Someone Else's Dreams

Старшая школа Тайлера проводит ежегодное Шоу талантов в марте, как раз в тот время, когда весь снег в Колумбусе тает. Спортивный зал заполнен рядами раскладных стульев, линолеум мокрый и скрипит от слякоти, размазанной кроссовками и теплыми ботинками. Куртки сбрасывают и оставляют на спинках стульев, занимая тем самым места, пока люди собираются и разговаривают, обсуждая предстоящие выступления, перечисленные в бумажных брошюрах, раздаваемых у дверей. Где-то здесь его семья: его родители, его братья и сестра, здесь, чтобы подбодрить его — и потенциально помочь во время выступления, если это потребуется. Сцена прекрасна, толстый красный бархатный занавес спускается вниз, загораживая зрителям обзор. Со сцены доносится запах краски для грима, оставшейся от спектаклей, проводимых раз в два года, слабый запах моли и старых подаренных костюмов, которые заполняют реквизиторскую. Это вызывает у Тайлера чувство ностальгии, хотя он никогда не играл в подобных спектаклях. Он даже никогда не выступал в шоу талантов. До этого года. Его укулеле лежит в футляре, и он не выпускает его из рук. Оно настроено в совершенстве, и иногда он достаёт его и держит в руках, чтобы ощутить тяжесть и струны под мозолистыми пальцами. Он репетировал неделями, пытаясь решить, исполнить ли всем известное произведение или рискнуть исполнить что-то из своего. В конце концов, он решил исполнить старый хит Элвиса, который наверняка понравится старшей аудитории, ежегодно посещающей это мероприятие. Его собственные работы слишком личные, и он всё равно не думает, что их кто-то поймет. Занавес раздвигается, и адреналин зашкаливает. Преподаватель театрального искусства объявляет номера: детей с гитарами и стендап-комиков и девочку в туфлях для чечетки, которые приятно цокают при каждом её шаге и перемещении. Время ползет и одновременно движется слишком быстро, и когда его приглашают на сцену, руки трясутся от адреналина, а ладони потеют, и он чуть не роняет укулеле… …но он невольно чувствует, что был рожден для этого. Он был на виду всю свою жизнь, будь то на баскетбольной площадке или играя на пианино в церкви. Нервозность чувствуется даже в животе, но совсем не так, как у девушки, которая расплакалась на середине чтения стихов и была вынуждена рано уйти со сцены. Под светом фонарей, на глазах у людей, какая-то странная часть его говорит, что ему здесь самое место. — Меня зовут Тайлер Джозеф, — говорит он в микрофон, слегка подстраивая его под свой рост. — И если вы знаете эту песню, не стесняйтесь подпевать. Только не пойте лучше меня, хорошо? Раздаются смешки и ерзание на сиденьях, когда Тайлер поправляет свою гитару, а затем наигрывает первые ноты, начиная исполнение песни Элвиса. Как он и предполагал, в зале есть пожилые пары, которые тут же обмениваются ностальгическими взглядами, морщинистыми улыбками и похлопыванием по рукам. И в последнем припеве он слышит Зака ​​в задней части спортзала (так, как он обещал сделать, если все будут молчать), сложившего руки у рта, как мегафон. Тайлеру приходится петь сквозь улыбку, изо всех сил стараясь не смеяться над своим братом, но эту тенденцию подхватывают, и к ней присоединяются другие люди, пока почти весь зал не подпевает, почти двести человек покачиваются и игнорируют хрипы в своих голосах и в тональности они или нет, просто чтобы петь с ним, а он их ведет, он их ведет, и когда песня заканчивается, весь зал взрывается аплодисментами. Смеясь, Тайлер отходит от микрофона, чтобы впитать в себя улыбки, аплодисменты стоя, оглушительный звук двухсот пар рук, признающих его, его мастерство и его достоинство. Даже когда аплодисменты начинают стихать, его улыбка кажется непоколебимой. Затем аплодисменты заканчиваются, но один человек всё ещё продолжает хлопать. Тайлер медленно перестаёт улыбаться, осматривая зал в поисках того, кто всё ещё ему аплодирует. Все остальные крутятся на стульях, вытягивая шеи, чтобы посмотреть друг за друга и мельком увидеть, кто это. Наконец, его взгляд останавливается на ком-то, стоящем в дальнем углу, окутанном тенью, и громко хлопающем в тишине. Он щурится, но ни за что не может разглядеть лица этого человека. Тайлер спрыгивает со сцены, передавая укулеле первому встречному в зале, пихая его в руки, не спросив разрешения. Аплодисменты продолжаются, омраченные смущенным ропотом толпы. Тайлер проталкивается, передвигаясь между стульями и бегая по проходам. — Он пришел, — выдыхает Тайлер, не понимая, почему эти слова приходят на ум, не понимая, о ком он говорит. — Он здесь. Но толпа словно сгущается, и становится почти невозможно протиснуться сквозь неё. Тайлер чувствует себя рабом, выведенным из Египта, который недостаточно быстро перешел Красное море, и теперь вода возвращается на своё место и обрушивается на него. Сквозь шум воды он всё ещё слышит стаккато, эхом отдающееся от стропил над его головой, и чувствует, что близок… так близок к тому, чтобы найти его… — ПРОСЫПАЙСЯ! Его глаза открываются, и он видит кого-то склонившегося над ним, кого-то, кто выглядит так же, как он, но странно чужой. У Тайлера есть близнец? У него есть брат? Одно из этого кажется правдой, но он не может понять, что именно. В голове пульсирует боль, на запястьях, скованных по бокам, чувствуется раздражение. Кто-то ещё говорит за пределами зрения Тайлера: — Кажется, сработало, господин Р. — Нихуя не сработало, — говорит тот, кто похож на Тайлера. Он тянется вперёд. На маневренной роботизированной руке расположен экран, парящий прямо над его грудью. На экране воспроизводятся (как будто это какой-то телевизионный приёмник, который видит его внутри) черно-белые изображения того, как он бежит, проталкиваясь сквозь толпу на шоу талантов в поисках кого-то. — Ты не видел эту часть в конце? Он всё ещё там. Придётся попробовать ещё раз. Назначь ему еще один сеанс завтра днем. — Так скоро? — Чем раньше, тем лучше, — говорит господин Р. На нём темные перчатки, такие плотные, что цепляются за ногти и туго обтягивают костяшки пальцев. Он достает из нагрудного кармана рубашки портсигар и зажимает незажженную сигарету в уголке рта в поисках зажигалки. — Десять лет без результатов заставят любого задёргаться. Моё терпение лопнуло. — Что происходит? — спрашивает Тайлер. Почему-то в его глазах стоят слезы. — Где моя мама? Она снаружи? Можете позвать её на минутку? Я… кажется, я опаздываю в церковь. Пожалуйста, позовите сюда мою маму. Господин Р. закатывает глаза, находит свою зажигалку и щелкает ею. Этот звук заставляет Тайлера вздрогнуть, но он не знает почему. — Каждый гребаный раз. Где моя мамочка? Позовите мне мою мамочку! Терпеть не могу это нытьё. Отведи его обратно в камеру. И дай знать, если он не съест свой ужин. Фигура, которая приближается, внушает ужас, одетая в пышный белый защитный костюм, который сминается при каждом движении, и противогаз, придающий ей нечеловеческий вид. Всё, что Тайлер видит в темных глянцевых линзах его глаз, — это его собственное заплаканное отражение, бритая голова, худое лицо. Он берет свои слова обратно: он и господин Р. не так похожи, как он думал. — Что со мной? — спрашивает Тайлер. — Почему на Вас этот костюм? Я болен? Пожалуйста, дайте увидеться с мамой. Всего на одну минуту, пожалуйста. Существо игнорирует его, развязывая верёвки на его лодыжках и запястьях. Оно помогает Тайлеру сесть в расшатанную инвалидную коляску, что на самом деле весьма полезно. По какой-то причине ноги Тайлера кажутся тонкими, как спички, сквозь штаны оранжевого комбинезона, который стекает с его худощавого тела. Его голова кажется такой слабой, что он откидывает её назад и смотрит в потолок, пока его толкают вперед. Чем больше времени проходит, тем больше Тайлер вспоминает. Когда инвалидное кресло останавливается, ему требуются все силы, чтобы вернуть голову на место. Они возле камеры. Чтобы открыть дверь из стальных прутьев, требуется старомодный ключ, и Тайлера осторожно проводят внутрь и укладывают в постель с изъеденным молью, старым одеялом, которое не согревает его зимой так, как ему бы хотелось. Камера маленькая, шесть на шесть, в которой нет ничего, кроме кровати, туалета и пространства между ними. На стенах потёртые рисунки, нарисованные давным-давно: деревья и миндалевидные глаза, преследующие его во снах. Как только Газовщик уходит, Тайлер переворачивает своё ноющее тело к стене, где высоко над ним находится окно. Через него он может видеть луну и слышать рёв океана. Ногтем он вырезает отметку на стене. Почему здесь стены из старых деревянных досок? На настоящую тюрьму не похоже, но, по крайней мере, так легче следить за его пребыванием здесь. Мысль о том, что его ногти могли царапать бетон, заставляет его съежиться. Пять, десять, двадцать, сто, тысяча, три тысячи и так далее. И ещё один. Просто ещё один день в этой тюрьме.

***

Каждый день, когда он просыпается. Каждую ночь, когда он пытается заснуть. Когда он в инвалидном кресле по пути на шоковую терапию, и в любое время между ними, когда он приходит в себя, есть несколько вещей, которые Тайлер повторяет, словно для того, чтобы не забывать. — Я Тайлер Джозеф, — шепчет он себе. — У меня есть семья, и они любят меня, даже если не навещают. Мама любит меня. Папа, Зак, Джей, Мэдди любят меня. Я умею играть в баскетбол. Я умею писать песни. Я умею петь. У меня есть друг. Его зовут Джош, и он настоящий. Он настоящий. Он настоящий.

***

Тайлер знает о тюрьме, в которой его удерживают, больше, чем думают его похитители. Он находится на первом этаже, но есть и другие этажи, потому что, когда он возвращается с терапии три раза в неделю, Газовщики ведут его по одному и тому же пути мимо лифта. Он выглядит старым и нерабочим, но его ни с чем нельзя спутать. Возможно, есть и другие части тюрьмы, где содержатся заключенные, но Тайлер подозревает, что он здесь единственный. Он ни разу не видел других людей, кроме Размытого и тех, что в противогазах. Когда он проходит ряды камер по пути к своей, они все пусты. Какое бы преступление он ни совершил, очевидно, что наказание за него — не только тюрьма, но и одиночное заключение. Чтобы скоротать время, Тайлер заполняет камеры людьми. Он воображает, что в одной из камер находится девушка с огненными волосами. Между её матрасом и каркасом кровати спрятаны письма, потертые от прикосновений и местами выцветшие от слез. Они от старого возлюбленного. Каждый день, когда приходят Газовщики, она надеется, что они принесут ей почту: новые письма для кучи. Но они не приносят. Тайлер знает, что она чувствует. Его родители как будто всегда забывают ему написать. И Джош… Джош, наверное, забывает правильно указать адрес. Или что-то подобное. Это в его стиле. Он, наверное, корит себя за это и посмеивается, когда возвращается отправленная почта. В следующий раз я всё сделаю правильно, — наверное, говорит он. В камере рядом с его собственной находится мальчик с зелеными волосами, похожими на лесные деревья, который всю ночь разговаривает с Тайлером. Они ведут разговоры о своей жизни до того, как оказались здесь, и это помогает скоротать время. Мальчик живет в далеком месте, в котором Тайлер никогда не сможет побывать, с солнечным светом, теплом и городскими улицами из старого обветренного кирпича. Почему ты здесь? — спрашивает его мальчик, и Тайлер меняет тему, потому что не может вспомнить. Это побочный эффект терапии. Иногда он что-то забывает. Но не свою семью. Никогда. И не Джоша тоже. Соседняя камера принадлежит Джошу. Джош больше любит барабанить, чем разговаривать, поэтому он позволяет своим барабанам говорить за него, переворачивая подносы с едой, которые приносят ему Газовщики, и стаскивая матрас с кровати, чтобы отбивать ритм столовым серебром по металлическому каркасу. Удары совпадают с сердцебиением Тайлера… или его сердце бьется им в такт? В такой манере, Джош разговаривает с ним всю ночь, а Тайлер пытается отвечать, потому что отвлекаться — единственный способ держать голову над водой. Но иногда, когда наступает ночь и его горло болит от того, что он весь день ни с кем не разговаривал вслух, он вынужден шептать, пока его губы не пересохнут и не потрескаются. В конце концов он обнаруживает, что не может произнести больше ни слова ни онемевшим языком, ни онемевшим разумом. Вместо этого он пытается представлять изображения своей семьи. Их застрявшие во времени, неизменные лица. Зак уже выше Тайлера? Волосы Мэдди всё ещё светлые или начали темнеть? Он прослеживает в уме хорошо запомнившиеся черты. Затем он думает о Джоше, и ему стыдно признаться, что он начинает забывать, как именно выглядит Джош. Что-то особенное есть в носу Джоша… но что? А его улыбка… она прекрасная. Но какая? Он зажмуривает глаза и пытается вспомнить, пытается схватиться за мысль. Тайлер не понимает, почему Размытый и другие Газовщики считают, что для терапии Тайлера так важно, чтобы он отпустил Джоша. Поэтому он также не понимает, почему пытается так крепко за него удержаться. Несмотря на то, что Размытый хочет, чтобы он думал по другому. Джош настоящий. Джош настоящий. Тайлер помнит его. И в ту ночь он приходит за Тайлером.

***

Ключ в замке, металл скребёт по металлу. Это вырывает Тайлера из беспокойного сна, где ему снились тени и солнце. Иногда Газовщики приходят за ним посреди ночи, и он на собственном опыте убедился, что с ними лучше сотрудничать. Тайлер перекатывается на бок и приподнимается, вытирая сонным кулаком глаза. Он выглядывает в коридор, готовый увидеть пустые выпученные глаза Газовщиков, и ему кажется, что в окно влетает молния и поражает его. Газовщика нет. Только парень, стоящий в открытом дверном проеме, освещенный флуоресцентными лампами коридора, которые никогда не гаснут. Это фигура, которую Тайлер не видел так давно, но которую он никогда не сможет забыть (как он мог забыть?). — Джош, — шепчет он. — Ты так поздно. — Прости, — шепчет Джош. — Он входит в камеру. — Вот где тебя держат? Это ужасно, Тай. Я так виноват. — Всё нормально. Джош. Я не думаю, что… почему я здесь? Я ничего не делал. Я невиновен. — Я знаю. Я пришёл, чтобы тебя вытащить. Ты можешь встать? И Тайлер ни за что не сможет встать. Он отказывался от еды здесь, сколько себя помнит, отказывался, пока его не вырубили и не вставили ему трубки в нос и капельницы в руки, чтобы кормить насильно, но ради Джоша? Сила в его ногах словно возвращается вместе с потоком адреналина. Он встает, и Джош протягивает руку, чтобы ему помочь, и она такая теплая. Боже, здесь так холодно, но Джош такой тёплый. — Выйди на свет, — отчаянным шепотом говорит Тайлер. — Я хочу видеть твое лицо. Я постоянно его забываю. Джош выходит на свет, и всё возвращается к Тайлеру. Нос Джоша выдающийся и плавный, что придает характер его лицу. Он морщится, когда он улыбается, и его улыбка приносит солнечный свет, как будто он льется из-за его зубов. Лицо старшего парня усталое, но чертовски довольное, тёмные кудри прилипают ко лбу. Тайлер начинает плакать. — Что случилось? — спрашивает Джош, стирая улыбку. — Что-то болит? — Всё, — говорит Тайлер сквозь слезы. — Да. Всё болит. Я думал, ты никогда не придешь. Размытый сказал, что ты ненастоящий, и я начал ему верить. — Как ты мог такое подумать? Как ты мог подумать, что я не приду тебя спасать? — шепчет Джош. — Они бьют меня током, — жалобно отвечает Тайлер. — Они усыпляют меня, а затем бьют током мой мозг. Когда я просыпаюсь, всё кажется странным, и я не могу вспомнить, где я, почему я здесь, или кто я вообще такой, и… и… я становлюсь… Джош успокаивает его, кладя ладонь на подбородок. Боже, Тайлер такой холодный. Тепло от Джоша способно проникнуть до самых костей, и Тайлер хочет позволить этому случиться. Боже, он так этого хочет. — Всё хорошо. Не нужно об этом говорить. Давай сначала уйдем отсюда, а? — Пожалуйста, — шепчет Тайлер. — Но как? — Я наблюдал за этим местом в течение нескольких недель. Ты здесь единственный заключенный, и когда ты спишь, они все уходят в подвал. Охраны нет. Разве это не безумие? Они не ожидали, что я приду за тобой. Я вошел через парадную дверь — так мы и выйдем. Звучит неплохо? — Звучит идеально. Они идут по коридорам вместе, держась за руки. Тайлер связывает эту прогулку, это путешествие с беспомощностью. Обычно он совершает эту прогулку в инвалидном кресле, измученный голодом или наполовину пришедший в себя после шоковой терапии. Идти по этой дороге с Джошем так вдохновляюще, их обувь на мягкой подошве издаёт самый тихий шорох по бетонному полу. Они идут знакомым маршрутом, но проходят мимо терапевтического кабинета вместо того, чтобы там остановиться, и Джош ведет его дальше, с теплой уверенной рукой и ободряющей улыбкой. Наконец, впереди парадные двери. Тайлер поднимает голову. Сейчас самое подходящее время для появления Размытого, чтобы выскочить из шкафа или выползти из вентиляции. Поскольку здесь нет никаких признаков человеческой жизни, возможно, он ждет прямо за дверью тюрьмы, чтобы заключить их обоих под стражу… но тогда в тюрьме было бы не так уж и плохо. Если бы Тайлер был вместе с Джошем. Двери открываются, и в помещение врывается легкий бриз и аромат океана. Тюрьма находится рядом с морем, пахнет солью, ветром и песком, всё ещё теплым от солнца. Свежий воздух на лице Тайлера лучше любой терапии, почти так же хорош, как Джош, который крепче сжимает его руку. Размытого нигде нет. — Смотри, — говорит Джош, указывая наверх. — Луна. Так круто. — Очень круто, — шепчет Тайлер, закрыв глаза. Я влюблен в тебя, — хочет он сказать, но трусит. Все эти ночи в камере, когда он думал о потерянном времени, пока Тайлер цеплялся за словарные термины, вместо того, чтобы признать свои чувства и увидеть, к чему они могут привести, — эти ночи преследовали его. Возможно, у них бы ничего не получилось, если бы Тайлера не арестовали и если бы у их отношений был шанс. Но последние десять лет они провели в разлуке — теперь они оба взрослые мужчины — и есть старая поговорка, что разлука укрепляет чувства. Боже, это правда. — Ты крутой, — шепчет он вместо того, чтобы признаться в своих чувствах. Может быть, он не такой уж и мужчина, как он думал. Что делает мальчика мужчиной? Его возраст или нечто большее? — БОЛЬНОЙ! Глаза Тайлера распахиваются. Во рту ощущается неприятный привкус рвоты, и он поворачивает голову, чтобы лениво сплюнуть. Господин Р. находится на грани припадка, вызванного яростью. На нём белая рубашка с расстегнутыми пуговицами и самый тонкий черный галстук, который Тайлер когда-либо видел, черные перчатки надежно натянуты на руки. — Где Джош? — невнятно бормочет Тайлер. — Нет никакого Джоша, дурачок, — говорит мистер Р. сквозь кривые зубы. — Сколько ещё ты собираешься в это верить? Джоша нет. Твоя маленькая фантазия только мешает тебе выздороветь. Ты не хочешь выздороветь, Тайлер? Тебе нравится, когда тебя бьют током? — Я… хочу увидеть маму, — говорит Тайлер. Он начинает плакать. — Она снаружи? Кажется, я опаздываю в церковь. Мистер Р. стонет, протягивая руку, чтобы яростно потереть лицо. Он обращается к Газовщику в другом конце комнаты, который работал с оборудованием: — Меня не волнует, что он заболел. Я хочу видеть результаты. Назначь его снова на завтрашнее утро. Я превращу его ебаный мозг в картофельные чипсы, если потребуется. Убери его с моих глаз. К тому времени, когда его возвращают обратно в камеру, он вспоминает, что то, что он видел во сне, было неправдой. Иногда ему снятся такие сны: фантазии о том, что Джош появится, как какой-то рыцарь в сияющих доспехах, чтобы его спасти. Почему он никогда этого не помнит? Почему во сне он не может вспомнить, что это неправда? Почему они всегда кажутся такими реальными? Долгое время Тайлер просто лежит на своей кровати, не в силах пошевелиться. Он устал делать пометки на стене, устал считать дни впустую. В конце концов, он соскальзывает с кровати и заползает под неё, прижимаясь щекой к грубому дереву и протягивая руку, чтобы нацарапать очередной день бессмысленного существования.

***

— Хочешь поправиться, Тайлер? — спрашивает Размытый. Раз в неделю он посещает терапию, которая состоит не только из аппаратов и анестезии, от которой у него кружится голова, и от ударов током, от которых она болит. Они находятся в уютном кабинете с мягкими коврами и теплым освещением. Но почему стены сделаны из деревянных досок? Тайлер не может вспомнить. За столом Размытого находится окно, занимающее почти всю стену, с прекрасным видом на трагически крутой утёс и неспокойное море. — Что со мной опять? — спрашивает Тайлер. — Я забыл. Я заболел? Размытый вздыхает. Он складывает лист бумаги вчетверо, а затем вчетверо по диагонали. На белоснежную бумагу почти больно смотреть. Он складывает животное. Каждый раз одно и то же, но Тайлер не может вспомнить, какое именно. В этой комнате Размытый притворяется другим человеком: тем, кто заботится о Тайлере и причиняет ему боль ради его же блага. — Ты очень болен, Тайлер. Расскажи мне ещё раз о Джоше. — Зачем? — Затем! Нельзя преодолеть болезнь, заметая её под ковер. Нужно вынести ковер на улицу и выбить его метлой. — В этом… есть смысл, — лжет Тайлер. — Джош это Джош. Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал. Иногда он пишет мне письма, но мне кажется, что он забывает наклеить марки. Или он не знает адреса? Ты можешь передать ему где я? Я бы очень хотел получить от него письмо. Я так по нему соскучился. — Джош ненастоящий, Тайлер. — Размытый кладёт оригами, которое сделал — это птица, конечно же, это птица — и складывает руки перед собой, упираясь локтями в стол из вишневого дерева. — Послушай меня. Тебя привели сюда, потому что ты совершил ужасное преступление. Ты не мог смириться с тем, что ты сделал, настолько отвратительным оно было. Иногда, чтобы не сойти с ума, мы сходим с ума. Ты считал себя невиновным и, чтобы закрепить это заблуждение, создал Джоша таким… героем, который придет, чтобы тебя спасти. — Я знал Джоша, — настаивает Тайлер. Он с тревогой скручивает руки на коленях. — До того, как попал сюда. Мне кажется, мы были друзьями. — Друзья навещают друзей, — говорит Размытый. — Друзья звонят друг другу. Видишь этот телефон, Тай? Тот, что на углу моего стола? Он только для тебя. Когда тебя посадили, я дал этот специальный номер всей твоей семье и друзьям, чтобы они могли связаться с тобой. И знаешь что? Этот телефон никогда не звонит. Никогда. Если этот Джош существует — если он волнуется о тебе так, как ты думаешь, то почему никогда не навещает? Почему он не возьмет телефон и не наберёт обычный номер, просто чтобы спросить меня, как у тебя дела? Тайлер не отвечает. Он не может ответить. Его голова кажется такой слабой, как будто может отвалиться от шеи в любой момент. Размытый хмурится из-за отсутствия реакции Тайлера. — Думаю, на сегодня мы закончили. Подумай над тем, что я сказал, Тайлер. Это твое особое домашнее задание. Ладно? Я позову кого-нибудь, чтобы тебя проводили обратно в камеру. Нет, нет — не вставай сам. Господи, ты сейчас упадешь. Просто сядь. Это займет всего мгновение.

***

Той ночью в своей камере он снова повторяет слова. — Я Тайлер Джозеф, — шепчет он себе. — У меня есть семья, и они любят меня, даже если навещают. Мама любит меня. Папа, Зак, Джей, Мэдди любят меня. Я умею играть в баскетбол. Я умею писать песни. Я умею петь. У меня есть друг. Его зовут Джош, и он настоящий. Он настоящий. Он настоящий. Тайлер всё меньше и меньше верит в силу этих слов.

***

Тайлера толкают в инвалидном кресле. Одно из колес чуть более овальное, чем круглое, из-за чего его потряхивает во время езды. Эта поездка напоминает китайскую пытку водой, постоянное кап-кап-кап в глубине его сознания. Чем больше он пытается игнорировать, тем больше об этом думает. Он размышляет о том, чтобы попытаться заговорить с Газовщиком, толкающим кресло (если ухабистая поездка не сводит его с ума, то это достаточное доказательство того, что эти существа не люди), но предыдущие попытки пообщаться не принесли никаких результатов, и, скорее всего, энергия будет просто потрачена впустую. Энергия здесь очень ценный товар. Вернувшись в свою камеру, он сворачивается на кровати и натягивает на себя старое одеяло, дрожа. Он не может правильно определить смену времен года (только по царапинам на стене), но сегодня холодно. Осень? Зима? Иногда зимой в его окно падает снег и засыпает пол. Стук, стук, стук. Тайлер задерживает дыхание. Если он достаточно постарается, то сможет услышать шум моря и биение своего сердца. Ему почудился этот шум? Иногда он так долго сидит в тишине, что начинает что-то слышать. Снова раздается шум: три быстрых удара. Он доносится из-под его кровати. Его матрас лежит на ржавом металлическом каркасе, а сам каркас находится всего в десяти дюймах от пола. Слишком мало места, чтобы кто-то под ним мог спрятаться… но что-то? Тайлер подползает к краю кровати, морщась от ужасного скрипа пружин. Затаив дыхание, как будто собирается нырнуть в воду, он наклоняется вниз, кровь приливает к его перевернутой голове, чтобы посмотреть, что там под ним. Самые теплые карие глаза смотрят в ответ с запыленного лица. — Джош, — выдыхает он. — Тайлер! — Джош вылезает из-под кровати. — Я не был уверен, что правильно выбрал комнату. Боже, посмотри на себя. Ты такой худой. Тебя кормят? — Два раза в день, — говорит Тайлер. — Следующий должен быть с минуты на минуту. Какого черта ты там делал? Джош задыхается. Пыль прилипла к его чёрной майке, но его это словно не волнует. — В каком смысле, что я делаю? Вытаскиваю тебя отсюда! Прости, что я не смог прийти раньше. — Мы уходим отсюда? — спрашивает Тайлер, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть улыбку и смех, смех, который клокочет в его груди и угрожает сломать заслонку и наполнить комнату радужными пузырьками. — Слава богу. О, слава богу. Но как? Мы заперты. У тебя есть ключ? Может подождём, пока придет Газовщик? Может устроим ему засаду? Я не знаю, хватит ли у меня сил… — Нет-нет, мы можем уйти так же, как я пришел, — говорит Джош. — Вылезем через окно. Тайлер смотрит на окно в стене. Его ширина едва достигает двенадцати дюймов, а высота — шести, через каждые четыре дюйма располагаются металлические прутья. Он не мог даже протиснуть туда голову, не говоря уже о плечах или бедрах. — Джош, — с сомнением говорит он. — Как ты пролез? — Птицей. Давай, Тай. Давай сделаем фокус. — Джош встает и протягивает руку, и не может быть, чтобы чья-то кожа была такой теплой. Против своей воли Тайлер берет его руку и прижимает к своей щеке. Джош позволяет своей конечности подчиниться прихоти младшего. Кожа Джоша на его лице такая теплая, что его почти лихорадит. — Хорошо, — наконец говорит он, немного краснея. Он отпускает руку Джоша, внезапно понимая, как странно проводить рукой другого парня по своему лицу. — Что мне делать? Как мне стать птицей? — Просто делай как я, — говорит Джош. — Подумай хорошенько о себе. Тайлер закрывает глаза и делает то, что сказал Джош. Ему больно закрывать глаза на Джоша после всего этого времени — как будто его глаза жаждут его видеть. Необходимость проявлять сдержанность почти болезненна. Он думает о Джоше, о том, как он выглядит так, будто не постарел ни на день за десять лет, и о том, как в завитках его волос торчат клубки пыли. Его кожу охватывает странное чувство, зуд и припухлость, как будто его переливают в другую форму, слишком маленькую для него. И всё так, как сказал Джош. Зрелище странное: цвета, которых он никогда раньше не видел и даже не может назвать, быстрое трепетание в груди и невероятная легкость, как будто одна жизнерадостная мысль может унести его в облака. Мелодичный звук заставляет его голову повернуться к окну. На нём сидит белая птица в форме ласточки. И хотя его мозг не знает, что делать, полет кажется полностью зависимым от мышечной памяти его тела. Он легко проскальзывает сквозь решетку окна, следуя за белой ласточкой из тюрьмы. Они врываются в ночь, в его легких запах океана, песка и звёзд. Ветер треплет его перья и сердце, когда он пикирует, поджимая крылья, чтобы скользить по поверхности океана, и отчаянно взмахивая ими, чтобы разогнать волны. Белая ласточка следует за ним, то приближаясь, то отдаляясь. Это и есть свобода. Вот что значит существовать. Он бы отдал всю оставшуюся жизнь, лишь бы остаться таким с Джошем. В этой форме ему не нужно беспокоиться о том, что он скажет что-то неуместное, какое-нибудь обещание любви или верности, что-то ванильное, от чего у него заболит сердце и зубы. И тут раздается выстрел. Белая ласточка, пронесшаяся перед ним, обмякает, закручиваясь в воздухе, и начинает падать. Ещё один выстрел, и на этот раз дергается его собственное тело… Он просыпается слепым от боли, из глаз текут слезы, а в горле тошнотворный привкус. — Скажи это! — кричит над ним Господин Р, сжимая рукой его предплечье, пока кости не скребут друг о друга. Он колотит по экрану над грудью Тайлера, где в пене океана плавают мертвые Красная и Белая ласточки. — Я уже нанянчился с тобой и больше этого не потерплю. Скажи правду. Скажи, или я включу эти машины и поджарю твой мозг до хрустящей корочки, пока ты не спишь. Ты знаешь, что я могу! Плотина внутри него прорывается. Он пережил слишком много разочарований, слишком часто просыпался от своих снов о Джоше, задерживал дыхание, пытаясь услышать телефонный звонок, который мог означать, что Джош звонит ему слишком часто. Неважно, сколько страданий может вынести мужчина: весь в собственных слезах, соплях и рвоте, Тайлер всё равно едва ли чувствует себя таковым. — Он не настоящий, — прерывает Тайлер. — Джош не настоящий. Я знаю это. Прости. Он не настоящий. Он не настоящий. Господин Р. вздыхает. Он отпускает руку Тайлера, но она всё равно ужасно болит. Он дышит через нос, пытаясь совладать со своим бешеным дыханием, нежно проводя пальцами по вспотевшим волосам Тайлера. Скользкие перчатки натягивают его сальные пряди. Тайлер не чувствовал доброго прикосновения за все те дни, что он был здесь, а может быть, и за все предыдущие дни, и так ли неправильно жаждать руки, которая причиняет ему боль? Так ли неправильно жаждать любой руки, даже если это рука, которая причиняет ему боль? — Хороший мальчик, — шепчет господин Р. — Я думаю, что мы, наконец, достигли взаимопонимания. В ту ночь воспоминания возвращаются дольше. Тайлер ходит слабыми, шатающимися шагами по своей камере, задаваясь вопросом, где его шкаф в спальне, задаваясь вопросом, пришла ли его мама, чтобы забрать его грязную одежду, и не слишком ли поздно бросить этот грязный оранжевый комбинезон в кучу для стирки. Только когда он смотрит в окно на луну, он вспоминает: он не дома. У него больше нет дома. Где его семья? Что они делают прямо сейчас? Обнявшись в гостиной, возможно, смотрят телевизор или сидят за столом и едят одно из маминых домашних блюд. Осталось ли для него ещё место, или его забыли? Он думает о телефоне, который пылится на краю стола Размытого, и это причиняет боль. Он хочет, чтобы пыль собралась на его сердце, но оно всё бьётся и стряхивает её, готовое к новым обидам. Наклонившись, он нацарапывает ещё один потерянный день, и это самый трудный из всех. Но каким бы тяжелым он ни был, ночь кажется ещё хуже. У его кровати стоит несъеденный поднос с едой, пахнущей диким рисом и какой-то птицей. Запах не то чтобы неприятный, но он гложет и усиливает ощущение пустоты в животе. Он пытается представить себе других людей, которые могут быть в камерах рядом с ним — он полон решимости сделать так, чтобы девушка с пламенными волосами получила письмо от своего возлюбленного, — но всё это кажется ребячеством. Он ведет себя как ребёнок. Может быть, то, что сказал Размытый, правда. Может быть, стремление Тайлера к комфорту пагубно сказывается на его психическом здоровье. Всё это время он думал, что мысли о Джоше помогают ему, будто бы Джош был маяком, буем, спасательным кругом в бушующем море во время шторма, но, может быть, Джош и есть шторм. Тайлер хочет поправиться. Он хочет, чтобы боль прекратилась. Он хочет сохранить те скудные счастливые воспоминания, которые у него остались. Проходит ночь, а он не спит, слишком погруженный в свои мысли, размышляет, отпускает. У него было десять лет, чтобы смириться со своими чувствами к Джошу, понять, что он всегда остается тем, кто он есть, независимо от того, есть у этого название или нет. У него было десять лет, чтобы сожалеть о том, что он не позволил себе рискнуть с первым человеком, который ему понравился во всех смыслах, кроме семейного или платонического. И этот парень даже не настоящий. — Я Тайлер Джозеф, — шепчет он восходящему солнцу, когда оно заглядывает в крошечное окошко и сквозь щели в деревянных досках внешней стены. — У меня есть семья, и они любят меня, даже если не навещают. Мама любит меня. Папа, Зак, Джей, Мэдди любят меня. Я умею играть в баскетбол. Я умею писать песни. Я умею петь. На мгновение кажется, что можно сказать больше слов, но их нет. Когда Газовщики приносят ему свежий поднос на завтрак, Тайлер съедает всё до единого кусочка.

***

Тайлер оставляет новые отметки под остальными. Эти отметки обозначают дни с тех пор, как он решил выздороветь, и сейчас их тридцать три. Он также набрал немного в весе, заставляя себя съедать оба подноса с едой, которые ему доставляют в камеру. Он снимает рисунки над своей кроватью, полуоткрытые миндалевидные глаза и густые леса, всё размазанным углем. Он комкает бумажки и выталкивает через оконную решетку одну за другой. Пусть ветер унесет их. Может, ветер найдет им применение, потому что бог знает, что Тайлер не смог. Выздоровление — это выбор, — так много раз говорил Размытый. Впервые Тайлер решает выздороветь. Взяв воспоминания о Джоше, он находит комнату на задворках своего сознания и запирает их. Он решает отказаться от ментального оружия, которое использует, чтобы держать свой разум в заложниках во времени. Во время терапии Тайлер предпочитает слушать, что говорит Размытый, и говорить о том, о чем его просит Размытый, даже если эти вещи болезненны, постыдны и смущают. Размытый, кажется, любит слушать, как Тайлер раскрывает свои самые глубокие и темные секреты (и особенно ему нравится доводить Тайлера до слез, как будто слезы доставляют ему удовольствие). Он говорит Тайлеру, что без боли нет результата и что он не должен избегать того, что причиняет боль. Он должен повернуться к ней лицом. В общем, выздоровление — это много приёмов пищи со стиснутыми зубами, пытаясь не сблевать. Он проводит много ночей, расхаживая по камере или отжимаясь, пока у него не начинают дрожать руки, чтобы не разговаривать с воображаемыми людьми в других камерах. Выздоровление — это притворяться благодарным после каждого сеанса терапии, вытирать слезы и сопли с лица, улыбаться и говорить спасибо, Размытый. Мне так много нужно обдумать. Однако я считаю, что мы добились настоящего прогресса. А ты как думаешь? Это сдерживать слова о Джоше, останавливать мысли о Джоше, когда они наполовину сформировались, и отвечать на этот вопрос так, как он должен отвечать всякий раз, когда его спрашивают: Джош настоящий? Конечно, нет! Получается, что выздоровление — это сплошная ложь.

***

Его везут обратно в камеру, голова пульсирует от электричества. Когда его шея не может выдержать вес его черепа и всех грустных мыслей в нем, он откидывает её назад и позволяет ей упираться в инвалидное кресло, пока едет. Проезжая по коридору, вдоль которого выстроились камеры, он замечает Джоша, стоящего за решеткой через две камеры от его собственной. — Тайлер, — шепчет Джош, отсалютовав двумя пальцами. — Ты ненастоящий, — шепчет Тайлер в ответ, хотя они уже миновали друг друга. Он заставляет себя повернуть голову вперед, где, как он надеется, больше не будет галлюцинаций. — Тебе придется постараться ещё больше, чтобы меня убедить. Когда он просыпается, его лицо мокрое и теплое от крови, которая вытекает из носа и стекает по щекам. Господин Р. стоит над ним, ухмыляясь, ладонь в перчатке лежит на экране над грудью Тайлера. Он отворачивается, чтобы встретиться взглядом с Газовщиком, управляющим оборудованием, и громко смеётся. — Хороший мальчик! — говорит он, наклоняясь, чтобы чмокнуть Тайлера в щеку. Его губы становятся окровавленными, но когда он улыбается, Тайлер обязательно улыбается в ответ. Господин Р. на мгновение исчезает, а когда возвращается, с его указательных пальцев свисают два тонких куска проволоки. — Что это? — невнятно бормочет Тайлер. — Теперь, когда мы раздавили этого воображаемого червя, мы можем начать по-настоящему копаться в грязи в поисках того, что важно. Это поможет освежить твою память глубоко из сердца. — Его двойник щурится, внимательно изучая выражение лица Тайлера, после того, как вложил в это слово двойной смысл, но то, что он видит, его не удовлетворяет. Тайлер абсолютно не понимает, о чем он говорит. Вздохнув, мистер Р. (Размытость, что-то такое? Почему это слово постоянно приходит ему на ум, когда он на себя смотрит?) залезает под стол и достает кислородную маску, надевая её на рот и нос Тайлера. — Не переживай об этом, Тай. Просто вдохни. Глубоко-глубоко. Вот так. Всё погружается во тьму.

***

Посреди океана буря, а посреди бури деревянный дом, сгнивший от воздействия воды. В крыше зияют дыры размером с кулак, сквозь которые стекает вода, со звоном падая в горшки, ненадежно собирая драгоценную дождевую воду. Это маленькое сооружение едва ли можно назвать домом — учитывая дыры в крыше, незапертую дверь и тот факт, что оно едва ли достаточно велико, чтобы взрослый мужчина мог лечь и вытянуться, не касаясь одной из стен. Но Джош лишь немного ниже среднего мужчины, так что он вполне помещается. Он и его сестра Эшли лежат спиной к спине, дрожа от холода, на грязном полу этой хижины. Они делятся тем теплом, которое могут найти, и спят столько, сколько могут. В большинстве ночей в достаточном количестве нет ни того, ни другого. Он просыпается от того, что Эшли резко толкает его локтем в спину. В кромешной тьме он протягивает руку и хватает пистолет, который они держат у головы, и вырывает его из пластикового пакета, который они используют, чтобы защитить его от океанских брызг. — Джей, — кричит она. — Всё нормально. Здесь никого нет. — Какого хрена. — Джош вытирает капли дождя со лба, или это пот? — Нельзя просто так будить человека посреди ночи без веской причины. — Ты кричал как ненормальный. Достаточно веская причина? Господи. Спи давай. Но Джош уже проснулся и подходит к окну. Он ничего не видит снаружи — ни дождя, ни океана, ни крошечной тюрьмы далеко-далеко. Но кто его знает, может там ничего и нет. Может, буря подхватила их и отбросила далеко-далеко. Космос был бы неплохим вариантом. Чёрная дыра ещё лучше. Мы больше не в Канзасе. — Почему ты кричал? — тихо спрашивает Эшли в темноте. Она тоже встает, и он слышит, как хрустят её кости. Ей едва исполнилось двадцать шесть, она слишком молода, чтобы хрустеть костями. — Ещё один сон? — Электричество. Оно было в моем мозгу. — По-настоящему? Тайлер…? Джош не отвечает на вопрос. Он направляется к старой лестнице в углу комнаты. Однажды она не выдержит его веса, но он надеется, что этот день не сегодня. — Я поднимусь наверх. Приготовь суп или что-нибудь такое, огонь всё равно не будет видно сквозь бурю. — Да, ни огонь, ни что-либо ещё! Господи, Джош! Осторожнее там. Дерево скрипит под каждым его шагом. На самом деле никакого второго этажа нет. Второй этаж был снесен много лет назад, доска за доской. Всё, что осталось, — это небольшая платформа у окна, на которой располагается телескоп. Он нащупывает его в темноте, узнавая знакомые медные ручки на ощупь. Он идеально настроен, и всё, что ему нужно сделать, это прищуриться на нужную цель. Размытый не спит, расхаживая по своему кабинету. Сквозь дождь трудно что-то разглядеть, но фигура подходящего роста, достаточно худая и явно встревоженная. Телефон в кармане Джоша обжигает его. Сейчас? Нет… не сейчас. Но скоро. Он знает это по головной боли и горящим глазам, и по тому, как он почти не помнил, кто его сестра, когда проснулся. Очень скоро. — Эшли, — зовет он её сквозь шум дождя по крыше. — Собирай вещи. Она радостно вскрикивает, и Джош позволяет себе улыбнуться впервые за десять лет.