Someone Else's Dreams

— Мне нужно снять этот груз с плеч, — говорит Размытый. Он сидит сгорбившись на единственном стуле в комнате, костлявые локти оставляют синяки на коленях. Его металлический портсигар прожигает дыру в нагрудном кармане, а тяга к никотину прожигает дыру в груди. Чтобы отвлечься, он откидывается назад и открывает портсигар, вертя в руке две оставшиеся сигареты, прежде чем захлопнуть его снова, и снова, и снова. — Я потратил десять лет на эту работу психотерапевта, и я начинаю думать, что, возможно, мне самому нужна терапия. Всегда подружка невесты, никогда невеста. Понимаешь? — У меня… репутация плохого человека. Я не возражаю. Каждый человек для кого-то плохой, но когда ты плохой и у тебя есть театральный вкус, как у меня, люди начинают болтать всякое. Я слышу их, Газовщиков, когда они не знают, что я слушаю. Они думают, что я сумасшедший, просто потому, что не знают моих мотивов. Что случилось со слепым повиновением? Что случилось с подтекстом? В каком мире мы живем, что замкнутость ошибочно принимается за проблемы с головой? — Представь себе. Я хочу, чтобы ты представил: представь себе мир, в котором есть люди, которые хотят уничтожить тебя и всё, за что ты борешься. Представь, если бы всё твоё существование зависело от людей, которым на тебя плевать, которые хотели бы вырвать тебя из жизни, как женщина средних лет выдергивает сорняк из своего сада. Я так долго боролся за каждый дюйм, который мне дан в этой жизни, что начал задаваться вопросом, а что, если я правда такой плохой, как многие думают? Может… может, мое существование — преступление. Я не буду притворяться, будто это невозможно. Я не из тех монахов, которые ходят, размахивая перед собой метлой, чтобы не убить даже жука, потому что верят в святость жизни или в то, что все жизни равны. — Равенство — это концепция, в которую я не могу поверить. Спроси муравья, чувствует ли он себя равным человеку, — он даже не сможет ответить! Как это относится к равенству? Я почти слышу тебя: Размытый, конечно, муравей не равен человеку: но все люди равны. Я верю в это ещё меньше. Спроси голодающего ребенка, родившегося у родителей-наркоманов, чувствует ли он себя равным ребенку из трастового фонда, который никогда не познает ни голода, ни стыда. Если Сам Бог не верил в равенство, когда создавал человечество, то почему я должен верить? — Но внутри кроется проблема. Я ушёл от темы. Я легко отвлекаюсь; прошу прощения. Не все мы были созданы равными, что делает некоторых из нас менее достойными жизни, чем других. Когда-то для меня всё было просто, и я не сомневался в том, что достоин жизни, тела, но чем больше проходит времени, тем больше мне становится страшно. Я так боюсь, что у меня нет более грандиозных планов. Это, наверно, звучит безумно. Газовщики подумают, что я шучу, что Размытый — этот Плохой, этот Ворон — испугался? Можно понять, почему я с ними не разговариваю. Как ты, возможно, догадался, я вообще не открываюсь. Иногда я чувствую себя как аэрозольный баллончик или что-то подобное — Внимание: содержимое находится под давлением, не прокалывать. Мне кажется, что если я откроюсь, то открою то, что нельзя будет закрыть. Размытый делает паузу. Он протягивает руку и кладет её на грудь Тайлера, которая ритмично вздрагивает от аппарата ИВЛ, поддерживающего его дыхание, пока он находится в медикаментозной коме. Он проводит пальцами по бритой голове Тайлера, ощущая короткую щетину, стараясь не задеть швы, в которые были вставлены нейростимуляторы. На его груди находится специальный экран, который воспроизводит изображения того, что Тайлер видит во сне: ужин с семьей, баскетбольные матчи и ДжошДжошДжош. Миллион теплых сцен, которые заставляют Размытого чувствовать, что он горит от ярости. Он сжимает портсигар так сильно, что металл скрипит. Он заставляет свои пальцы разжаться и встряхивает руками, стряхивая с себя эмоции и вновь обретая свою яркую личность. Иногда притворяться так просто. — Спасибо, что выслушал, Тай. Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Я пришлю Газовщика обратно, чтобы он продолжил следить за твоим экраном. Они говорят, что отёк твоего мозга постепенно уменьшается, и что как только мы снизим дозу лекарств, ты, скорее всего, проснешься как новенький — разве это не здорово? Как только ты проснешься, мы проведем ещё одну процедуру с глубоким стимулятором, хорошо? Мы расшевелим твою память и выясним, где находится другая половина сердца. Не сомневайся.

***

Как только Размытый выходит из больницы в подвале тюрьмы, он закуривает сигарету и затягивается ей до фильтра. Он не из тех, кто позволяет сигарете задерживаться. Он считает, что удовольствия лучше всего потреблять быстро и основательно. Никотин успокаивает его нервы и смягчает травму от встречи с бессознательным телом Тайлера. Боже, когда он успел решить, что это хорошая идея? Когда сигарета доходит до фильтра, он растирает её в порошок и оставляет на бетонном полу, чтобы кто-нибудь другой убрал. Размытый не горничная. В тюрьме так тихо, что лёгкое постукивание его обуви на мягкой подошве эхом отдается ему в ответ. Газовщикам строго приказано каждые пятнадцать минут находить его и сообщать о состоянии Тайлера, но это не значит, что Размытый обязан облегчать им задачу, оставаясь на одном месте. Он шагает, потому что хочет, чтобы они работали. Он шагает, потому что хочет, чтобы они вспотели. Он шагает, потому что не может стоять на месте. Размытый ходит по тюрьме, пока у него не заболят ноги. Он заходит в камеру Тайлера и ложится на его кровать, вдыхая запах сырого дерева. Когда он закрывает глаза, он притворяется, что он Тайлер, и это самое близкое к счастью, что он когда-либо испытывал. По крайней мере, это удовлетворение. Это не длится долго, пока его руки и ноги не наполняются прыгающими пауками, и ему снова приходится ходить взад-вперед. Газовщик находит его; Жизненные показатели Тайлера растут, что обнадеживает. Когда ему надоедает ходить, он оказывается в своем кабинете, где обычно проводит сеансы «терапии» Тайлеру. В правом верхнем ящике его стола лежит бумага чистейшего белого цвета. Он складывает бумагу пополам по диагонали, разворачивает, снова складывает, разворачивает и переворачивает на другую сторону, чтобы сделать аналогичный сгиб. Он знает, какие сгибы нужно аккуратно прижать ногтем, а какие пригладить подушечкой большого пальца, наслаждаясь шипением плоти. Создание ласточек требует ровно столько умственной энергии, что он не может думать ни о чем другом; однако то, что он не может думать, не означает, что он не может чувствовать, и чувства проносятся сквозь него, как ветерок через открытое окно: гнев, ненависть, сомнение, страх. Ласточки накапливаются. К тому времени, как солнце встает над морем, их уже три сотни, но Размытый держится спиной к окну. Рассветы для него не в новинку. Он видел тысячи. В самую темную часть ночи Газовщики приходили двадцать раз, чтобы сказать, что жизненные показатели Тайлера стабилизировались и что они собираются разбудить его на рассвете, и не хотели бы Вы при этом присутствовать, Господин Р? Размытый даёт им понять (рыча и скаля зубы), что он очень занят, и чтобы они сообщали ему, как всё проходит. Через двадцать минут начинается хаос. Его кабинет заполнен дюжиной газовщиков, которые в панике переговариваются друг с другом. Тайлер проснулся, и новости не из приятных. Он кажется недоразвитым, неспособным к речи, пускающим на себя слюни. Существует крайняя когнитивная дисфункция, связанная либо с размещением электродов, либо с тем, сколько электричества Размытый пропустил через его мозг. Результаты обратимы лишь в теории. Размытый слушает все эти новости с таким же отношением, как к прогнозу погоды. После всех этих лет и всего дерьма, которому Размытый подверг Тайлера — физических и психологических пыток — он, наконец, зашел слишком далеко. Он сидит за своим столом, наблюдая за полусложенной ласточкой, чувствуя странное оцепенение. Без воспоминаний Тайлера Размытый никогда не сможет найти вторую половину сердца, а без полного сердца его надежды завладеть телом Тайлера — просто мечты. Эти десять лет ничего не значили. Всё его сраное существование было сплошной ошибкой. Шум прорезает хаос, как нож. Все тело Размытого дрожит, кожа покрывается мурашками, скальп сжимается от ужаса. Шум лишает его возможности спастись, во рту появляется привкус металла. Газовщики вокруг него продолжают свои панические разговоры о состоянии Тайлера, но голоса звучат издалека, как будто Размытый взял пульт и нажал на кнопку отключения звука. Единственное, что он слышит, — это звонок телефона — телефона, лежащего на углу его стола под толстым слоем пыли. Того, с которого никогда не звонили и на который не поступал ни один звонок за десять лет. — Тихо, — шепчет Размытый, и все его марионетки замолкают. Он слегка прочищает горло и берет скользкий от пыли телефон, чтобы прижать его к уху. Когда он говорит, он мурлычет. — Алло? Ответа нет. Тот, кто звонил, уже повесил трубку, но дело не в разговоре. Дело в самом звонке. У Размытого есть подозрение, что он точно знает, кто был на другом конце провода. Его губы произносят это имя один, два, три раза, прежде чем он начинает смеяться. Закончив смеяться, он вытирает слезы с глаз и продолжает складывать бумажную ласточку. Газовщики наблюдают со своих сидений по комнате в нерешительности и неуверенности. Это освежает. Размытый снова чувствует себя самим собой, как чувствовал себя десять лет назад, в ночь почти рецидива Тайлера, когда он вторгся в его сны и растянул их, замедлил, заставил Газовщиков затащить Тайлера в эту маленькую тюрьму, кричащего, что он невиновен, что он не убивал Падальщика, что всё это сон и ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ ПРОСНУТЬСЯ? Тот день казался Рождеством, но этот? Он похож на день рождения. На перерождение. — Мне нужны постоянные новости о Тайлере, — улыбаясь, говорит Размытый. — Оставьте электроды на месте, но больше никаких разрядов. Дайте его мозгу возможность затвердеть — а тем временем? Утройте охрану. Скоро к Тайлеру прибудет незваный гость. И кто-нибудь из вас? Пусть держится поближе ко мне. А теперь убирайтесь нахуй с моих глаз. Да. Пожалуйста и спасибо. Пока-пока!