Someone Else's Dreams

Джош прижимает ухо к стене в своей спальне. Комната его родителей расположена между его и комнатой Эшли, и стены старые и тонкие. Обычно он улавливает только тихие передвижения или бормотание, но этим вечером разговор настолько накален, что иногда он может разобрать целые слова: Джош, работа и неясное шипение при каждом слове с буквой Ш. Уже за полночь. Все его младшие уже в кроватях, но он бы не удивился, если бы оживленные голоса родителей их разбудили. Джош отчаянно прислушивается. Проведя час в темноте на заднем дворе, став обедом для комаров, он, наконец, собрал воедино скудные остатки своей гордости и вошел в дом, чтобы рассказать своей семье о случившемся. Его родители восприняли всё довольно стойко, хотя и были явно возмущены тем, что с ним так обошлись. Они задали ему миллион вопросов, обмениваясь взглядами и используя свою супружескую телепатию (Джош на 75% уверен, что она существует), чтобы говорить так, чтобы он ничего не понимал. Остаток вечера прошел в напряженной тишине, под скрежет приборов по тарелкам и встревоженные взгляды, которыми обменивались младшие дети. И не без шуток Джордана. — Почему безногий боится разбойников? — спросил он всех. Это были первые слова, произнесенные за столом, и нарушение тишины, казалось, выбило всех из колеи, включая шутника, который выглядел так, словно хотел выхватить слова из воздуха и положить их обратно в рот. — Я не знаю, — устало ответила его мама, когда стало ясно, что больше никто не собирается потакать ребенку. — Почему? — Не может постоять за себя, — тихо закончил Джордан. Никто не посмеялся. И теперь Джош вел себя как последний придурок, отчаянно желая узнать, что происходит в головах его родителей. Стена — слишком большой буфер, чтобы следить за их разговором, какой бы тонкой она ни была. Вместо этого он пробует новую тактику, крадясь к двери своей комнаты. Он поворачивает ручку миллиметр за миллиметром, затаив дыхание, молясь, чтобы, когда он осторожно её откроет, не раздалось ни скрипа, ни скрежета, ни смертельного визга петель. Наконец, он выскальзывает в коридор. Так тихо, что тишина звенит у него в ушах, когда он протискивается через щель в двери рядом со спальней родителей. То, что он видит, чуть не заставляет его закричать. Бледное лицо Эшли смотрит на него снизу вверх, она прислонилась к стене, прижав колени к груди. Она подносит палец к губам. Тссс. И долго ты слушаешь? — спрашивает Джош губами. Что? — отвечает она. Что они говорят? — изображает пантомиму Джош, произнося свои слова так драматично, как только может. Я не умею читать по губам! — жестикулирует она, раздраженно вскидывая руки. Закатив глаза, Джош настойчиво жестом приглашает её за собой в подвал. Они крадутся вниз по ступенькам так тихо, как только могут, Эшли щелкает выключателем в конце лестницы. Прохладный подвал заполнен множеством разных коробок и рождественских украшений, собирающих пыль. Флуоресцентный свет, заливающий помещение, заставляет их щуриться, и, как два магнита, притянутых к железу, независимо от того, как долго они были порознь, они вдвоем идут туда же, что и раньше, — к барабанной установке в углу и потертому диванчику напротив неё. — Долго слушала? Из своей комнаты я разобрал только несколько слов. — Всё плохо, — говорит Эшли. Её глаза красные, но сухие, лицо выглядит пораженным и болезненным. — Они напуганы, но не хотят, чтобы мы знали. Они говорят о кредитах и ипотеке, хотят снова искать вторую работу. Мама сказала, что чувствует себя неудачницей. От услышанного, Джош чувствует себя так же ужасно, как выглядит Эшли. — Они не справляются. Четверо детей — слишком много для них, — бормочет Эшли. Она опускает голову на руки. — Я найду другую работу. Вам не нужно волноваться, — говорит Джош, но, по правде говоря, он сам чертовски волнуется. Осознание того, что его родители чувствуют то же самое, только пугает его ещё больше. Родители должны быть несокрушимы. Они не должны испытывать страха. Мысль о том, что они могут быть просто испуганными взрослыми, заставляет Джоша чувствовать себя ненадежно. — Ты не можешь найти другую работу, — нехарактерно резко говорит Эшли. Она сердито вытирает глаза. — Ты уже потерял одну из-за своей тревожности. Ты недостаточно сильный. Возможно, Джошу было бы не так больно, если бы вместо этого она просто протянула руку и влепила ему пощечину. Его сердце колотится от тревожности и стыда, лицо краснеет. — Ты правда так думаешь? Меня уволили не из-за тревоги. Меня сократили из-за большого количества персонала. — Да конечно, — говорит она со всем язвительным пылом пятнадцатилетней девчонки. Он никогда раньше не видел свою сестру такой сердитой и злобной. — Я не верю в это, и мама с папой тоже. Всё так, как они сказали — ты не можешь о себе позаботиться. Если бы ты просто знал свою меру, может, нам не пришлось бы думать о том, как теперь сохранить дом. Тишина, которая затягивается после её слов, подобна самим словам, и в ней Джош слышит всю правду и то, о чём он надеялся, никогда не будет сказано вслух. Губы Эшли дрожат от гнева, но весь он вытекает из неё в тишине, как воздушный шарик, из которого выпускают воздух. На месте озлобленного подростка — просто испуганная маленькая девочка, но ущерб был уже нанесен. — Рад знать, что вы на самом деле обо мне думаете, — холодно говорит Джош. — Слушай. Я иду спать. И тебе тоже стоит. Уже поздно. — Сегодня суббота, и ты мне не начальник, — бормочет она. Хорошо, что он ей не начальник, потому что прямо сейчас Джош бы отправил её спать без ужина, или забрал её телефон, или заставил бы её написать подробную объяснительную с извинениями, что-то из всех этих банальных наказаний из ситкомов. В реальности же, поскольку он не может её наказать, он хочет причинить ей боль, заставить её почувствовать себя такой же уязвимой и бесполезной, каким она заставила его себя почувствовать. Судя по тому, как она плачет на диванчике, в этом нет нужды. Поэтому вместо того, чтобы успокоить её, Джош уходит, тащась обратно вверх по лестнице в свою спальню. Когда он крадется мимо комнаты своих родителей, оттуда не слышно ни звука. Один в своей комнате, он молча кипит от злости, расхаживая взад-вперёд и желая знать как избавиться от всего гнева, боли и страха, которые отравляют его изнутри, от темных мыслей, плавающих по каналам его мозга и вызывающих тошноту. Без работы, кто ты для своей семьи? — шепчет голос в его голове. — Просто голодный рот. Просто черная дыра, в которую они выбрасывают деньги. Ты бесполезный. Ты мертвый груз. Эшли была права — у них слишком много детей, и ты тот, кто никогда не должен был рождаться. Джош ничего не может сказать в ответ на эти мысли, потому что они правдивы. Он задавал себе эти же вопросы часами ранее, сидя на темном заднем дворе и пытаясь собраться с духом, чтобы зайти внутрь. Их истинность причиняет боль, как тонко заточенные стрелы, выпущенные в слабое основание его черепа. Он жаждет найти способ остановить эти мысли, прекратить всю свою боль, страх и тревогу. И, конечно, такой способ есть. Он стоит на его тумбочке. Он принимает сразу две таблетки и подходит к окну. На улице так темно, что он видит только свое собственное отвратительное отражение, смотрящее на него самого. На мгновение он подумывает о том, чтобы принять целую горсть. Чем сильнее боль, тем больше таблеток. В этом есть определенная привлекательная логика — но Джош никогда бы не смог так поступить со своей семьей. Похороны стоят дорого, и, бог его знает, найдутся ли у них на это деньги. Чувствуя себя жалким, Джош раздевается и забирается в постель. Ему ничего не снится. Когда он просыпается утром, то чувствует себя так, словно вообще не спал. Его кожа кажется слишком тесной, душит его кости. Ему нужно выбраться из своего дома; он здесь тонет, но теперь, когда у него нет работы и велосипеда, идти некуда. Лежа в постели, он прислушивается к тихим звукам своей семьи, бодрствующей и активной за пределами его комнаты. Из-за этого он проснулся? Нет — на тумбочке вибрирует его телефон.

***

Субботним утром Тайлер ставит второй крестик в своем календаре за месяц. Его кровать превратилась в паутину, и он одновременно и паук, и муха; он — собственная жертва и собственный злодей. Неуклюжими руками, липкими от паутины его разума, он чуть не опрокидывает всё содержимое своей тумбочки на пол, когда тянется к верхнему ящику. После отметки, Тайлер меняет календарь на забытую Библию. Скользкую от слоя пыли под его пальцами, он прижимает её к груди. Может, он почувствует присутствие Бога через осмос, потому что ни один другой способ не работает. Взгляд Тайлера привлекает нижний ящик его комода в другом конце комнаты. Задвинутая в его дальний угол коробка из-под обуви, наполненная кучей разного барахла, которое не заинтересовало бы ни одного любопытного члена его семьи. Среди бесполезных памятных предметов, лежит инструмент саморазрушения. Заржавел ли он от окисления, или он такой же чистый и опасный, как в тот день, когда он его спрятал? Тайлер не прикасался к нему с прошлой весны, с тех пор, как с ним произошел несчастный случай, когда он пообещал своим родителям, что больше никогда к нему не притронется. Ложь, — напоминает ему Размытый. Да. Он солгал. Он сказал им, что выбросил лезвие, просто очередная ложь в его репертуаре, очередное звено в кандалах, которые он наматывает на себя каждое утро, очередной выстрел паутины, чтобы пригвоздить его к своей могиле. То, что не на виду, должно легко забываться. Коробки из-под обуви должно быть достаточно, но нет. Вместо этого он осознаёт, что его тянет к ней всё больше и больше. Она зовет его, источает пульсирующий, мрачный ритм, который он чувствует в своих зубах, груди и костях. Воспользуйся им. Ты это заслужил. Может, он и действительно этого заслуживает, но он не хочет. Он не хочет аккуратных линий на своих руках, не хочет жгучей боли, не хочет стыда, который приходит с лезвием. Он не хочет бремени длинных рукавов (Но на улице становится холоднее, Тайлер, уже почти октябрь, это идеальное оправдание…), борьбы за секретность, чувства вины за ложь своей семье, стресса от необходимости скрывать свою отвратительную привычку. Но главное, он не хочет этого, потому что не должен хотеть. Он исцелился. Он исцелён. Исцелённые люди здоровы и не причиняют себе вреда — они не хотят себя наказать. Тайлер нормальный. Тайлер здоров. Он такой, потому что не позволит себе быть другим. Таких слов, как Срыв и Рецидив, нет в лексиконе Тайлера Джозефа. — Пожалуйста, Господи, — молится Тайлер, крепче прижимая Библию. — Пожалуйста, пусть они не появятся в моем лексиконе. Чувствуя себя на грани истерики, он делает несколько глубоких, длинных вдохов и пытается думать. Любимые способы Тайлера для восстановления — это самоанализ и отвлечение внимания. Самоанализ — не то, на что он способен сегодня — ему хочется окутать себя прекрасным оттенком отрицания, большое спасибо, — но отвлечение внимания — жизнеспособный вариант, и на ум приходят сразу две мысли. Его укулеле и Джош Дан. Он решает, что вместо пыли с обувной коробки он вытрет пыль со своей гитары. Он пытался подобрать аккорды и мелодию к стихотворению, которое он написал о море. Может, всю эту депрессию и неуверенность в себе можно использовать в качестве топлива для творчества. Может, именно поэтому Бог был таким удивительным творцом; Он испытывал много боли. Если это так, то у Тайлера достаточно топлива для творческого костра. Поэтому так он и делает, кладет свой блокнот с текстами песен и стихотворениями на кровать и бренчит на укулеле. Чтобы подойти к своей депрессии со всех возможных сторон, он отправляет сообщение Джошу, бросая взгляд на телефон на тумбочке в ожидании ответа. Привет. Как прошло репетиторство? (Отправлено в 9:12) Тайлер ещё многого не понимает в теории музыки. Он слушает самых разнообразных исполнителей, но есть огромная разница между тем, чтобы увлекаться музыкой, и тем, чтобы творить музыку. Некоторые аккорды звучат красиво, но их порядок кажется хаотичным, как когда он пытается писать левой рукой, и все буквы получаются странными и кривыми. Когда его телефон вибрирует на тумбочке, он чуть не выпрыгивает из собственной кожи. хорошо. хотя потом не очень. у нас проблемы с мисс Тиг (Получено в 9:26) Тайлер откладывает укулеле, прикусывая внутреннюю сторону нижней губы. Проблемы? Ему не нравится, как это звучит, и то, как это заставляет его внутренности трястись от беспокойства, как маленькую лодку в океане. Дрожащими пальцами он печатает быстрый ответ. Что за проблемы? (Отправлено в 9:27) она нашла мой дневник снов и думает, что я хочу изобразить из себя чарльза мэнсона, а ты моя жертва. (Получено в 9:31) Он стонет, откидываясь на кровати и бросая телефон экраном на грудь. Тайлер трет глаза ладонями, жалея, что не может стереть последнее сообщение из своего мозга. Почему они были так глупы, что оставили дневник? Как пораженный молнией, он вспоминает, как они подтрунивали друг друга, пока собирали свои учебники. Тайлер устроил Джошу допрос с пристрастием, из-за того, что он обучал какую-то безымянную девчонку, а не спал с ним. Это всё из-за Тайлера. Укол вины в его груди такой же острый, как боль, которую он иногда испытывает в боку, когда слишком долго играет в баскетбол. Что, если с Джошем теперь что-нибудь случится? Что, если его, например, исключат или вроде этого? Она сказала, что будет делать? (Отправлено в 9:32) я не дал ей такого шанса. попросил отвалить от меня и ушел. (Получено в 9:34) После паузы: последнее, что мне сейчас нужно, это чтобы меня отстранили от уроков. (Получено в 9:43) Всё в порядке? (Отправлено в 9:45) не совсем. меня уволили. (Получено в 9:49) Что? Ты шутишь? (Отправлено в 9:50) хотелось бы. пиздец как (Получено в 9:52) Тайлер никогда раньше не слышал (а ещё точнее, не читал), как Джош ругается, и это что-то поселяет у него внутри, что-то близкое к страху, но не совсем тревожное. Ему никогда не приходилось работать, но он представляет, что увольнение похоже на то, как если бы его выгнали из баскетбольной команды, и если это так, то ой. Но это отличная возможность, потому что второй по важности способ Тайлера для восстановления — это отвлечение внимания, а помощь кому-то — идеально помогает отвлечься. Почему тебя уволили? (Отправлено в 9:53) сказали, что у них переизбыток персонала. я знал об этом, но у них уже несколько МЕСЯЦЕВ работает одинаковое количество людей, и это никого не волновало. а родители думают, что это из-за того случая, когда мне вызывали скорую. они искали любой предлог, чтобы от меня избавиться. (Получено в 10:02) Разве это законно? (Отправлено в 10:04) Тайлер почти уверен, что нет, если только этот несчастный случай каким-то образом не произошел по вине Джоша. По какой-то причине ему трудно возлагать какую-либо вину на старшего парня. По какой-то причине он жалеет, что не знает больше о законах, помимо того, что узнал на уроках обществознания в средней школе (спойлер: мало чего). Он хотел бы не быть таким бесполезным. я не знаю. наверно, это не важно. даже если незаконно, у нас нет денег на адвоката и прочее. (Получено в 10:07) Эмпатия всегда была проблемой для Тайлера, потому что казалось, что он чувствует боль окружающих так же остро (если не больше), как и свою собственную. Он ничего не может поделать с тем, что он такой эмоциональный. Его боль всегда кажется второстепенной или допустимой, данностью, как дождь в пасмурную погоду или голубое небо. Боль других людей иногда калечит его, наполовину болью в груди, наполовину чувством вины за собственную никчемность. Прежде чем он успевает ответить, Джош снова ему пишет: можешь приехать? (Получено в 10:08 утра) И ответ — фундаментальное да.

***

Ровно через тридцать минут Тайлер стоит на подъездной дорожке Джоша, машина заведена, он покусывает нежную кожу за губой, не сводя глаз с входной двери. Никаких признаков старшего парня. Проверяя телефон, он не видит новых сообщений. Терпение — не та добродетель, которой был наделен Тайлер, и он вполне уверен, что ожидание — это один из кругов Ада. Где, чёрт возьми, Джош? Что, если он передумал? Это будет первый раз, когда они проведут время вместе вне школы, вне снов и вне кроватей. Тайлер хмурится. Звучит странно в его голове — лучше никогда не произносить этого вслух. Внезапно входная дверь распахивается, появляется Джош, и дыхание Тайлера сбивается. На Джоше облегающие джинсы, которые Тайлер видит только на девушках, когда ездит в торговый центр в городе. На его рубашке на пуговицах и с длинными рукавами какой-то аляпистый цветочный принт, похожий на обивку мебели в доме престарелых. Она отвратительна, и это, безусловно, та причина, по которой Тайлер не может отвести взгляд. Безусловно. Хотя джинсы выглядят неплохо — объективно говоря. Джош садится на пассажирское сиденье, невозмутимо улыбаясь. Тайлер тянется, чтобы выключить кондиционер, потому что у него бегут мурашки по коже, но кондиционер не работает. Странно. Вместо этого младший прибавляет тепла. — Привет, чувак. Я надеюсь, ты голоден, — приветствует Тайлер. — Я умираю с голоду и хочу блинчиков. Любишь завтраки? Джош хмурится. — Если бы я мог, то ел бы завтраки все три раза в день… но у меня нет денег. Мы всё равно можем пойти куда-нибудь, если ты хочешь. Я возьму воды со льдом или ещё чего-нибудь. — Я заплачу, это ведь я тебя приглашаю, — говорит Тайлер. — Ты не обязан… — Серьезно. Считай это платой за то, что тусуешься со мной. Джош усмехается. — Тебе не нужно платить мне за то, чтобы я с тобой тусовался. — Принято, — говорит Тайлер, улыбаясь. — А теперь — блинчики.

***

Так Тайлер и оказывается напротив Джоша Дана, наблюдая, как тот поглощает небольшую стопку блинов. На его собственной тарелке лежат блины высотой почти с него самого, потому что он не шутил, когда сказал, что умирает с голоду. Он посвящает себя тому, чтобы не отрывать глаз от своих блинчиков, разрезая их на квадраты с треугольниками и обмакивая в масло и сироп. Тайлер смотрит в свою тарелку, чтобы не поддаться искушению поднять глаза и взамен посмотреть на Джоша. Потому что второй парень явно на него пялится, что немного льстит и немного раздражает, потому что Тайлер сам предпочел бы пялиться на него, а не наоборот. Он знает, что ему не в чем быть неуверенным в отношении своей внешности (не то чтобы он мог что-то в себе изменить). Тем не менее, он не может не… нервничать под пристальным взглядом Джоша. На что он смотрит? На лице Тайлера сироп? Или усы из молока? Тайлер прочищает горло. — Итак. Как насчёт того, чтобы сжечь за это Гитарный центр? Увольнение. Это такой отстой, чувак. Джош фыркает и, наконец, опускает взгляд на свою недоеденную тарелку. — Быть арестованным за поджог — это, наверное, последнее, что мне сейчас нужно. — Не можешь позволить себе третий привод? — Третий привод? Чел. Меня никогда не арестовывали, — Джош смеётся, высоким, прерывистым звуком, который заставляет Тайлера ухмыльнуться. — Тот коп с урока? Это моя мама вызвала. Она думала, что я пропал. Это новость для Тайлера. Он оставляет вилку на тарелке, чтобы внимательно рассмотреть Джоша через стол, не отвлекаясь на сладкое. — Как она могла забыть, что ты должен быть в школе в понедельник? — Потому что я не должен был быть в школе. Джош рассказывает всё, слова текут у него изо рта, как масло на блинчиках Тайлера. Он рассказывает о своей панической атаке в Гитарном центре, о своём вечере в отделении неотложной помощи и о таблетках, которые ему прописали. Все части головоломки, кажется, встают на свои места, включая больничный браслет, который Тайлер заметил на его комоде во время их первой дневной встречи. Он чувствует себя немного неловко из-за того, что позволил себе поверить в некоторые нелепые слухи, которые распространились о Джоше после инцидента с полицейским (хотя он с радостью вспоминал слух о «побеге из колонии для несовершеннолетних», потому что представлять, как Джош трясётся на поезде через три штата, чтобы попасть в маленькую школу в Колумбусе, было забавно). — Без обид, но это многое объясняет. В тот первый день на уроке ты немного волновался, но потом, в тот день, когда нас назначили партнерами, ты был таким… спокойным или вроде того. — Возможно, это было неправильное слово, потому что Тайлер чувствует себя немного неловко из-за того, что его произнёс. Он прищуривается, глядя на непринужденное выражение лица Джоша. — Ты под этими таблетками сейчас? — Я спокойный? — сияет Джош, и, чёрт возьми, у него такие красивые зубы. Кусочек блинчика соскальзывает с его вилки и исчезает за столом где-то у него на коленях. — Дерьмо. Тайлер смеётся, действительно смеётся до тех пор, пока у него не заболят бока, а глаза не наполнятся слезами. Он не может вспомнить, когда в последний раз так сильно смеялся, за исключением, может, своих снов, и тоже с Джошем. Второй парень двумя пальцами отлепляет кусочек блинчика от своих джинсов, кладет его в рот и слизывает сироп. Смех Тайлера затихает, и он тянется вперед, чтобы сделать глоток воды со льдом, которую официант принес вместе с молоком. — Правило пяти секунд, — объясняет Джош. — Теперь я почти всегда принимаю таблетки. Иначе я был бы встревоженным идиотом. От того, что Джош говорит так о себе, Тайлер чувствует странный приступ боли в груди, как будто он потянул мышцу. Обычные люди должны хорошо относиться к себе и отражать это в своей речи и действиях. Тайлер никогда так не делал — но Тайлер и не был обычным. Ему не нравится беззащитность в заявлении Джоша. Он хочет, чтобы Джош хорошо к себе относился. — Тревога не делает тебя идиотом. — Делает, ведь мне приходится принимать лекарства, чтобы нормально с тобой общаться. — Ты не такой. Поверь мне, — настаивает Тайлер. Джош улыбается, и от этого у Тайлера становится тепло в животе. В изгибе его губ читается товарищество, в уголках глаз — понимание, как будто они делятся секретом, который останется только между ними. Вот в чем особенность Джоша — он честен. Это смелое качество, которым Тайлер не может не восхищаться. Так часто он чувствует себя замкнутым и фальшивым. Потому что ты насекомое. Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь знал, что внутри только кровь и кишки. Нет. Тайлер тоже может быть открытым. Собравшись с духом, он говорит: — Слушай, Джош. Помнишь укулеле, которое ты показывал мне в прошлые выходные? — Ланикай? Ты учился играть? Наверное, у тебя от него саднят пальцы. Я прав? Тайлер знает, что его удивление отражается на лице. Джош копирует его выражение, комично расширяя глаза. Его глаза такие темные, как красное дерево в свете солнца. — Ты знал, что я его купил? — Да. Теперь Тайлеру стыдно, и он нервничает ещё больше. Неужели он действительно думал, что ведет себя незаметно, забегая в Гитарный центр во время обеденного перерыва Джоша? Боже, что, если бы Джош наблюдал за ним через окно в Тако Белл? Это было бы смертельно унизительно. Кто-нибудь уже умирал от позора? Тайлер планирует позже это загуглить. — Извини, что вернулся за ним, когда тебя там не было. Я просто… был очень зол на тебя. — За то, что я сказал, что ты не похож на того, кто сочиняет музыку? Тайлер пожимает плечами, потому что да, именно поэтому он злился, но всё не так просто, как Джош пытается представить. А ещё звучит довольно глупо, если складывать всё в одном коротком предложении. — Наверно, да. — Чувак, я думаю, это так круто, что ты сочиняешь музыку. Всё, что я могу, это сымпровизировать парочку партий на барабанах. Я не умею придумывать или что-то такое. В голосе Джоша безошибочно угадывается искренность. Честность ударяет Тайлера в незащищенное место, и он становится так тронут, что ему хочется заплакать или сделать что-нибудь столь же нелепое, например, обнять Джоша. Его творческая сторона всегда была уязвимой, возможно потому, что это та сторона, которая, по его мнению, важнее всего. В баскетболе есть азарт, ловкость, отточенная годами тренировок, и приятная усталость, которую Тайлер испытывает, когда играет усердно и выкладывается на все сто. В то время как Тайлер всегда был чувствителен к критике, есть что-то гораздо более пугающее в мысли о критике его искусства, в отличие от баскетбольных навыков. Баскетбол — это то, что он может делать; искусство — это то, кто он есть. — Тебе нужно как-нибудь показать мне свои тексты. Сыграть песню или что-нибудь такое, — говорит Джош. Эта идея чуть не заставляет Тайлера громко рассмеяться от нервов. Как уже упоминалось, искусство — это то, кто он есть. Тайлер не уверен, готов ли к тому, чтобы Джош это узнал. Он не уверен, готов ли, чтобы вообще кто-то узнал. — Может, когда-нибудь, — говорит он. — Это личное. — Не тороплю, — так легко отвечает Джош. Он мягко улыбается, с полуприкрытыми глазами. — Так что будем делать потом? Повезёшь меня домой? Тайлер усмехается, мотая головой. Он машет рукой проходящему официанту, требуя счет.

***

Тайлер напевает себе под нос по пути в Гитарный центр. Он ничего не может с этим поделать; он в хорошем настроении. Джош, кажется, тоже, его рука покоится на подлокотнике машины, губы изогнуты в улыбке, но глаза задумчиво смотрят вдаль. Это второй раз, когда Тайлер не испытывает непреодолимой потребности включить радио, находясь в машине, и не нужно быть гением, чтобы понять, что Джош этому причина. Обычно, когда Тайлер в машине (один или со своей семьей), он чувствует себя подавленным тишиной, и как задыхается и тонет в свои собственные мысли. Ему нравится тонуть в музыке. Сейчас он чувствует себя так, словно тонет в Джоше. Джош заставляет его чувствовать себя хорошо. Впервые Тайлер чувствует, что может быть самим собой рядом с другим человеком, и что его не будут за это осуждать. Впервые он чувствует, что кто-то видит его и он даже не отталкивает собой этого человека. Даже если они из разных социальных кругов и не ведут одинаковый образ жизни, Джош — один из самых интересных людей, которых знает Тайлер. Он чувствует близость со старшим парнем, близость, какой он никогда ни с кем не чувствовал, даже со своими братьями и сестрой или друзьями на протяжении многих лет. Да они, блять, живут в одних снах. — Что мы творим? — спрашивает Джош у неба, отстегивая ремень, когда они подъезжают к Гитарному центру. Он щурится от солнечного света, глядя поверх крыши машины на Тайлера. — Мы чокнутые. — Мы клиенты, — говорит Тайлер. — Мне нужен чехол для Ланикай. — Клиенты. Точно. Но на самом деле они просто сеют хаос. Джош приветствует дежурных сотрудников и отмахивается от них, когда они предлагают свою помощь. Вместе они переходят из секции в секцию в магазине, ведя себя как двенадцатилетние дети: поднимают все ползунки на микшерных пультах на максимум, подключают гитары к усилителям и издают на них отвратительные звуки, меняют струны на неправильные места. Это ребячество, и Тайлер невольно наслаждается им. В последний раз, когда он был в Гитарном центре, он прятался от Джоша. Теперь он прячется с Джошем, увиливая от сотрудников и притворяясь, что они ни при чём. Он стоит спиной к Джошу и возится с дождевой флейтой(он любит звук дождя и подумывает о том, чтобы раскошелиться и купить её, чтобы играть в постели, когда не может уснуть. Один этот образ заставляет его посмеяться), когда слышит позади себя стук электронного бас-барабана. Он поворачивается, чтобы показать Джошу дождевую флейту, и видит, что Джоша рядом нет. Он сидит за электронными барабанами, подыгрывая «Enter Sandman», играющей через колонки магазина. Ритм довольно простой, но то, как Джош барабанит, мягко говоря уникально. Он вкладывает в это всё свое тело, голова качается на плечах, ноги подпрыгивают в такт, руки наносят удары. Это удивительный коктейль из безумия и контроля, от которого Тайлеру (и другим посетителям магазина) трудно отвести взгляд. Так или иначе, он не знает, правильно ли Джош играет технически, но это так страстно. Господи, как это страстно. Это почти неприлично — нельзя быть таким открытым, нельзя быть таким искренним. Тайлер чувствует странное шевеление в животе, как когда слишком быстро поднимается на холм на своей машине, и его желудку нужно время, чтобы прийти в себя. Это странно, но он начинает к нему привыкать. Он подумывает о том, чтобы переименовать это ощущение в «Джош», потому что, кроме таких редких поездок на машине, это единственный раз, когда он по-настоящему это чувствует с Джошем. Когда Джош заканчивает, головы, повернувшиеся в его сторону, отворачиваются до того, как он успевает что-либо заметить. Тайлер слегка аплодирует ему, чуть не роняя дождевую флейту, спеша освободить руки. Он пытается изобразить аплодисменты насмешливыми, но, по всей видимости, они кажутся слишком искренними ради его же блага. Беззащитность идёт Джошу, но Тайлер пытается помнить, что она далеко не идёт ему самому. — Когда я предложил поджечь магазин, я говорил это не в прямом смысле, — дразнится он. Джош прищуривается и улыбается, прежде чем заметить дождевую флейту, и момент исчезает.

***

После этого не так легко расставаться с Джошем, как должно быть. Впервые Тайлер хочет позволить себе просто существовать в моменте, наслаждаться этим кусочком дружбы, но его вторая половина кричит от страха. Сближаться с Джошем — значит лишь напрашиваться на боль — ждать когда Джош причинит ему боль, либо когда он неизбежно причинит боль Джошу. Наблюдая, как старший парень вприпрыжку заходит в свой дом (останавливается, чтобы обернуться и, мать твою, помахать рукой. Типа, кто вообще так делает? Видимо, Тайлер, потому что, да, он машет в ответ), Тайлер не может решить, что хуже: причинить боль или принять её. Он не хочет это выяснять. Когда он приезжает домой, он слышит глухой стук, с которым кто-то бросает баскетбольный мяч на площадке на заднем дворе. Это Зак, от него разит спреем от комаров. Он замечает Тайлера и сразу же передает мяч, чтобы тот забросил его из-под кольца. Шуршание сетки приносит удовлетворение, и он невольно предвкушает предстоящий баскетбольный сезон, тренировки к которому начинаются в понедельник. Баскетбол — это общий знаменатель в его жизни, то, к чему он всегда возвращается и в чем всегда может найти утешение. — Где ты был весь день? — спрашивает Зак, пропустив штрафной бросок. Тайлер пасует мяч обратно своему брату на линии. — Гулял с Джошем. — Джош. Что в нём такого? Я никогда не слышал о нем раньше, а теперь ты приводишь его домой и тусуешься с ним целый день. — Зак делает второй бросок, и третий, и четвертый, пока Тайлер пытается проанализировать тон своего младшего брата. — Ты о чём вообще? Он мой друг. — Тайлер пропускает бросок. — Я говорю, что думал, что тебе не нравятся люди, но ты ведешь себя так, как будто… э-э… тебе нравится этот Джош. На, ты кидаешь. — Они меняются местами, и Тайлер делает пять, десять, пятнадцать штрафных бросков подряд, прежде чем пропускает один, и ничего, кроме звона кольца, скрежета сверчков и цикад вдалеке не нарушает тишину. — Я не прав? — нажимает Зак. — В прошлом году ты сказал, что тебе кажется, что ты не испытываешь такие чувства к людям. — Я не знаю, — говорит Тайлер. — На биологии это называли асексуальностью. — Значит, тебе не нравится Джош. Задумавшись, Тайлер пропускает ещё один бросок. Он никогда не думал о своей ориентации, она всегда была просто его частью, как его любовь к Орео и своим каштановым волосам. Его никогда никто не привлекал, ни девушки из команды черлидеров с их обтекаемыми телами, ни парни, перед которыми он раздевался и одевался со средней школы. Он оценивает красоту объективно, так же, как знает, что картины в Метрополитен-музее прекрасны, но это не значит, что он хочет ухаживать за ними или что-то в этом роде, звать на прогулки или покупать им… …завтрак? Ни за что. Что бы это ни было с Джошем — это не свидание. Это была просто встреча двух бро, которые поели блины. Тайлер никогда не испытывал романтического и сексуального интереса ни к одному человеческому существу, никогда, и точка. Тот факт, что он стал ближе к Джошу чем к кому-то за всю свою жизнь (неужели они правда знакомы всего несколько недель?) не имеет значения. Какая разница, насколько он близок с кем-то? — Мне не нравится Джош в этом смысле. Мне никто не нравится, — говорит Тайлер. Он пропускает свой бросок, и ему становится скучно, он отходит от кольца, чтобы усложнить задачу. — Даже если бы нравился, мне было бы все равно. — Я же сказал. Зак отбивает мяч, но не кидает его обратно, предпочитая вместо этого засунуть его под мышку и бросить на брата проницательный взгляд, который слишком похож на мамин. Как, чёрт возьми, Зак это делает? — Тайлер. Ладно. Послушай… иногда ты приводил людей домой. Ребят из команды — ту девушку с уроков естествознания в прошлом году, когда вам задавали групповой проект. Ты никогда не требовал, чтобы я не ставил тебя в неловкое положение перед ними, и ты никогда не бросал на них странные косые взгляды с водительского сиденья. Может, тебе и не нравится Джош в этом смысле, но он другой. Надо быть слепым, чтобы не заметить. — Зак поднимает подол своей футболки, чтобы вытереть лицо. — Ты меня обыграл. Я пошел домой. Не задерживайся долго. Мама готовит курицу по-охотничьи. Он исчез в доме, оставив Тайлера стоять за трехочковой линией, неуклюже держа мяч в руках. Он кидает его и промахивается. Разговоры с младшим братом не должны заставлять его так сильно задумываться. Тайлер решает вообще не думать об этом сейчас, убирая баскетбольный мяч в безопасное место на крыльце, прежде чем последовать за своим братом внутрь.

***

Субботняя и воскресная ночь — для экспериментов, решает Джош. Он начинает быть более уверенным в своей теории, которую проверял: по вечерам, когда он принимает свои таблетки непосредственно перед сном, он не оказывается в одних снах с Тайлером. Обе ночи после приема лекарства перед сном он открывает глаза и видит белые стены первого домика на дереве. Честно? Джош не возражает. Хоть он и скучает по времяпрепровождению с Тайлером, но факт в том, что в их с Тайлером снах всегда происходит нечто ужасное и отчасти травмирующее. Время, проведенное с Размытым, является полной противоположностью. В субботу они играют в шашки (пока он не понимает, что Размытый — настоящий фанат шашек и всегда настаивает на том, чтобы играть красными. У мальчика настоящий талант к стратегии, он срубает все шашки Джоша, проигрывая только четыре своих) и даже в загадки, хотя Размытый любит загадывать странные вещи, которые даже отдаленно не напоминают то, что загадывает Джош. В воскресенье они разрисовывают пальцами безвкусные стены домика и просто разговаривают. Сегодня в доме есть окно без стекол, пропускающее звуки птиц и сверчков. — Я понимаю, почему тебе здесь нравится, — говорит Джош, рисуя себя с розовыми волосами. Он хмурится. Чего-то не хватает. Подумав, он окунает каждый палец в краску разного цвета: указательный — в оранжевый, средний — в желтый, безымянный — в зеленый, мизинец — в синий, а затем проводит ладонью по своей руке на рисунке. Гораздо лучше. — Здесь спокойно и тихо, — соглашается Размытый. Он рисует что-то вроде полок, заполненных коробками разных размеров и цветов. — Здесь намного лучше, чем снаружи. Всё, что снаружи, причиняет боль. По крайней мере, здесь только немногое причиняет боль. — Подожди, пока не станешь подростком, — отвечает Джош. — Поверь мне. Причиняет боль всё. — Надеюсь, что умру до того, как повзрослею, — весело говорит Размытый. — Кажется, быть подростком ужасно. Джош хмурится. Блин, дети такие впечатлительные. Он никогда не знает, как этот Размытый воспримет что-то, а Джош словно всегда говорит ему то, чего не должен. — Это трудно, но оно того стоит. — Разве? Но тебе больше нравится быть здесь, со мной. — Но я бы не остался здесь навсегда. Даже если бы мог. — Ты не можешь, — хвастается Размытый, ухмыляясь. У него на лбу пятно краски, как будто он пытался почесать зуд. — Осталось не так много людей, которые постоянно живут в Домике на дереве. Они умирают. Голубоволосый-Джош и Джош-Растрепанные-Волосы уже исчезли. Джош не знает, кто эти люди. У Размытого есть привычка говорить о том, чего Джош не понимает, и маленький мальчик не часто любит объяснять. Он вытирает палец от краски, прежде чем окунуть его в черную краску и нарисовать себе вьющиеся усы, словно он какой-то злодей 1920-х годов. — Почему они умирают? — Само собой. — Сами по себе. — Ой, да. Сами по себе и из-за Размытого. — Где Размытый сейчас? — спрашивает Джош. — Всё ещё в самом верхнем Домике? — Неееееет, — говорит младший. — Его ещё долго там не будет. Он сейчас в лесу, разговаривает с призраками. Он охотится за сокровищами. — Откуда ты знаешь, где он? — Откуда ты знаешь, где твоя голова? — Она всегда на моих плечах. — Вот именно. Джош перестаёт рисовать, отступает назад и, прищурившись, смотрит на Размытого. Полки и коробки вызывают у него странное ощущение… чего-то. Какое-то французское слово. Не дежавю, потому что он видит это впервые, а одно из других слов с вю. Словно он должен это знать, но картина ему незнакома. — Что ты рисуешь? — Не знаю. Просто из головы. Внезапно Размытый замирает, пальцы останавливаются на полпути к новому мазку на стене. Он застывает, как статуя, черная краска стекает с его вытянутого указательного пальца, собираясь лужицей на полу. Его взгляд направлен на стену, но отстраненный, как будто он смотрит сквозь неё. Вместе с прекращением его движений, наступает ошеломляющая тишина. — Размытый? Ты в порядке? — Джош толкает его локтем, и Размытый даже не вздрагивает, просто продолжает смотреть в стену, сосредоточенно прищурив глаза. — Что-то не так. Что-то не так. Совсем не так. Что не так? — бормочет он себе под нос. — Что-то изменилось. Что-то не так. — Эй, — говорит Джош, кладя руки на плечи Размытого. Он пытается повернуть ребенка, чтобы как-то вывести его из странного транса, но ребенок резко отмахивается от него, как будто прикосновение причиняет боль. На рубашке младшего мальчика размазывается краска от рук Джоша. — Эй. Всё хорошо. Ты в безопасности. — Что-то изменилось… — он вдыхает так сильно, что вся его грудь вздымается, глаза широко раскрыты, как и разинут рот. — В лесу тихо. Входной люк в полу резко распахивается и разлетается на куски. Щепки летят во все стороны, одна царапает щеку Джоша, когда он не успевает вовремя отскочить. Он хватает мальчика за плечи и прижимает к полу, хочет ли младший, чтобы его трогали или нет, но он слабеет и позволяет притянуть себя вниз. Из отверстия появляется голова старшего Размытого. Его лицо безэмоционально, а шея так глубоко окружена синяками, что кажется черной. Джош с мальчиком съеживаются в углу комнаты, наблюдая, как Размытый, покрытый грязью и потом, забирается в дом. Демон смотрит на разломанный люк, и его губы подёргиваются. — Извините, что без стука.