Someone Else's Dreams

Эшли просыпается в последний понедельник сентября со спокойствием на душе. Это была лучшая ночь за последние недели. Даже после того, как она отключила будильник на своем телефоне, она не делает ни малейшей попытки встать; сегодня она не пойдет в школу. Закрыв глаза, она нежится в мягком солнечном свете, льющемся через окно, впитывая его в последний раз. Из другого конца комнаты не доносится ни тихого дыхания, ни шуршания постели, так что Эбигейл, должно быть, уже проснулась и готовится к школе. Эбигейл. Её лицо с легкостью представляется Эшли, но это причиняет боль. Она перестаёт думать. Сегодня нет места для страданий. Больше не будет жалобного плача в комнате, больше не будет ночных хождений по полу, зажимая рот руками, чтобы не закричать и не разбудить свою сестру и семью. Весь хаос исчез из неё. Осталось место только для решительных действий, и вместе с ним пришло спокойствие. На солнце ей легко обрести покой. Часть её может притвориться, что она уже мертва и что, возможно, это и есть та загробная жизнь, которая её ждет. Её христианское воспитание говорит иначе; самоубийство — тяжкий грех, но что насчет мученичества? Разве это не самоубийство, в некотором смысле? Смерть за правое дело? Разве это не вознаграждается — не в почёте? Её смерть — это жертва. Независимо от того, чему она научилась в церкви, Эшли не верит, что Бог накажет её за то, что она пожертвовала собой ради своей семьи. Список с плюсами и минусами её смерти — разорван на кусочки и засунут на дно маленького мусорного ведра у письменного стола. Колонка с плюсами гораздо больше, но главный из них заключается в том, что больше всего пользы своей семье Эшли принесёт мертвой, чем живой. Живая, она — паразит, высасывающий их деньги и тратящий впустую их еду. По крайней мере, мёртвая, она не обуза. Быть обузой — худшее, чем она может быть. Тихий стук в дверь. Когда она отвечает, в промежутке между дверью и косяком появляется лицо её матери. Её мама выглядит старше, постарела слишком рано. Ей приходит в голову, что, возможно, сейчас она видит её в последний раз. Что она подумает, когда найдет тело своей дочери? Будут ли они оплакивать её потерю и молиться за её душу? Решат ли они, что она поступила эгоистично? Она надеется, что нет. — Привет, Эшли. Встаёшь в школу? Она мотает головой. Слезы, которые подступают, естественны. Слезы облегчения. Тревоги. Волнения. Когда она говорит, её голос хриплый: — Мамочка, мне плохо. Губы её матери плотно сжимаются. — Ты уже и так пропустила много дней на прошлой неделе. Что у тебя болит? — Желудок. Я почти не могу сидеть. — Колики? — Это было на прошлой неделе, — слезы текут из уголков её глаз, стекая по переносице и теряясь в волосах. Её мама хмурится, но это её не убеждает. Впервые с тех пор, как она приняла решение о своем плане прошлой ночью, она чувствует страх. Есть так много всего, что может пойти не так, маленькие заминки на дороге, которые могут полностью сбить её с намеченного пути. — Пожалуйста, мамочка. Я пойду завтра, несмотря ни на что. Просто дай мне ещё один день. Мне очень плохо. Её мама вздыхает. — Хорошо, Эшли. Ещё один день. Если к вечеру ничего не изменится, я позвоню врачу, и мы запишем тебя на прием. Договорились? — Договорились. — Поспи ещё, хорошо? Отдохни немного, — она закрывает за собой дверь с тихим щелчком, прежде чем Эшли успевает воззвать к ней со своей любовью. Пока дверь снова не распахивается — но теперь это всего лишь Эбигейл. Она одета в свою маленькую школьную форму, но её волосы всё ещё собраны в пучок и торчат в разные стороны, не расчесанные и спутанные ото сна. Взгляд, который она бросает на Эшли, полон неприкрытой зависти. — Почему именно ты не ходишь в школу, — бормочет она, снимая теннисные туфли. Эшли видит, что сестра забыла надеть носки. Эбигейл подходит к нижнему ящику своего комода и начинает рыться в нем, шумно ища пару. Она достаёт красные. — Не злись на меня, — бормочет Эшли. Эбигейл закатывает глаза, засовывает ноги в носки, а затем влезает в туфли, не развязывая их. — Эй. Давай обнимемся. Эбигейл смотрит на неё широко раскрытыми глазами, как будто Эшли предложила им сбежать и присоединиться к цирку в качестве клоунов. — Ты ведь болеешь? Но она подходит, наклоняется к кровати и обнимает Эшли своими крошечными ручками. На мгновение Эшли даже не нуждается в солнце. Мгновение проходит. Уворачиваясь, Эбигейл неловко, зубасто улыбается и исчезает за дверью спальни, громко закрыв её за собой. Тишина, которая сохраняется после этого, такая же громкая. Какой женщиной вырастет Эбигейл? — задумчиво спрашивает Эшли. Очень хорошей, — воображает она. Она поворачивается обратно на солнечный свет. Эшли спала и просыпалась в этой кровати, сколько себя помнила, глядя в одно и то же окно, и, конечно, изменилось не солнце. Тогда почему всё кажется таким другим? За все эти годы она никогда не находила в нём такого покоя. За все эти годы она никогда не ценила его так, как сейчас. Тепло на её коже проникает глубже, оно касается её костей. Взглянув на время, она прикидывает, что у неё осталось всего несколько часов, прежде чем ей нужно будет приступить к выполнению своего плана. Она вполне могла наслаждаться солнцем, пока есть возможность. Но у каждого плана есть свои недостатки. Её глаза закрываются от тепла, а когда открываются, уже ранний полдень. Солнце больше не светит прямо в окно, но постель намокла от пота. Эшли не нужно смотреть на часы, чтобы понять, что она проспала слишком долго. Вскочив с кровати, она тянется к телефону и тычет пальцем в кнопку «домой», пока экран не загорается. Она уже должна была быть мертва. Сердце колотится, она грызет ноготь, глядя на часы. Хватит ли у неё времени? Неужели теперь слишком поздно? Стоит ли отложить свои планы на другой день? Но ожидание повлечет за собой свои сложности: визит к врачу по поводу проблемы, которой у неё на самом деле нет; больше траты ресурсов своей семьи впустую. Больше времени, чтобы быть полной дрянью и причинять боль тем, кого она любит. Нет, сегодня. Всё должно случиться сегодня. Эшли пытается успокоить свое бешено бьющееся сердце. Она изо всех сил пытается обрести покой, который был у неё раньше, роется в уголках своего сердца и разума и уходит с пустыми руками. Хорошо — ей не нужен покой. Ей просто нужна решимость. Под её подушкой личный дневник и любимая ручка. Прижимая их к груди, она направляется к аптечке в ванной, где хранится её главный способ самоуничтожения. Аккуратно положив дневник на пол, она убирает пузырёк за пузырьком. Ацетаминофен от жара. Ибупрофен от головной боли. Мидол от судорог. Затем золотая жила: прошлогодний гидрокодон её отца от камней в почках, срок годности истек, осталась дюжина таблеток. Для верности она прокрадывается в спальню Джоша. На его тумбочке почти полный пузырёк, но она к нему не прикасается. Джошу они нужны. Внутри тумбочки лежит целая упаковка, всё ещё в коричневом пакете, с которым доктор отправил его домой. Она берет их и добавляет к линии, которую формирует на плоском краю ванны. Ванна — лучшее место для неё. Смерть может быть грязной, но Эшли этого не хочет. Мысль о том, что её семье придется убирать за ней, — худшее, что она может придумать. Она никогда не смогла бы так поступить с ними. Если ей повезет, она надеется, что разложится, и они смогут просто смыть её в канализацию. Рядом с ванной она ставит один, два, три полных стакана воды, которые приносит с кухни; они скрипят о кафельный пол, когда каждый из них занимает свое место. Она беспокоится, что как только начнёт принимать таблетки, уже не не сможет добраться до кухонной раковины (или до раковины в ванной, всего в нескольких шагах от неё, если уж на то пошло). Поскольку делать больше нечего, она берет свой дневник и ручку с того места, куда их положила, и забирается в ванну. Край изогнут и неудобно упирается ей в спину. В смерти нет ничего удобного, Эшли, — говорит она себе. — Лучше привыкни к этому. Прежде чем начать, она открывает таблетки Джоша. Они от тревоги, и она надеется, что их прием вернет ей то чувство, которое было на солнце. Высыпав горсть, она перекатывает их на ладони: они такие крошечные. Легко проглатываются. Она не ведет счет; не хочет себя довести. Вместо этого она фокусируется на воде в стакане, наблюдая, как он становится всё пустее и пустее. Таблетки заканчиваются раньше, чем вода. Затем она начинает писать. Очень важно, чтобы она дала понять своей семье, что в том, что с ней случилось, нет их вины. Важно, чтобы она дала им понять, как сильно она их любит. Она сосредотачивается на их лицах: на нежных глазах её матери, которые могут простить ей всё, на улыбке Джоша, когда он отбивает барабанную дробь, на её отце, Джордане, Эбигейл. Отчасти ей больно о них думать. Она пишет и пишет, даже когда слова начинают плыть по странице, а у неё в голове возникает странное ощущение. В конце концов, страница заполняется целиком. Она не может вспомнить ни слова, но она добавляет про свою любовь и подписывается, хотя мертвое тело в ванне скажет само за себя. Убирая дневник, она опрокидывает почти пустую кружку с водой. Эшли смотрит на выложенные плиткой стены, потому что ей кажется, что они движутся. Дыхание. В её голове раздается звук, громкий и низкий. Это реально, или только внутри неё? Может, всё вместе? В другом конце комнаты открывается окно ванной, и кто-то заползает внутрь. Это кто-то знакомый, но, возможно, последний человек, которого она ожидала бы увидеть. — Тайлер Джозеф, — бормочет она. Он улыбается, широко, как акула. — Почти.

***

Тайлер сидит на краю ванны, засунув ноги внутрь и прижавшись к её собственным. Голова Эшли гудит, как будто в ней полно пчел, а её глазам трудно долго оставаться на одном месте. Когда её взгляд скользит по лицу парня, он пристально смотрит на неё, и этот взгляд вызывает у неё неприятную дрожь. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она. — Разве ты не должен быть в школе? — Школа сейчас не важна, — говорит он, складывая руки вместе, и от черной краски отваливаются крупицы. Голос Тайлера тихий и твердый, очень успокаивающий. Это прямо противоречит его широким, пустым глазам, которые скачут по всему её лицу, как будто он пытается его запомнить. Никто никогда раньше не смотрел на неё так; словно не хочет забывать, как она выглядит. Почему у неё от этого мурашки по коже? — Я здесь, чтобы проводить тебя в загробную жизнь, Эшес. Можно называть тебя Эшес? Это одно из моих любимых слов. — Называй как хочешь, — говорит она. — А как же моя семья? С ними всё будет в порядке? Улыбка Тайлера видна даже сквозь пелену в её глазах. Он говорит медленно, тщательно выговаривая слова. — Я не могу даже выразить, как хорошо позабочусь о твоей драгоценной семье. Эшли кивает, слезы облегчения застилают её ресницы. Услышать, что о её семье позаботятся, — это всё, чего она хотела. — Спасибо. Огромное спасибо. Да. Я готова. — Всё собрала? У тебя есть бумажник, ключи, носки и запасное белье? — Хм? Тайлер вздыхает, закатывая глаза. — Не бери в голову. К сожалению, Эшес, твоя работа здесь ещё не закончена, — он тычет локтем в сторону пузырьков с таблетками на краю ванны. — Мы не можем оставить работу незаконченной, не так ли? Вижу, что тебе трудно. К счастью, я здесь, чтобы помочь. Пожалуйста, не беспокойся о том, чтобы расплатиться со мной; я уверен, что мы сможем найти способ свести счеты позже. Он протягивает Эшли стакан воды, а затем таблетки, по одной за раз. — Мне нужно проглотить ещё? — она чувствует себя очень весело. Всё правда ещё не закончено? Она с трудом выговаривает слова, вытягивая гласные буквы. После попытки повторить в третий раз, Тайлер поднимает руку. — Пожалуйста, прекрати эту отвратительную речь. Я слышу твои мысли. Ты не очень-то похож на ангела, — думает Эшли. Она морщится от вкуса, когда не получается проглотить с первого раза, и таблетки немного растворяются у неё на языке. В общем-то, немного странно думать, что Бог послал ангела в образе Тайлера Джозефа, чтобы сопроводить её в загробную жизнь. Он одет во всё черное. Разве ангелы не должны быть неземными, облаченными в цвета слоновой кости и жемчуга? Тайлер улыбается, его голос притворно радостный. — Знаешь, не очень, блять, вежливо так говорить. Разве твоя мать не учила тебя хорошим манерам или тому, что внешность может быть обманчивой? В конце концов, посмотри на себя: ты маленькая крыса, но я обращаюсь с тобой по-королевски, не так ли? Вот тебе ценный урок, Эшес: думай, прежде чем говорить. Протяни руку — вот ещё таблетки. Ты очень медленная, ты знаешь это? Ты можешь принимать по две за раз? У нас правда очень мало времени. Эшли пытается сделать, как просит Тайлер, но это не так просто, как было сначала. Гидрокодоны крупнее и застревают у неё в горле. Она смотрит на таблетки в своей руке, и изображение плывет: четыре таблетки сжимаются в две, затем увеличиваются в восемь. Когда она поднимает глаза, чтобы показать это Тайлеру, слова застревают у неё в горле. Тот, кто сидит на краю ванны и наблюдает за ней, больше не Тайлер Джозеф. У него человеческая форма, но он сделан из тьмы и дыма, темное пятно, которого не касается свет. Место, где должно быть лицо, пронзают два красных глаза, которые смотрят на неё. Машинально она подносит одну из таблеток ко рту, проглатывает, запивая остатками воды. Это не Тайлер. Тень забирает пустой стакан у неё из рук и заменяет его полным. Его пальцы, слишком длинные и тонкие для её рук, изящно опрокидывают флакон с таблетками в её раскрытую ладонь легким постукиванием. Когда существо говорит, его голос слишком глубок, чтобы быть человеческим, и она чувствует его нутром и костями. — Я и не говорил. Кто ты? — думает она, сжимая таблетки в кулаке. Следующая мысль приходит ей в голову, и в груди у неё щемит от печали и страха. Ты заберешь меня не на Небеса, верно? Она полагает, что гротескное искривление его лица это улыбка. Он поднимает руки, по-детски пожимая плечами, демонстрируя непричастность и безразличие. — Может, и нет. А может, я и есть Путь. Я и есть Истина. Я — Смерть. Твоя Смерть. Пепел к пеплу, прах к праху, и мы все окажемся внизу. Красивые слова, не правда ли? Вижу по твоему лицу, что ты не согласна. Что ж, надеюсь, что даже если они тебе не нравятся, ты можешь их оценить. Из них мощные строфы. Эшли начинает плакать. Её живот болит и скручивается от тошноты. Она протягивает руку с таблетками, чтобы вернуть их. Я не думаю, что хочу принимать ещё. — Ты должна. Подумай о своей семье, Эшес. Ты для них пустая трата места, а место становится всё более ценным товаром. Ты делаешь это ради них, не так ли? Я прочитал твою записку и знаю твои мысли. Ты боишься, что они подумают, что ты поступила эгоистично, покончив с собой, но правда в том, что они будут думать, что ты эгоистична при жизни. У тебя нет выбора. Она пытается вложить таблетки в руку тени, пальцы дрожат. Я больше не хочу этого делать. Я передумала. — Ты не можешь передумать. Я ставлю ультиматум. Ты примешь таблетки и закончишь начатое, или я заберу всех членов твоей семьи, как цветки с лужайки. Я начну с самого младшего и буду продвигаться вверх. Тебе этого хочется? Хочется? — рев существа эхом отражается от плитки и заставляет её уши болеть. Сквозь слезы трудно что-либо разглядеть, а её руки так сильно дрожат, что она даже боится, что выронит все таблетки с ладони, но она этого не делает. Она прижимает открытую ладонь ко рту, раскусывая таблетки зубами. Когда тень снова начинает говорить, она протягивает руку, чтобы провести чернильными пальцами по её спутанным волосам. — Хорошая девочка. Настоящий командный игрок. Зачем? — даже её мысли короткие и тихие, как шепот на фоне ревущего ветра. Тень вздыхает, опрокидывая остатки пузырька в её протянутую руку. — Как ловить рыбу? Руками? Палкой? Нет… на червя. Ты и есть червь, дорогая. Я — червь. Таблетки выскальзывают у неё из пальцев, и она слишком обессилена, чтобы их поднять. Её голова (откинутая на край ванны) едва успевает наклониться вниз как раз вовремя, чтобы её вырвало на колени. Боль в животе не утихает, как и нарастающая тошнота. Голова словно весит тысячу фунтов, она теряет силы и кладёт её снова, надеясь, что больше не будет тошнить. Рядом с ней не-Тайлер продолжает непрерывный поток слов, за которыми ей трудно уследить. Он берет её дневник и начинает листать, смеясь над отрывками, которые он находит забавными. Её тело кажется мокрым; словно она под водой, словно ванна полная, и она погружается в неё. Темнота подкрадывается к краям зрения, и она боится того, что может ждать её там. Её глаза закрываются, чтобы ей не пришлось видеть. — Как срубить дерево? Руками? Нет… убив его сестру. — Тень прерывает свой монолог, поглаживая подбородок. — Знаешь, я не уверен, что эта метафора сработает. Позволь мне… Шум из какого-то неразличимого места выводит её из дремоты. Эшли не понимает, где она находится. Её глаза не могут двигаться. Что она здесь делает? Что-то темное движется рядом с ней, и пузырьки с таблетками сыплются ей на колени, издавая предсмертный треск. Два красных глаза наклоняются, чтобы заглянуть в её глаза, и она чувствует болезненное жжение от щелчка по лбу. После этого всё исчезает, и в следующий раз Эшли просыпается уже в аду.