Someone Else's Dreams

В восемь лет Тайлер Джозеф впервые причиняет себе боль. В школе день кино. Эти дни стали худшими с тех пор, как на уроке показали фильм о том, как люди вырубают тропические леса. Тайлер плакал, и все смеялись над ним — но это была не его вина. Почему больше никто не плакал? Он думал о животных, оставшихся без крова, о маленьких семьях экзотических созданий, чьи жизни разлетелись на кусочки из-за денег, и ему стало так грустно. С тех пор всякий раз, когда идет фильм, другие дети его дразнят. Они идут к учителю, чтобы попросить салфетки, смять их и оставить на столе Тайлера. На случай, если ты снова заплачешь! — говорят они, смеясь, как будто это действительно забавно, только Тайлеру совсем не кажется это смешным. Когда он рассказывает об этом учительнице, ей словно всё равно. Не ябедничай, Тайлер, — говорит она. — Никому не нравятся ябеды. Тайлер учится не ябедничать на мальчиков, которые всегда целятся ему в лицо во время игры в вышибалы, и на девочку рядом с ним, которая вытягивает шею, чтобы списать его ответы во время тестов. Теперь о нём никому нет дела. День кино в школе выпадает на последний день четверти перед зимними каникулами. Никаких домашних заданий и уроков, поэтому родители учеников готовят вкусняшки, которые дети должны принести в школу, чтобы всех угостить. Тайлер ест одно из маминых пирожных, и запивает его банкой апельсиновой газировки, улыбаясь, когда пузырьки щекочут его губы. Фильм, который они смотрят, на самом деле довольно грустный: что-то о мальчике, чьи родители плохо к нему относятся, и его на долгие годы затягивает в настольную игру, а когда он возвращается, большая часть его семьи уже мертва. Когда становится слишком грустно, Тайлер смотрит на свою газировку и пытается придумывать себе веселые истории, чтобы отвлечься. Он не может придумать их много, поэтому снова и снова повторяет одни и те же. Девочка за соседней партой с длинной шеей толкает локтем мальчика рядом с собой. — Тайлер сейчас снова заплачет, — шепчет она достаточно громко, чтобы он услышал. Его лицо краснеет. Он бормочет: — Не заплачу. — Заплачешь. — Я не собираюсь плакать, — но даже когда он произносит это, он чувствует, как его глаза наполняются слезами. Он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Он хочет, чтобы в углу стояла парта для плохих детей, которые вечно болтают во время уроков, чтобы он смог побыть в одиночестве. Звучит идеально, даже несмотря на то, что он всегда ведёт себя хорошо, и его учитель не позволит ему там сидеть. Тайлер проводит большим пальцем по острому краю алюминиевой банки, переливая теплую газировку внутри, чтобы отвлечься. Дети шепчутся ещё больше, время от времени смеясь, но Тайлер пытается отгородиться от них. Его мама говорит, что он не должен обращать внимания на хулиганов, и вскоре им надоест придираться. Но это так тяжело, и в то же время так обидно. Со временем им действительно становится скучно, и они возвращаются к фильму, но Тайлер не может позволить себе даже поднять голову на экран. Он до боли прижимает большой палец к острому алюминию, убирает его, чтобы посмотреть, как исчезает отметина на коже. Он повторяет это сильнее, и времени, чтобы отметина исчезла, требуется больше. Его разум находится за миллион миль отсюда, задаваясь вопросами, для которых он ещё слишком мал: почему он такой, какой он есть, почему никто из других детей не плачет и их не дразнят так, как его, почему, когда дети раздают приглашения на свои дни рождения, они всегда пропускают его (и почему когда он сам раздал приглашения, никто не пришел), почему учительница не обращает внимания на его поднятую руку во время урока или почему она вздыхает, когда видит, что он подходит к ней за помощью. Иногда он хочет, чтобы можно было собрать все свои плохие стороны, засунуть их в коробку, и спрятать на самую высокую полку. Тайлер настолько погружен в свои мысли, что не сразу замечает, как алюминий рассекает его кожу. Резкая боль заставляет его отпрянуть. Подушечка большого пальца порезана, и кровь сочится в его апельсиновую газировку. Это зрелище вызывает у него тревогу, сердце трепещет в груди, как крылья колибри — он сделал что-то очень неправильное. Он в беде. — Тайлер истекает кровью! — кричит кто-то ему в ухо. Он в ужасе смотрит на девочку с шеей жирафа, чувствуя, как вся кровь отливает от его лица до большого пальца, а рука становится скользкой. Начинается бурная деятельность: дети вскакивают со своих парт и толкают друг друга, чтобы рассмотреть поближе, высокая фигура учителя проскальзывает сквозь толпу и нежно хватает его за запястье, чтобы поднять его и осмотреть большой палец. Она хватает горсть неиспользованных салфеток, оставленных на его столе другими учениками, и прижимает её к раненому пальцу. — Ты в порядке, Тайлер? — спрашивает она. — Ого, — шепчет ребенок. — Тебе больно? — спрашивает кто-то. — Что случилось? Голова Тайлера слегка кружится, рот открывается и закрывается. Разве он не в беде? — Не… не очень больно, — неуверенно говорит он. — Круто. — Ладно, возвращайтесь на свои места. Кто-то может отвести Тайлера к медсестре? Голова Тайлера опускается. Никто не захочет с ним идти. Он потеряет сознание на полпути к медсестре, и никто не будет искать его ещё много часов! Но, к его удивлению, по всему классу раздаются голоса, добровольцы пытаются перекричать друг друга, чтобы их услышали и выбрали. Он словно во сне. Мальчик, который идет с ним, — один из тех, кто обычно забрасывает его лицо тупыми предметами во время физкультуры, но теперь он сопровождает Тайлера, как телохранитель, время от времени прося Тайлера убрать салфетки и показать его рану. Тайлер делает это с радостью. В кабинете медсестры мальчик сидит с ним на пластиковом стуле, пока пожилая женщина обрабатывает и перевязывает его большой палец, ведя непринужденную беседу. Мальчику не нужно ждать, но он всё равно ждет, и впервые Тайлер чувствует себя в компании. Он чувствует, каково это — находиться рядом с кем-то, кто этого хочет — кому это нравится. И всякий раз, когда другой мальчик смеётся (иногда даже над тем, что произносит Тайлер!), Тайлер совсем не чувствует боли в пальце.

***

Это не стало залогом популярности, но дети оставили его в покое. Он возвращается с зимних каникул со шрамом на большом пальце, и все восхищенно шумят, когда он его показывает. В средней школе он подрастает ещё на несколько дюймов и присоединяется к баскетбольной команде. И у него неплохо получается. Его родители настолько удивлены (и, пожалуй, испытывают облегчение от того, что он проявляет интерес к школьным занятиям и что старые, мрачные дни его школьных лет остались позади), что заливают бетонную баскетбольную площадку на заднем дворе. Тайлер проводит на ней всё свободное время, тренируясь каждый вечер, и не давая себе отдохнуть, пока не закинет сотню мячей. Потому что быть в баскетбольной команде? Это залог успеха. Однако Тайлеру ничего не даётся легко, и с его новым интересом к баскетболу появляется ещё больше интересов. Ему очень нравятся стихи, которые они читают в классе: о тихих заснеженных лесах и о розах, растущих сквозь асфальт. В силе слов, собранных в строфы, есть что-то такое, что трогает его так, как никогда раньше. Когда его приглашают на вечеринку по случаю тринадцатилетия Челси Зиглер, он пишет ей стихотворение вместо того, чтобы купить подарок. Когда он отдает его ей, она тупо переводит взгляд с листа бумаги на его пустые руки. Это всё? — спрашивает она, и он засовывает руки в карманы своих шорт, чувствуя себя глупо. Празднование дня рождения включает в себя плавание в бассейне Челси (подземном и с подогревом, просто жесть), пиццу и кока-колу, которые купили её родители, и игры. В бутылочку. Около дюжины детей, пришедших на вечеринку Челси, собираются в гостевом доме, где планируют остаться на ночь все девочки, когда мальчики уйдут. Тайлеру неловко присоединяться к их кругу, но он же не может уйти просто так, верно? Все дети подумают, что он трус или вроде того. Не нужно быть гением, чтобы понять, что в Тайлере есть что-то странное, когда речь заходит о сексе. Большинство его друзей достаточно часто говорят о нём, или о девушках, которых они целовали, или о том, на какой они уже базе. Тайлер слушает их истории и просто чувствует себя неуютно. Почему он должен хотеть совать свой язык в чужой рот? Почему он должен хотеть прикоснуться к чьим-то половым органам или кого-то должен делать то же самое с ним? Когда он пытается представить это на некоторых знакомых девочках и мальчиках, ему кажется это совершенно неприятным. Неправильным. Тайлер чувствует себя неправильным, но он не хочет, чтобы кто-то знал, потому что это точно не принесёт успеха или популярности. Вместо этого он тихо сидит в кругу, потеет и ковыряет болезненный заусенец. Боль удерживает его на земле, отвлекает. Он тянет и тянет, пока кровь не начинает просачиваться и капать, а потом кто-то зовет его по имени, потому что бутылочка показывает на него. Он даже не хочет поднимать глаза. Девочка, которую он должен поцеловать, смотрит на него — все смотрят. Их взгляды давят на него, удерживая на месте. — Давай, Тайлер, — говорит кто-то. — Я не хочу, — говорит он, не подумав. Девочка выглядит обиженной, и он чувствует себя чертовым идиотом из-за того, что открыл свой большой рот. — Нет, дело не в тебе… — Что я вам говорила? — говорит Челси всем собравшимся. — Тайлер гей. — Что? — Да ладно. Наверно, всё не так плохо. Хотя? Ты пишешь стихи, поешь в хоре, не хочешь целовать Элли. Два плюс два равно четыре, Тай. — Я не гей, — говорит Тайлер. — Ага, — говорит Челси, закатывая глаза. — Конечно. Ну, почему бы тебе тогда просто не посидеть в стороне? — Почему? — спрашивает Тайлер, рывком вставая. — У меня есть идея получше. Я ухожу домой. — Хорошо, — бормочет мальчик с другого конца круга. — Без обид, Тайлер, но я правда не хочу играть в бутылочку с педиком. — Иди нахуй, — хладнокровно говорит Тайлер, впервые в жизни использовав ругательство по отношению к одному из своих сверстников. Он натягивает шорты поверх влажных плавок и убирается прочь, впадая в гнев. Тайлеру не нравятся мальчики. Тайлеру не нравятся девочки. Больше всего Тайлеру не нравится, когда люди делают предположения о его ориентации. Он даже сам её не понимает, и если для них это нормально не знать, кем они хотят стать, когда вырастут, то почему это не нормально, что Тайлер не совсем знает, кто он прямо сейчас? Но его ноги будто не позволяют ему уйти от гостевого дома. Целую минуту он топчется на улице, чувствуя себя куском железа, зажатым между двумя конкурирующими магнитами. С колотящимся сердцем он возвращается внутрь. Все дети поворачиваются к двери и испуганно смотрят на него, как будто ожидая, что он набросится на них или что-то в этом роде. — Могу я поговорить с Элли на улице? — Наверно, — бормочет она. Они стоят снаружи в душной жаре Среднего Запада. Она скрещивает руки на своей почти плоской груди и переминается с ноги на ногу. Она не самая красивая девочка, с которой он учится в школе, но Тайлер знает, что она одна из самых добрых. Он подслушал, как она говорила, что носит с собой запасные карандаши на случай, если они кому-нибудь понадобятся. Доброта прекраснее всего на свете — и он обидел её. — Извини, что я так отреагировал, — говорит он. Её лицо краснеет. Она пожимает плечами. — Всё в порядке. — Нет, — настаивает он. — Я повёл себя, типа, очень грубо. Это было неправильно. — Хорошо. Тишина. — Ты правда гей? — её лицо становится ещё краснее, когда она спрашивает, скрывая россыпь веснушек на носу. — В смысле… мне всё равно, если да, и всё такое. — Я не гей, — говорит Тайлер. Её плечи с облегчением опускаются. Её улыбка вызывает у него тошноту, и он понимает, что, возможно, она не так добра, как он думал. — Ой. Хорошо. Так ты поцелуешь меня или как? — Хм? — Разве ты не за этим вернулся? Тогда зачем ты вытащил меня на улицу? — она вдруг выглядит неуверенной, прищурившись на него, как будто хочет убедиться, что он действительно не гей. Это давление ощутимо, сила изнутри, которая вдавливает его глазные яблоки внутрь и почти заставляет его проглотить язык. Что он может сделать? Отказаться её поцеловать? Он не может. Оцепенев, он наклоняется вперед и касается её щеки (так делают в кино, хотя в реальной жизни это кажется неловким) и прижимается губами к её губам. Некомфортно находиться так близко к её личному пространству — когда она так близко к его. Он чувствует, как её дыхание смешивается с его собственным. Её губы теплые, потрескавшиеся. Она двигает ими в каком-то странном танце, и он пытается не отставать, чувствуя, что его сейчас стошнит, чувствуя, что он предает себя. Чувствуя себя мерзко из-за того, что делает это, только чтобы она и все остальные от него отстали. Он останавливается, когда она приоткрывает рот, словно пытается украсть дыхание из его легких. Отстраняясь, он закрывает рот рукой, как будто отгораживаясь от неё физически. — Спасибо, — бормочет он, потому что это кажется вежливым. — Обращайся, — выдыхает она. Он разворачивается и быстро уходит. Его сердце колотится в груди, пот стекает в глаза. Солнце зашло, и должно было стать прохладнее, но жар, кажется, исходит откуда-то изнутри, сжигая его. Всю дорогу домой его зрение то появляется, то исчезает, и всё, по чему он может ориентироваться, это яркие уличные фонари в темноте. Когда он подходит к своему дому, его сердце колотится так быстро, что у него болит грудь, и он в середине своей первой панической атаки. Не понимая, что с ним происходит, он сидит на баскетбольной площадке, плачет и переживает её в одиночестве. Вопреки тому, что он чувствует, он не умирает. Уже очень поздно, когда он наконец заходит внутрь, его руки и ноги искусаны комарами. Он идет прямо в свою комнату и находит учебник по биологии, пролистывая его. В главе о репродукции есть термин, нашедший отклик в его душе, когда он услышал его на уроке в начале года, и он хочет прочитать его снова. Тайлер проводит пальцем по отрывку, пока читает. Биология человеческой сексуальности. Это аннотация — самая маленькая аннотация, аннотация аннотации, на самом деле — о человеческой сексуальности. Есть гетеросексуальность и гомосексуальность, о которых все знают, но есть и другие термины, которые не так лаконичны. Бисексуальность — а затем то, что задело за живое: асексуальность. О ней написано меньше всего информации, только самое простое определение. И несмотря на отклик в его душе, это не приносит никакого комфорта. Тайлер закрывает учебник и отодвигает его от себя, поклявшись никогда больше не возвращаться к этой главе.

***

Старшая школа в корне отличается от других школьных лет. Он в баскетбольной команде, и у него всё хорошо. Начиная с того, что он нравится людям, и заканчивая тем, что никто не придирается к его ориентации, потому что каждый школьный бал он приглашает девушек на танцы (— Мы же друзья, верно?). Когда кто-то спрашивает, почему у него нет девушки, он просто пожимает плечами. Наверно, я просто ещё не нагулялся, — лжет он. Его тошнит от того, что он использует девушек в качестве пешек. Его тошнит от того, что он сам использует себя как пешку. Как будто он товар, продающий себя по дешевке только для того, чтобы оставаться востребованным. В последнее время он делает это чаще: продаётся. Тайлер ловит себя на том, что создает себе личность, которой он становится в течение дня. Подобно маске, которую он надевает, когда ступает на территорию школы, он превращается в кого-то нового: Тайлера Джозефа, звезду баскетбола, популярного, с хорошими оценками, среднего во всех остальных отношениях. Единственное время, когда он позволяет себе взять карандаш и писать, — это поздние ночи, когда слова накапливаются в его голове, как растущее давление вдоль разломов перед землетрясением. Тайлер не позволяет себе посещать какие-либо уроки письма, и ближе всего он оказывается к поэтическому клубу, когда проходит мимо него по пути на тренировку. Тайлер воспринимает селфхарм как развлечение. Это требует определенного творческого подхода, считает он. И азарта. Иногда он до ссадин бьет костяшками пальцев о деревянную раму кровати. Он выходит под палящее солнце без солнцезащитного крема, чтобы сгореть и потом царапать пальцами нежную кожу. Он держит руки над ароматическими свечами, которые зажигает его мама, пока боль не становится такой сильной, что он не может её выносить. Наносить порезы — его любимое занятие. Для этого можно использовать так много всего: кухонные ножи и продукты из ванной, пластиковые бритвы, которые он разламывает, когда остаётся дома один и никто не может услышать. Тайлер оставляет следы на всех частях тела, до которых можно дотянуться и прикрыть, проводит пальцами по приподнятой коже и корочкам, когда пытается заснуть по ночам. Хотя Тайлер причинял себе боль в течение многих лет (и первый раз был прекрасным, даже изменившим жизнь), его мотивы изменились. В этом нет настоящего удовольствия — как оно может быть в чем-то, что причиняет ему боль? Однако это приносит спокойствие. Тайлер — очень Плохой Человек, и он не может понять, почему он всем нравится. Он жаждет их доброты, но чувствует, что не заслуживает её. Селфхарм — это его способ наказать себя за свои ошибки и слабости: даже если никто другой этого не сделает. Как и большинство альтер-эго, его становится всё труднее и труднее поддерживать. Тайлер рассчитывает, что сможет быть в маске каждый вечер, приходя домой из школы, но всё рушится, когда его мама находит сборник стихов во время уборки в его комнате и отпускает шутку по этому поводу за ужином. С одной стороны он знает, что она всего лишь шутит, беззаботно поддразнивает. С другой стороны, голос из глубины его головы, который становился всё громче с раннего детства, шепчет, что, возможно, они бы не хотели, чтобы он снимал эту маску в конце дня. Поэтому он старается не снимать. Он больше не пишет стихов в своей комнате, только играет в баскетбол по вечерам (он уже может забрасывать почти по триста мячей за раз). Он с головой уходит в то, чтобы быть лучшим братом и лучшим сыном: бесконечные хлопоты по дому, помощь своим братьям и сестре с домашними заданиями и изнурительная работа над последними несколькими предметами, по которым он никогда до этого не получал пятерки. Сначала, он начинает снимать эту маску только по ночам, когда остается один в своей кровати, но через какое-то время перестает доверять даже этому. Он начинает носить её постоянно: в своей комнате в одиночестве, когда принимает душ, во время просмотра телевизора. И чем чаще он становился своей альтернативной личностью, тем должно было стать проще, но всё наоборот. На его плечи ложится огромное давление, порой угрожая его задушить. Единственное время, когда он может быть самим собой, это во время панических атак, когда он пытается заснуть, и его это просто бесит. Почему он не родился таким, как этот Тайлер? Почему это не может стать второй натурой, как дыхание, моргание и молоко перед хлопьями? На уроке химии Тайлер узнает о точках плавления и кипения различных веществ, но на психологии никто не учит его о предельных точках людей. Это гораздо менее точная наука и гораздо более пугающая. Предельная точка для Тайлера наступает в прохладный дождливый весенний день. Ничего провоцирующего не происходит. Это похоже на тихое кипение воды или медленное застывание льда: постепенное усилие, применяемое неуклонно в течение долгого времени, пока молекулы его мозга, кажется, не разрушаются. Он пропускает почти три четверти своих бросков на тренировке по баскетболу, и тренер рано отправляет его домой с инструкциями. Ты сам не свой, Джозеф, — говорит тренер. — Возьми себя в руки. Завтра двойная тренировка. Тайлер идет домой под дождем, такой голодный, что чувствует, как в горле у него что-то сжимается, как будто он вот-вот заплачет. Неужели он снова забыл поесть? Он уверен, что съел немного вафель перед тем, как выйти из дома этим утром — но, возможно, это было вчера. Легкий, туманный дождь смешивается с его потом и щиплет глаза. Он приходит в пустой дом. Его мозг в тумане, облака его разума низко нависают над землей, когда он тащится вверх по лестнице, чтобы принять душ. Тайлер не осознаёт, насколько неистово он дышит, пока не смотрит в зеркало в ванной, стекло запотевает от жара. Я умираю, — думает он, щурясь. Его отражение выглядит странно: линия носа, изгиб губ, блеск в глазах. Нет никаких признаков того, что что-то не так или отличается, но он не может избавиться от ощущения, что это не он. Что бы ни смотрело на него в зеркале — это не он сам. Что бы ни смотрело на него, оно должно быть уничтожено. Он ударяет зеркало кулаком. Оно трескается, но не разбивается, поэтому он бьет по нему снова, и снова, и снова, пока осколки стекла дождем не сыпятся в раковину и на пол — но теперь он боится ещё больше. Теперь, когда он этого не видит, он боится, что сам этим стал. Разбить зеркало недостаточно. Он должен разбить себя. Тайлер перебирает осколки зеркала в поисках самого острого, и начинает оставлять большие порезы, продвигаясь вверх от узких запястий, пока не заканчивается место. Кровь выглядит нормальной (Боже, Тайлер, что он натворил, пожалуйста, хватит, этого достаточно), но его не одурачить. Внутри него есть зло, и это зло должно быть выпущено на свободу. Он не чувствует боли до тех пор, пока обе руки не покрываются ранами. У него кружится голова, и он весь в собственной крови, поэтому он заходит в душ в одежде и обуви, садится на пол и прислоняется спиной к кафелю. Жара удушает, но его разум и так задыхается. Его порезы щиплет от воды, и внезапно он чувствует боль. Боль по всем рукам, боль в сердце и всюду. Раздается хруст стекла, и он поворачивается, замечая Зака, стоящего в дверном проеме с зеркалом под ногами. — Несчастный случай, — говорит Тайлер. — Наверно, нужно позвать маму. Он заливается слезами и всё ещё плачет, когда Зак возвращается — откуда? Звонил их матери? Вызывал скорую? Заку приходится зайти под грёбаный душ, намочив школьную форму, чтобы вытащить Тайлера, и он цепляется за своего младшего брата, как будто они поменялись ролями, плача горькими слезами, пока его сердце не цепенеет. Они заматывают руки Тайлера в полотенца и слушают, как вода в душе бьется о кафельный пол, шум заполняет всё крошечное пространство, не оставляя места для разговоров. Это не останавливает Зака, который наклоняется, чтобы крикнуть Тайлеру на ухо: Зачем? И всё, что Тайлер может сделать, это пожать плечами, слишком слабый для слов.

***

Тайлер закатывает рукава, чтобы показать Джошу. Старшему приходится прищуриться в тусклом свете лампы, чтобы увидеть слабые фиолетовые линии, которые омрачают загорелую кожу Тайлера. — Всё оказалось не так плохо, как выглядело. Только один пришлось зашивать. Остальные заклеили и закрыли пластырями-бабочками, знаешь такие? Джош ничего не говорит. — Я провел какое-то время на третьем этаже, где сейчас твоя сестра. И потом ещё неделю в реабилитационном центре в Вестервилле, чтобы никто в Колумбусе не узнал. Я пообещал родителям, что больше никогда… больше никогда не буду этого делать, но они всё равно заставили меня пойти на терапию. Хотя терапия была действительно замечательной. Совсем не такая, какой многие её представляют. Мой психотерапевт разрешил мне называть его просто Купер. Он очень хорошо справлялся со своей работой; безумно умный и очень чуткий. Я рассказал ему всё, то, чего никогда никому раньше не рассказывал. — Тайлер делает паузу, проводя большим пальцем по линиям на своем запястье. — Никому до тебя. — А Эшли? — И Эшли. Ну, я сказал ей немного — просто что всё наладится. Что это того стоит. Я показал ей, — он выставляет вперед свои обнаженные руки. — Не знаю, правильно ли подобрал слова, и изменил ли что-то вообще, но я должен был попытаться. Я посмотрел на неё и понял, что должен попытаться. Твоя сестра кажется хорошим человеком. — Так и есть, — говорит Джош. — Но есть ещё кое-что, чего я не понимаю. Размытый. Тайлер хмурится. — О, он. Ты не понял? Размытый — это просто… ну… думаю, он просто что-то вроде голоса в голове, который говорит обо мне плохие вещи. Размытый — это олицетворение этих мыслей. В этом есть смысл, но Джош почему-то неудовлетворён. Что связывает олицетворение негативных мыслей Тайлера Джозефа с его сестрой? Суп Джоша остыл. Он размешивает его ложкой, хмурясь, пытаясь осознать всё, что рассказал Тайлер. Ему так много нужно обдумать, так много нужно перебрать в уме и разобрать на части, что он практически жалеет, что не может уйти. Прогуляться по холодному ночному воздуху, наедине со своими мыслями и словами Тайлера. — Ну, — тихо говорит Тайлер, одергивая рукава. — Теперь ты знаешь. Вот и вся история великого Тайлера Джозефа. — Эй, воу, нет, — говорит Джош. — Не говори так. Мне жаль, что ты прошел через это. Ты этого не заслужил, и это не меняет моего отношения к тебе, чувак. Но это не совсем так. Тайлер только что совершил каминг-аут — как кто? Асексуал? Джош даже не знал, что это ориентация. Что это вообще значит? Явно то, что Джош не просто в заднице, а в полной жопе, касаемо его чувств к Тайлеру. Конечно, ему надо было обязательно втрескаться в парня, который никогда не сможет полюбить его в ответ. Просто идеальная справедливость. Это всё карма. Всё время, пока Тайлер рассказывал об ужасных вещах, через которые прошел, у Джоша болела грудь. В его голове были образы маленького Тайлера, раздающего приглашения на день рождения, гостиная, украшенная для праздника, на который никто не пришёл. Одинокий ребенок, над которым издеваются другие дети и которого игнорируют взрослые. Юноша, обнажающий свою душу, только чтобы быть высмеянным и осужденным, словно выразить свою душу словами на странице — это недостаточно хорошо. Подросток, часами изматывающий своё тело на заднем дворе, чтобы как-то успокоить своё ноющее сердце. Это боль Тайлера, но тогда почему это так сильно ранит Джоша? — Это… ничего не меняет? — повторяет Тайлер. — Да. Ну, в смысле, что… боже, Тайлер, я не очень красноречив. Мне грустно за тебя. Мне жаль, что ты прошел через всё это, и мне жаль, что ты чувствовал, что обязан был это сделать. Но это не меняет того факта, что ты мне нравишься — в смысле, что мы друзья. Если только ты не думаешь по-другому. — Нет, — говорит Тайлер. — Теперь мне просто кажется, что мы стали ближе. Я так долго держал это в себе, что теперь чувствую облегчение, от того, что снял это со своей груди. Я очень рад, что ты не изменил обо мне своё мнение. Если бы я знал это, то рассказал бы гораздо раньше. Я просто боялся. Губы Джоша кривятся в хмурой гримасе. — И значит, ты не пытался приударить за моей сестрой. Тайлер смеётся. — Нет, чувак. Без обид. Я просто не испытываю таких чувств к людям. — Ни к кому? — спрашивает Джош. Он старается, чтобы напряженность его вопроса не повлияла на тон его голоса. Он вяло помешивает суп, темные глаза мерцают в сторону фигуры Тайлера. Он зачерпывает полную ложку лапши с овощами, и отправляет её в рот. — Ни к кому, — подтверждает Тайлер с полным ртом супа. — Никогда. Просто я такой, какой есть. Тебя это… тебя это как-то беспокоит? Джош отвечает не сразу. С одной стороны, он хочет поддержать Тайлера, несмотря на то, что не понимает, что такое асексуальность. С другой стороны, ему обидно. Всё это время он готовил себя к тому, чтобы узнать, что Тайлер не гей, и по какой-то причине от подтверждения этого становится только хуже. Но Джош понимает, что не принять ориентацию Тайлера, какой бы она ни была, будет лицемерием. Любовь означает принятие, даже это это причиняет боль. — Нет, не беспокоит, — лжет Джош. Облегчение, которое появляется на лице Тайлера, заставляет его сердце сжаться. Джош почувствовал бы эту боль тысячу раз, просто чтобы увидеть, как Тайлер вот так улыбается. — Ты бы знал, как приятно рассказать это кому-то после стольких лет, — говорит Тайлер. Его тарелка уже пуста, поэтому он наклоняется, чтобы поставить её на тумбочку. Джош разглядывает полоску загорелой кожи между рубашкой и штанами Тайлера и чувствует себя извращенцем. Лицо горит от стыда, он отводит взгляд. Он чувствует себя ещё более извращенным теперь, когда знает, что Тайлер не только никогда не ответит взаимностью на его чувства, но он и сам этого сделать не сможет. — Ты никогда никому не рассказывал? Тайлер отрицательно мотает головой. Это кажется странным — в хорошем смысле, — что Тайлер доверил ему такую уязвимую часть себя. С таким доверием приходит большая ответственность: Джош знает, что предать доверие Тайлера такого масштаба будет ужасно. Хотя он никогда, никогда бы этого не сделал. — Уверен, что у тебя есть вопросы. Я ещё не рассказал тебе всего, что произошло в школе и всё прочее. Но есть кое-что более важное, о чем нам нужно позаботиться. — Эшли. — Прошло несколько часов, так что она, скорее всего, уже спит. Ты сможешь уснуть? — Конечно, — бормочет Джош. Он показывает на свою полную тарелку супа. У него пропал аппетит. В его животе пустота — такая же, как и в сердце с головой, поэтому он не думает, что это связано с голодом. — Что с этим делать? Тайлер берет тарелки и тихо крадется за дверь своей спальни, как мышь. Оставшись один, Джош выглядывает из комнаты в поисках ванной. Она находится через две двери по коридору, дверь слегка приоткрыта. Он переодевается из школьной формы и машинально чистит зубы. Некоторые действия, которые он совершал тысячу раз, не требуют обдумывания. Он смотрит на свое отражение в зеркале, когда понимает, что, возможно, это и есть та самая ванная. От нервного срыва Тайлера не осталось никаких следов (вообще-то, с тех пор, как это произошло, прошли месяцы, так что, конечно, их и не должно было быть), но он может представить пустоту на месте разбитого зеркала, оглушительный шум душа, битое стекло под ногами. Джош чувствует себя оцепеневшим от этого. Он уже столкнулся с беспорядком Эшли. Мысли о Тайлере словно подливают масла в огонь. Выходя из ванной, он встречается с младшим парнем. — Моя очередь, — говорит он, проскальзывая мимо. Дверь мягко закрывается, и Джош задумывается, каково было Тайлеру возвращаться из больницы и видеть эту ванную. Он представляет, что это как побывать в своём гробу, но ожить, чтобы рассказать эту историю. Дрожа, он возвращается в комнату Тайлера, осторожно крадясь, помня угрозы миссис Джозеф насчёт пробуждения младших. — Готов? — шепчет Тайлер после того, как они оба возвращаются, и Джош устраивается на кровати в другом конце комнаты. Тайлер останавливается у стола, чтобы выключить лампу. — Тебе что-нибудь нужно? — Теплое молоко? — спрашивает Джош, и смех Тайлера стоит этой дурацкой шутки. Раздается щелчок, и комната погружается в темноту. Его глаза с трудом привыкают, но он слышит шарканье ног по ковру и шорох одеяла, когда Тайлер забирается в постель. — Всё будет хорошо, — говорит Тайлер в темноту, и его голос звучит так уверенно, что нет места сомнениям. Джош закрывает глаза и сразу же засыпает.