто эти люди, но она невысокая и со светлыми волосами. Сегодня на ней шарф, красный, и у неё ещё такой промежуток между… — Вау, слишком много деталей для девушки, имени которой ты даже не знаешь. — Что-то в тоне Тайлера странное. Джош косится на младшего, но его лицо ничего не выражает. У него никогда не получалось понять, о чем кто-то думает или что чувствует (не то что у его сестры, которая, кажется, обладает шестым чувством, какой-то эмпатически-телепатической суперсилой). — Её трудно забыть, — говорит Джош, не подумав и немного более оборонительно, чем ему бы хотелось. — В любом случае, какая разница? — Джош, Тайлер, как бы я ни ценила ваш энтузиазм по отношению к искусству, пришло время покинуть мой класс, — говорит мисс Тиг из передней части кабинета, звуча наполовину шутливо, наполовину заинтересованно от их повышающихся голосов. — Тогда увидимся в понедельник, — бормочет Тайлер, проходя мимо, отодвинув его, и исчезая за дверью класса. Что за перепады настроения у этого парня? Наверное, нужен гений, чтобы разобраться — или Эшли, но Джош ни тот, ни другой. Расправив плечи, он выходит в коридор, направляясь к своему шкафчику, чтобы положить учебники и отправиться на обед.

***

Элиза Тиг сортирует кисти во время обеденного перерыва (веерные и плоские кисти не похожи друг на друга, почему дети всегда ставят их не в те банки?) когда замечает какую-то книжку, забытую на месте пары Дан-Джозеф с предыдущего урока. Это кого-то из них, или кто-то другой оставил? Издалека она принимает это за библиотечную книгу (или, возможно, папку), но когда она обходит класс, то видит, что это блокнот на спирали. Нахмурившись, она открывает его в поисках имени на обложке. Ничего. Её глаза скользят по страницам, заполненным сверху донизу аккуратным, мелким почерком, в поисках хоть какого-нибудь имени. И имя повторяется, но оно явно не владельца блокнота. Чем больше она читает, тем неспокойнее себя чувствует, пока ей не приходится сесть за пустую парту. Пораздумав, она подходит к шкафу для документов в углу. Она нечасто поручает своим ученикам письменную работу, но в начале четверти был проведен тест. Она вытаскивает бумаги и разбрасывает их по своему столу, в середине которого открыт блокнот, и начинает сравнивать образцы почерка, отсеивая учеников одного за другим. Наконец, остается лишь один ученик, и тогда на ум приходит вопрос, отдаваясь в её голове эхом без ответа. Что ей делать?

***

Тревога Джоша достигает полной силы к концу дня, когда он тащится в кабинет музыки. Что, если он худший учитель на свете? Что, если он запутает её ещё больше? Джерри порекомендовал его, и последнее, что он хочет, это подвести своего любимого учителя. Он обдумывает все болезни и несчастные случаи, которые может инсценировать, чтобы избежать этого занятия, когда эта самая девушка появляется рядом с ним из ниоткуда. Она настолько ниже ростом, что ей приходится поднять голову вверх, чтобы улыбнуться. — Готов? — спрашивает она. — Да, — лжет он. — А ты? — Наверно, — пожимает она плечами. — Я немного нервничаю. Что, если из меня действительно плохая ученица? — Я в этом сомневаюсь, — говорит Джош из вежливости. Он совсем ничего не знает об этой девушке — даже не знает её имени (и уже кажется невежливо спрашивать. Он должен был его и так знать? Эта девушка настолько популярна в школе, что её имя должно быть у всех на языке, как Иисус или Тайлер Джозеф?). Более чем вероятно, что она плохая ученица. Зачем ещё ей понадобилось бы репетиторство? Но это оказывается абсолютной неправдой. Она достаточно быстро всё запоминает, изучает нотный стан: расположение и обозначение нот. Ей требуется практика, чтобы научиться понимать размер такта и длительность нот, но по прошествии часа у неё уже достаточно хорошо всё получается, и Джошу срочно нужно идти, если он не хочет опоздать на работу. — Большое спасибо, — говорит она, доставая из сумки листок бумаги, в то время как Джош убирает колокольчики, которые он использовал для наглядной демонстрации. — Ты отличный учитель. И да, возможно Джош и неопытен в общении с противоположным полом, но он не глуп и не слеп. Эта девушка с ним флиртует. На протяжении всего занятия она делала лишние движения, чтобы коснуться его руки или пальцев, не говоря уже о том, что он не замечал, чтобы она хоть раз переставала улыбаться. Когда она отрывает клочок от бумаги и протягивает его Джошу, он старается не улыбаться так широко, как ему хочется. На нём написано имя «София» и её номер телефона. И рядом смайлик. Долбаный смайлик. — Просто на случай, если захочешь отменить встречу, или если тебя не будет в школе, или ещё что, — говорит она, улыбаясь, немного неуверенно изучая его лицо. — Я напишу тебе, когда освобожусь с работы, чтобы у тебя тоже был мой, — говорит он. Её лицо расслабляется, и в животе у него становится тепло, тревожное чувство почти полностью проходит. С Софией легко быть рядом, она из тех людей, которые умеют вести беседу о чём угодно и с кем угодно, включая кирпичную стену по имени Джош Дан. Они расходятся, и Джош чувствует себя хорошо. Он чувствует себя хорошо, пока не сталкивается в коридоре с мисс Тиг. Учитель рисования распустила волосы и разгуливает по школе в одних носках (видимо думая, что подавляющее большинство учеников ушли, и не увидят её голые лодыжки). Она улыбается ему поверх стопки холстов, которые несет в руках, но сразу после этого хмурится. — Эй, Джош, мы можем поговорить? И Джош серьезно опоздает на работу, но он чётко слышит приказной тон в голосе Тиг, поэтому меняет своё направление. Он следует за ней обратно в кабинет рисования, где неловко задерживается перед её столом, не зная, садиться ему или нет. После того, как она оставляет холсты в углу кабинета, она подходит к своему столу и тяжело садится, выглядя обеспокоенной. Она явно хочет сообщить ему что-то плохое, и тревога Джоша возвращается в десятикратном размере: что он мог сделать не так и что она будет с ним делать? Но всё намного хуже, чем он даже мог себе представить, потому что она открывает свой стол, протягивает руку и достает дневник снов Джоша. Во рту пересохло, Джош ничего не может сделать, кроме как молча пялиться. — Это твоя записная книжка? — спрашивает она его. — Да, — говорит он, потому что это и так очевидно. Это читается по его лицу. Джош никогда не умел скрывать свои эмоции, и если выражение его лица отражает хоть малейший ужас, который он испытывает внутри, она знает, что это его дневник, и она знает, что он знает, что это плохо. — Кое-что из написаного серьёзно волнует меня, Джош. — Это личное. Вы не имели права читать. — Я волнуюсь о тебе. О чём ты пишешь? Это истории? Хуже? Что-то происходит дома? Тебя кто-то достаёт на моих занятиях? Может, Тайлер… — Это не Ваше дело, — Джош хватает дневник со стола. Её лицо превращается из взволнованного в шокированное, потому что, ладно, может, Джош и не слишком сдержанно себя повёл, хлопнув рукой по столу, чтобы схватить свой блокнот, но он расстроен и напуган, и он не знает, как много она прочитала, и… — Это мое дело, — тихо говорит она. — Ты написал очень подробные, жестокие вещи о Тайлере Джозефе… — Послушайте, как насчет того, чтобы просто заняться своими делами и оставить меня нафиг в покое. Джош разворачивается и практически выбегает за дверь, чтобы не видеть, какой эффект произведут на неё его слова. Он никогда не говорил так грубо со взрослыми, впрочем, и с кем-либо ещё. Сняв с плеча рюкзак, он засовывает блокнот внутрь, так глубоко, что надеется, что он и всё его содержание навсегда исчезнут. Существуют ли такие рюкзаки для людей? Он игнорирует Тиг, зовущую его по имени, толкает плечом дверь и выходит на солнце. Он точно опоздает на работу.

***

Его гнев, страх и тревога не проходят к тому времени, как он добирается до Гитарного центра. Фактически, он чувствует себя хуже. Его руки дрожат, ладони скользкие, во рту сухо, но он судорожно сглатывает. Нахождение в отделе кадров, пока менеджер просматривает лежащие перед ней документы, только усугубляет ситуацию. Джош чувствует, что он на грани второй полномасштабной панической атаки. Они сидят в тишине так долго, что Джош начинает сомневаться в своём существовании, начинает сомневаться в том, что она видит его или хотя бы знает, что он здесь. Я настоящий, — говорит он себе, впиваясь ногтями в ладони. Укол боли, кажется, притягивает его к земле, как якорь в океане. Он настоящий. Конечно, он настоящий. Словно в подтверждение этого, глава отдела кадров наконец поднимает глаза и улыбается. — Привет, Джош. Нам нужно, чтобы ты заполнил кое-какие документы о том, что произошло в понедельник. Уже чувствуешь себя лучше? — Да, — бормочет Джош. — Хорошо. Я заполнила всё необходимое. Это просто снимает с нас ответственность за… случившееся. Сразу к делу. Она показывает ему места для подписи, инициалов и даты, попутно объясняя всё, что он подписывает, и обещая сделать копии, чтобы он сохранил их у себя в документах. Это занимает не так много времени, как он думал. — И ещё кое что, Джош, но давай сразу проясним, что это не имеет никакого отношения к тому, что произошло в понедельник. — Ладно. — Ты ведь знаешь, что, когда мы перевели тебя сюда, то уже были немного перегружены персоналом. Она продолжает говорить, и постепенно Джош начинает понимать, к чему она клонит. У него начинает звенеть в ушах. Джош уволен. ‘Отпускаем’ — это термин, который она использует, как будто от этого меньше боли, как будто его семья так лучше поймет. Под сокращение в первую очередь попадают работники на полставки, а Джош ещё самый новенький в магазине, и поэтому ему везёт меньше всего. Затем она передаёт ему ещё документы и его последний жалкий чек, урезанный в половину. Спустя час, он освобождает свой шкафчик в комнате отдыха для сотрудников. Как соль на рану, он ещё должен идти домой пешком, чувствуя себя хуже, чем когда-либо. В его голове прокручивается список всех причин, по которым он отчаянно нуждался в этой работе: его телефон, страховка, арендная плата родителям. Эта мысль поражает его, как удар под дых — его родители. Что они будут делать без денег, которые он им отдавал? У него есть немного сбережений, но без пополнения они быстро закончатся. Его мысли настолько громкие, что он добирается до своего дома, как ему кажется, за считанные мгновения. Из окон гостиной и кухни льется теплый свет, уличные фонари вдоль дороги только начинают загораться из-за надвигающейся темноты. Джош пока не хочет заходить в дом — он не готов. Вместо этого он плетется во внутренний дворик и садится там, положив рюкзак с учебниками на колени. Снаружи летают светлячки, мерцая в темноте. Он наблюдает за ними, пока не становится совсем темно, снова и снова задаваясь вопросом: что же мне делать?