Someone Else's Dreams

Это не самый холодный день в году, но один из самых холодных дней, когда Джош Дан выбирается из расшатанной гребной лодки и падает на каменистый песок тюремного берега. Ощущение пробегает по его позвоночнику, как электрический разряд, просто от того, что он так близко к этому месту. Сейчас ночь, и темнота служит ему прикрытием, пока он дрожит и дышит, сжимая землю руками. Твердая земля! Ну, настолько твердая, насколько может быть песок. После трех ночей в лодке в бурлящем океане ощущение того, что его желудок успокаивается, а земля так блаженно неподвижна, — самое сладкое. Он дает себе лишь несколько драгоценных мгновений, прежде чем бредет обратно по песку туда, где волны угрожают утащить его маленькую лодку обратно в море. Она не понадобится ему, чтобы сбежать, поэтому он позволяет ей уплыть. Конечности трясутся от изнеможения, он толкает лодку дальше в море, пока не оказывается по колено в ледяной воде. До рассвета ещё несколько часов, и к тому времени маленькая лодка без управления будет далеко-далеко. Прежде чем отпустить её, он вытаскивает два объёмных рюкзака (один намного тяжелее другого) из грубой водонепроницаемой ткани. Если бы только одежда Джоша была такой же. Он едва мог дождаться, когда окажется где-нибудь в теплом и сухом месте, где сможет снять мокрую обувь и носки, но до того, как он там окажется, ещё несколько часов. Путь от пляжа до тюрьмы почти прямой, по скалам, сглаженным годами океанских брызг. Не раз его нога соскальзывала, и он чуть не падал всё ниже и ниже в темноту моря. Его пальцы трясутся от силы хватки, когда он добирается до твердой почвы — не песка и не камня, а настоящей земли, которая летом зарастет травой. Тюрьма зависает над ним в темноте, и это заставляет его дрожать. Воздух здесь кажется влажным и заряженным статическим электричеством. Окна на первом этаже освещены, особенно то, где у Размытого располагается кабинет. Ясно видна тень того, как он сгорбился за столом, вероятно, делая больше ласточек. Между ними не больше двухсот футов. Это самое близкое расстояние к Размытому за десять лет, и ненависть — ярость, жгучая жажда мести — почти поглощает его целиком. Он хочет схватить камень и бросить его в это окно. Ему хочется залезть внутрь и обхватить своими костлявыми руками его шею и сжимать, сжимать и сжимать. Но дело не только в нем и Размытом. Нужно думать о Газовщиках, о Тайлере. Если годы и научили его чему-то, так это тому, что месть не для нетерпеливых. Поэтому Джош ускользает в тень и перемещается на темную сторону тюрьмы. Вся южная сторона здания сделана из деревянных досок, сколоченных между собой. Когда он глухо постукивает по ней кулаком, он чувствует невероятную прочность, как будто дерево здесь десять лет не подвергалось воздействию стихии и моря. Он пробует выдернуть доски, но ничего не выходит. Джошу придется карабкаться, но они с Эшли этого ожидали. Он принимается за работу, и к тому времени, как он подтягивается на крышу (руки в занозах и ссадинах от сжатия рукоятки ледоруба, который он использовал в качестве рычага, бока болят от ремня безопасности, которым он поддерживал себя во время восхождения, одно колено обнажено и кровоточит после того, как он порвал джинсы о торчащий гвоздь) небо выглядит заметно светлее с приближением дневного света. Даже когда он прищуривается, он не может разглядеть свою хижину с Эшли в океане. Есть ещё несколько частей его плана, которые нужно привести в действие, прежде чем он сможет отдохнуть. Он достает пластиковый запечатанный пакет с мобильным телефоном и открывает его с хрустом. Телефон полностью обезличен, с обоями по умолчанию и всего двумя отдельными контактами: Эшли и Размытый. Он набирает номер с пометкой Размытый, и его сердце колотится, когда он звонит. Один. Два. Три раза. Снова и снова, пока не начнет сомневаться в себе, пока не начнет задаваться вопросом, правильный ли номер дала ему та женщина в очках (как её звали? Что-то короткое и легко запоминающееся, но тогда как он забыл? Что-то материнское. Лаура? Нет, идиот, идиот), когда гудки прекращаются. Джош немедленно сбрасывает звонок. Ему невыносима мысль о том, что он услышит тихий голос Тайлера на другом конце провода, искаженный словами Размытого. Ему невыносима мысль о том, что он может стать уязвимым для любых уловок Размытого — нет. Ему остаётся только надеяться, что Размытый отреагирует так, как думает Джош. Он должен надеяться, что Размытый поймет. Как только разговор завершается, Джош вынимает аккумулятор и убирает оба в пластиковый пакет, тщательно его запечатывая. Затем он достаёт сигнальную ракету, нащупывая водостойкие спички, которые хранил в старой коробке в боковом кармане рюкзака. Держа ракету подальше от себя, он зажигает её и смотрит, как она вспыхивает в темноте. Измученный, он позволяет себе лечь вплотную к краю здания, упираясь локтем в крышу, чтобы держать сигнальную ракету, надеясь, что Эшли проснулась, увидит её и поймёт, что он сделал это, он позвонил, и сейчас всё хорошо. Господи, это было тяжело, но Тайлер того стоил. Задняя сторона век Джоша ещё долго горит оранжевым после того, как ракета гаснет. Когда у него появляются силы, он продвигается к центру крыши, чтобы прислониться спиной к маленькому ограждению, в котором находится лестница, ведущая вниз в тюрьму. По крайней мере, половина его тела теперь защищена от ветра, а в рюкзаке лежит брезент, чтобы не промокнуть, когда пойдет дождь. Словно соблюдая ритуал, он открывает багаж, достает банки с едой, которые у него остались, и пересчитывает их. Банки, выстроенные в ряд, выглядят как песчинки, сыплющиеся в песочные часы, но он всё равно открывает одну: цельнозерновая кукуруза. Какой праздник. Он ест её грязными пальцами и смотрит, как начинает подниматься солнце, чувствуя себя немного теплее от его усилий. — Как ты делаешь это? — спрашивает он пылающее зарево на горизонте. — Как ты встаешь каждый день? Оно не отвечает. Теперь сон почти неизбежен, но есть ещё одна вещь, которую он делает — то, что он пообещал Эшли, что будет делать каждый вечер. Он открывает шелестящий пакетик с её запиской, и ему кажется, что она здесь, с ним, как будто он чувствует её запах, как будто он не так одинок. Он видит её перед глазами: намного старше своих двадцати шести лет, она сидит, сгорбившись, за маленьким столиком в хижине, горит одна из их последних свечей, что-то строчит на листе бумаги. Там все может быть странным. Где бы ни был Размытый, всё становится странным — и он приготовит уловки и ловушки, чтобы вскружить тебе голову. Читай это каждый божий вечер, чтобы не забыть. Обещай мне. Записка написана её нежным почерком, под карандашом видна грубая текстура дерева. Ты Джош, и ты во сне. Верно. Это сон. Он здесь так долго, что иногда забывает. Есть что-то в том, чтобы быть так близко к тюрьме, что заставляет его хотеть забыть. В забвении есть утешение, но Джошу не было комфортно уже много лет, и он не хочет начинать сейчас. Убрав записку, он натягивает на себя пластиковый брезент, морщась от неприятного звука, который он издает, и засыпает. Ему снится, как он играет в шашки с гораздо более молодым Тайлером. Когда он просыпается, снова темно и идет дождь. Его волосы (единственная часть тела, которая подвергалась воздействию непогоды из-за того, что торчала из-под верхней части брезента) намокли и слиплись на лбу, маленькие капли стекают вниз, щекоча шею сзади. Он трясёт головой, как собака, и заставляет свои затекшие конечности разогнуться. Руками, похожими на желе, он сворачивает брезент и возвращает всё в свои рюкзаки, кроме пустой консервной банки, в которой вчера был его ужин. Сейчас в ней нет необходимости. Время двигаться. Дверь на крыше для доступа в здание даже не заперта — верхние этажи тюрьмы ветхие и не использовались столько времени, сколько Джош и Эшли собирали свои данные и шпионили за Размытым. Внутри лестничной клетки пахнет плесенью. Именно здесь он оставляет самый тяжелый рюкзак: либо у него всё получится и он вернется за ним, либо нет. Теперь ему он будет ни к чему. Спускаясь по бетонным ступеням на самый верхний этаж тюрьмы, он видит зияющие дыры в деревянном полу: повреждения от термитов, усугубленные годами пренебрежения и затхлым морским воздухом. Почему-то доски здесь не похожи на те, из которых сделаны стены, они не волшебные. Они никак не могли выдержать вес Джоша, но опять же, Джош не собирался далеко идти. Поперёк комнаты находится металлическая труба печного воздуховода. Нет смысла обогревать всю тюрьму, когда используются только нижние этажи, так что Джош не боится немного подрумяниться. Больше всего он боится таких вещей, как змеи, смерть Тайлера и падение через дыры в полу, похожие на вытаращенные глаза Размытого. Вентиляция — ненадежная вещь, но это лучшее, что у него есть, чтобы добраться до кладовой на другой стороне этого этажа. Он цепляется за самый дальний край пола, который выглядит наиболее устойчивым, сглатывая комок в горле, когда тот скрипит под его ногами. — Я Джош, и я просто сплю, — шепчет он, словно молитву о силе и храбрости, повторяя это до тех пор, пока слова не звучат смешно. С каждым шагом он вонзает острый конец своего ледоруба в деревянные доски южной стены. Ледоруб предназначался для лазания по горам, но он хорошо помог ему взобраться на деревянную стену тюрьмы. Всё, на что он мог надеяться, это то, что если пол прогнётся, то он сможет выдержать неожиданный вес тела. Расстояние с тридцати футов сокращается до двадцати. Джош делает паузу, чтобы чихнуть, поднимая вокруг себя пыль. Что-то щекочет его бровь, и он решительно отмахивается, отказываясь признавать, было ли щекотание характерным для восьми маленьких ножек. К черту пауков. К черту паутину. Он не может потерять концентрацию. Как только он об этом думает, он теряет не только концентрацию — он теряет опору. Под ним раздается треск дерева, а под его ногами не остаётся ничего, кроме зияющей тьмы. В его легких нет воздуха, чтобы кричать, единственное, что удерживает его от погружения во тьму, это жестокая хватка на рукоятке ледоруба и его ноги, карабкающиеся по вертикальной стене. И было бы так легко сдаться. Нет ни одной части его тела, которая бы не болела: его разбитые ладони, урчащий желудок, пульсирующая голова, замерзшие пальцы ног. Он зашел так далеко, но ещё так далеко идти, и на этот раз Джош не уверен, что у него получится. Он не уверен, сможет ли… захочет ли ещё раз пройти через эту пытку. Было бы так легко разжать руку, погрузиться во тьму и позволить случиться тому, что происходит. В конце концов, это может быть не так больно. Но из всего, что причиняет боль, больше всего болит его сердце, изголодавшееся по Тайлеру. Заведя руку за спину, он роется в своем рюкзаке и находит второй ледоруб, который хранил там после восхождения. Он вырывается, и он со всей своей хрупкой силой направляет его в стену, где он застревает. Дрожащими бицепсами, он подтягивается, цепляясь носком за стену, и переносит свой вес, пока не вытаскивает ледоруб и не направляет его дальше по пути. Даже хрупкий деревянный выступ под его ногами лучше, чем вообще никакого дерева. Сомнение проходит, его сердце замедляется, и он продолжает двигаться. Когда он добирается до вентиляции и вытаскивает металлическую решетку, пыль и мусор падают вниз. Он моргает, чтобы очистить глаза от песка, фыркая им из носа. Ледорубы служат хорошим рычагом, чтобы подтянуться. Ползание по системе вентиляции совсем не похоже на то, что показывают в фильмах. Во-первых, здесь не так много места. Джош не самый высокий мужчина, и после долгих лет недоедания на своей скале в океане он болезненно худой. Несмотря на это, его плечи задевают стенки металлического воздуховода, и мысль об этом вызывает у него панику: пространство такое маленькое, что если оно прогнётся, его раздавит, как букашку. Его рюкзак почти такой же ширины, как и он сам, а это значит, что он должен тащить его за собой или толкать вперед. Он не может позволить себе не видеть, куда идет, но мысль о том, что что-то преграждает ему путь назад, приводит его в ужас, идет вразрез с его человеческой природой. Он никогда раньше не боролся с клаустрофобией, но он никогда не оказывался в такой экстремальной ситуации. Это так похоже на гроб: темный, маленький и тихий. Джошу требуется несколько долгих секунд, чтобы стать как можно меньше, он закрывает глаза от темноты и вдыхает пыль. Если это мой гроб, — думает он, — то я уже мертв. Я никогда не выберусь отсюда живым. Что может быть хуже? Ничто так не вдохновляет, как смерть, за исключением, может быть, той записки, которую оставила ему Эшли. Как там в ней было? Это место заставляет его забыть. Ему требуется мгновение, чтобы вспомнить, мгновение мимолетной паники, когда знание кажется пустой зияющей дырой в его голове, как дыры в полу, которые он оставил позади. — Я Джош, и это сон. Верно. Верно, — бормочет он себе под нос. Лазание по вентиляции — медленная, болезненная работа. Металл достаточно прочный, пока он распределяет свой вес между как можно большим количеством точек, но внутри не так гладко. Маленькие кусочки скрученного металла режут ему руки и царапают колени, пока он двигается вперед, а когда в системе возникает изгиб, ему приходится неуклюже извиваться, чтобы проскользнуть. В общей сложности ему приходится проползти всего сорок футов, прежде чем он добирается до другой вентиляции — вентиляции в кладовой. Глядя сквозь щели, он не видит ничего, кроме темноты. С усилием он выдвигает решетку, вздрагивая от грохота, который она издаёт, ударяясь о пол, и от внезапного яркого света, который заполняет желоб. Прищурившись, он подползает вперед, чтобы увидеть, что находится под ним, затаив дыхание, надеясь, что в этой кладовке найдётся то, что ему нужно. Только это уже не кладовая. Похоже на внутренности какого-то примитивного дома, стены из грубых досок, сколоченных вместе. Домик на дереве — это он, не так ли? Джош не был внутри уже… много лет. Солнечный свет струится через окно, загораживаемый только тощей фигурой, которая стоит там. Плечи Тайлера (повзрослевшего, но не узнать его невозможно) трясутся от слез. Его руки сжаты на подоконнике. — Привет, — шепчет Джош. Фигура испуганно оборачивается. Тайлер поднимает руку, первые два пальца вытянуты так, что она принимает форму пистолета, большой палец взведен и готов к выстрелу. Это по-детски, но что-то в этом пугает. Джош чувствует себя застывшим перед угрозой, в ужасе, как будто Тайлер наставил на него настоящее оружие. Рука парня дрожит от волнения. — Воу, напарник. Можешь направить этот пистолет куда-нибудь в другое место? — Ты, — шипит Тайлер сквозь зубы. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не знаешь, что ты опоздал? Я ждал и ждал, когда ты придешь за мной, а ты так и не пришел! Теперь всё пошло наперекосяк, и я не знаю, как это исправить! — Что? — Джош вываливается из вентиляции, чувствуя себя так, будто из тюбика выдавили последние остатки зубной пасты. Его запястья больно ударяются о пол домика на дереве, но он не думает, что они ломаются. Господи, если он что-то сломает, то ему точно конец. Каждая частичка его тела дрожит от напряжения и остатков адреналина, когда он встает на колени. Угроза на лице Тайлера заставляет его оставаться в этом положении. Он сжимает руки на бёдрах, костяшки пальцев белеют, взгляд мечется между дикими глазами Тайлера и его рукой в ​​форме пистолета. — Я шел к тебе всё это время. Прости, что я был таким медленным… я должен был быть очень осторожным, очень, очень осторожным. — Ты… ты шел за мной? — Да! Много лет! Все эти годы! Рука Тайлера скользит вниз, пальцы в форме пистолета теперь целятся в пол. В его лице читается неуверенность, как будто он так боится почувствовать надежду. — Правда? Боже. Я думал, ты обо мне забыл. — Господи, Тайлер. Я никогда не смогу о тебе забыть. Тишина, на четыре быстрых удара сердца Джоша. Затем Тайлер разражается слезами, такими яростными, что его плечи трясутся, такими сокрушительными, что он падает на колени, закрывая лицо руками. Он плачет так сильно, как Джош никогда не слышал от взрослого мужчины, ни по телевизору, ни на похоронах, ни где-либо ещё. — В чем дело? О Боже, ты ранен? Что-то болит? — Джош неуклюже шаркает вперед, царапая свои ободранные колени в джинсах. Другой мужчина яростно отталкивается назад, ударяясь спиной о стену, заставляя Джоша съёжиться. — Я… не… Тайлер! — и его рука возвращается в форму пистолета, прижимая кончики пальцев к виску, и прежде чем Джош успевает протянуть руку сквозь страх, замешательство и ужас, голова Размытого с грохотом взрывается, превращаясь в массу крови, костей и серого вещества, окрашивая стену домика на дереве, и Джош чувствует это на своем лице и руках, теплое, но остывающее, и становится так тихо, что Джош может слышать птиц через открытое окно. — Нет, нет, нет, нет, нет. — Он поворачивается и отползает в угол, где нет ни капли крови, упирается спиной в стену и дрожит, отказываясь смотреть на тело. — Нет, нет, нет. Это было нереально. Это тело не Тайлера и даже не Размытого, потому что Размытый не может умереть. Это факт, как и то, что небо голубое и как Джош любит Тайлера. Джош весь дрожит, ему холодно, несмотря на жару и влажность… это что, за окном лес? Тайлер. Джош закрывает глаза и пытается вспомнить что-нибудь о нём, может быть, что-то новое, что-то, о чём он давно не вспоминал. Что угодно, лишь бы отвлечься, успокоить дыхание, которое, кажется, выходит из-под контроля. В его воспоминаниях есть что-то о солнечном свете, что-то о столе. Джош думает, что, возможно, когда-то они завтракали вместе, и так жаль, что воспоминание, которое может быть ненастоящим, заставляет его чувствовать себя теплее, чем он чувствовал за последние десять лет. Когда его сердце замедляется, он открывает глаза, но его встречает только тьма. Сквозь темноту он может разглядеть смутные очертания: коробки со старыми папками тех времен, когда тюрьма была действующей, проекторы с пыльными сломанными линзами и пауков, свивших гнезда в заброшенных углах комнаты. Какая бы магия здесь ни была, она исчезла, но Джош понимает, что это не та кладовая, которая ему нужна. Он должен проникнуть глубже.

***

Джош проводит ночь в вентиляции, устраиваясь поудобнее в гробу. Ему достаточно тепло, на него не капает дождь с потолка, как это было на его острове, — но и Эшли тоже нет, нет тепла за его спиной, не слышно её сопения. Слишком темно, чтобы читать записку, которую она для него написала, и он чувствует укол сожаления. Эта записка важна, хоть он и не может вспомнить, почему. Вместо этого он держит её, прижимая к сердцу, чтобы напомнить себе, что он не один. Когда он спит, ему снится Тайлер, только это не Тайлер. Джош лежит где-то в холоде. Его ноги укрыты одеялом, но он не может пошевелить руками, чтобы натянуть его до подбородка. Лицо Размытого над ним, вялое и неподвижное, как озеро, где нет ветра. Нет никакого способа узнать, насколько глубоки его мысли или какие склизкие существа могут здесь скрываться. Размытый протягивает руку и проводит ей по голове Джоша, и она кажется грубой, как будто его волосы коротко сбриты. — Привет, Тай, как тебе спится, приятель? — шепчет Размытый. Его глаза расширяются с имитацией беспокойства. Джош открывает рот, но слова не идут с языка. — Ты не можешь говорить. Просто моргни, если понимаешь меня. Джош моргает. — Хороший мальчик, — Размытый снова гладит его по голове. Часть Джоша тоскует по прикосновениям так же, как он тосковал по еде на острове, когда они с Эшли проводили дни голодания, чтобы сохранить сокращающиеся банки. Часть его жаждет привязанности, изголодалась по ней. Его глаза затуманиваются от слез, и образ Размытого плывет вместе с ними. — Ой, не плачь. Шшш, Шшш. Чёрт, серьезно, твое плачущее лицо… слушай, если ты не прекратишь, я сделаю с тобой что-нибудь, я не знаю, что-нибудь ужасное. Очень плохое. Понятно? Его зрение проясняется. — Хорошо! Так держать. Ты должен не спать ради меня! Это очень важно. Видишь ли, тебе не становится лучше, так что мы собираемся вытащить эти куски металла из твоего мозга. Я не жду, что ты поймешь, но всё равно обрати внимание. Либо тебе станет намного лучше, либо ты умрешь от кровотечения. — Размытый широко улыбается, показывая большие пальцы вверх. — Может быть немного больно, но не спускай с меня глаз, чтобы мы могли определить, если ты потеряешь какую-либо функцию мозга. Готов? Какой чемпион. Ты такой чемпион, Тайлер. Твой тренер в младшей лиге был прав. И Боже, это так больно, и когда Джош просыпается, он ничего не видит. Кругом темнота, и он зажат со всех сторон, похоронен заживо, и что-то вроде слёз, или крови, или соплей капает из глаз и из носа. Звуки, которые он издает, корчась в своей тюрьме, безобразны, оглушительно громки. Он понятия не имеет, кто он, где он и почему он здесь, но он знает Тайлера. Тайлеру больно. Тайлер умирает. Раздается низкий стон, прерываемый резким скрежетом, и поверхность под ним прогибается. Где-то по пути вниз Джош всё вспоминает (ну, всё важное), но к тому времени уже слишком поздно и он проваливается в темноту тюрьмы. Нет времени бояться или сожалеть. Прежде чем он успевает моргнуть, он приземляется на спину где-то в темноте. Дыхание выбивается из его легких, и затылок целует деревянный пол так, что пульсирует в два раза чаще, чем раньше. Рядом с глухим стуком приземляется его рюкзак. Он жив. Он не может двигаться, травмирован. Его дыхание кажется прерывистым, как будто у него швы на боках. Дрожащей рукой он вытирает мокрое лицо — он почти уверен, что это слезы — и вспоминает боль Тайлера. То, что он был так близко к нему в этой тюрьме, делало сны намного ярче. Слова Размытого эхом отдаются в его ушах: это либо исправит тебя, либо убьет. Он может интуитивно чувствовать, что Тайлер не мёртв, точно так же, как он знает, что все его собственные конечности всё ещё связаны, но это не значит, что Тайлер останется таким навсегда. Время уходит. Джош заставляет себя сесть. Его ребра опасно скрипят, и кажется, что голова вот-вот лопнет, но, похоже, ничего не сломано. Темнота здесь не такая густая, как в вентиляции, и когда он прищуривается, то может различить очертания. Над ним зияющая дыра, которую он проделал в потолке, и если он прищурится, то едва разглядит вырисовывающийся металл разрушенной вентиляции. Он провалился прямо на третий этаж тюрьмы. Пол здесь также из грубого дерева, но в основном защищен от непогоды и не такой неустойчивый, как наверху. Пока он осторожен со своей опорой, он сможет пройти в следующую комнату, где находится кладовка. Пока-пока, вентиляция. Скатертью дорожка. Его колени трещат и похрустывают, когда он встает, поднимая рюкзак с земли и перекидывая его через больные плечи. Тут он вспоминает — записка Эшли. Он держал её, пока спал, и она не упала за ним. Прискорбно, но на самом деле, насколько важной она могла быть? В конце концов, он уже о ней забыл. Сквозь тусклый свет из окна позади него он видит, что обе стороны помещения заполнены тюремными камерами. Джош дрожит. Сквозь тишину ему кажется, что он что-то слышит… дыхание? Его собственное? Нельзя терять время. Он начинает делать осторожные, скрипучие шаги, осторожно пробуя доски под собой. Он движется медленно, но далеко не так медленно, как полз по вентиляции. Джош держится в центре прохода, поглядывая налево и направо в каждую новую камеру, просто чтобы убедиться, что там ничего нет. Слева от него из темноты материализуется рука, тянущаяся к нему почерневшими пальцами. Джош дергается назад, всякая осторожность забывается, и его ноющая спина ударяется о жесткие прутья противоположного ряда камер. Он смотрит с сердцем в горле, как к нему тянется ещё одна рука: одна, десять, двадцать, тридцать пар рук сверху и снизу по ряду камер, черные до середины запястий. С такого расстояния они не могут до него дотянуться, но, Господи, это одна из самых жутких гребаных вещей, которые он когда-либо видел. Затем чья-то рука касается его лодыжки. Шум, который он издает, совсем не мужской, он крутится вокруг, пока не теряет равновесие, изо всех сил стараясь держаться на приличном расстоянии от обоих рядов камер. — Ш-ш-ш, — шепчет знакомый голос. — Я не хотела тебя пугать. Джош щурится в темноте. В камере позади него есть фигура, сгорбившаяся на полу. Волосы длинные и спутанные, лицо худое и грязное, его едва можно узнать. — Эшли? — шепчет он. Она испускает дрожащий, влажный вздох. Слезы текут по её щекам, когда она прислоняется лбом к решетке. — Боже, это действительно ты. Я так и думала, но у Размытого так много трюков. Я не могла быть уверена. — Эшли, что ты тут делаешь? — шепчет Джош. Он прокрадывается вперед и кладет руку на один из прутьев её камеры. Он ржавый, но прочный и не двигается, когда он за него дергает. — Размытый нашел меня. Он с самого начала знал, что мы замышляли… он как будто… как будто видит всё. Как будто он знает, о чем ты думаешь, ещё до того, как ты это подумаешь. Он оставил меня здесь со всеми этими вещами вон там. Я здесь уже так долго, что мне кажется, что я схожу с ума. — Я не понимаю, — мягко говорит Джош. — Я видел тебя всего несколько дней назад. Она мотает головой, вытирая слезы грязным кулаком. Грязь течет по её лицу. — Время здесь движется по-другому. Как я уже сказала, это было очень… очень давно. Я так рада, что ты здесь, Джош. Пожалуйста, не оставляй меня. Я здесь долго не протяну. — Я скорее умру, чем оставлю тебя. Тебя и Тайлера. Вы самые важные люди в моей жизни. Она судорожно выдыхает. От неё пахнет, но Джош даже не морщит нос. — Джош, ты должен отказаться от надежды добраться до Тайлера. Нам никак не добраться до него. Размытый знает, что ты здесь. Он знает твой план. Он просто играет с тобой, выжидая идеального момента, чтобы тебя раздавить. Я знаю, как ты относишься к Тайлеру, но… не мог бы ты просто… — Нет, — просто говорит Джош. Он осторожно отходит от прутьев. — Что бы ты ни хотела сказать, нет, я не могу… и настоящая Эшли уже знала бы это, но ты не она, не так ли? Она выбрасывает обе руки сквозь решетку, пока её грудь не упирается в неё, пытаясь схватить его грязными пальцами, оскалив зубы в гримасе ненависти. — Блядь! У меня почти получилось! — Не-а, — говорит Джош. Он встает и поправляет рюкзак на спине. — Ты даже не настоящая: держу пари, просто мираж. Но я ставлю тебе пятерку за старания. Он поворачивается и идет дальше по коридору, чувствуя себя более решительным, чем когда-либо. Существо в камере позади него выкрикивает ядовитые проклятия, но Джошу они кажутся музыкой — Эшли всё ещё в безопасности на острове. Это была ещё одна из уловок Размытого, его игра разума, магия, которая была использована, чтобы не пускать таких людей, как Джош. Она была слабой. Джош останавливается у двери в другом конце помещения. Не-Эшли притихла за его спиной, и когда он оглядывается через плечо, протянутых рук больше нет. Что бы ни находилось за этой дверью, это может быть очередной уловкой Размытого. Может быть, он оставляет лучшее напоследок. Но ради людей, которых он любит, Джош может быть смелым. Без страха он открывает вторую дверь.

***

В другом месте и в другое время Тайлер Джозеф запрокидывает шею, чтобы нанести тонкий слой черной краски, стараясь не размазать её по жесткому воротнику своей белой классической рубашки. Он избегает своего отражения в зеркале. Ему никогда не нравилось смотреть на себя, даже спустя столько лет. Вместо этого он смотрит вниз, разглаживая ровный слой темноты. В этом есть некий ритуал (он делает это ночь за ночью, шоу за шоу), но он старается оставаться настоящим, помнить, что это значит для него и его поклонников, никогда не позволять этой краске стать просто ещё одной частью его гардероба, как его пиджак или носки. Он размазывает её по костяшкам пальцев, когда дверь в ванную, примыкающую к его гримерной, распахивается с такой силой, что ручка ударяется о стену и оставляет дыру в гипсокартоне. Сердце Тайлера замирает в груди, руки так дергаются, что он выплескивает остатки краски на туалетный столик, спеша повернуться. Всем известно, что нельзя заходить, когда он наносит краску. Это не просто кто-то. Это Джош, но это не Джош. У Джоша, которого знает Тайлер, неоново-желтые волосы, а у этого странного Джоша перед ним его натуральные волосы, кудри перепачканы грязью. На его худом лице неухоженная борода, которой Тайлер не видел у своего лучшего друга уже целую вечность. На нём не концертная одежда. Всё в Тайлере знает, что это не Джош, не может быть, что это был он, но это так. Джош с дикими глазами осматривает его с ног до головы, задерживаясь на краске на его шее. Тайлеру становится жарко под его взглядом. — Кто ты? — спрашивает Джош, и, Боже, его голос, его невозможно спутать. — Размытый или Тайлер? Я больше не могу вас различать. — О чем ты говоришь? Я вхожу в образ. Что случилось с твоими волосами? Джош выглядит слегка обеспокоенным, проводя рукой по своим кудрям. — О чем ты говоришь? Я целый день ползал по вентиляции. Мои волосы это буквально наименьшая из моих забот. — Хорошо… мы обедали вместе, Джош. По вентиляции? Весь день? О чем ты вообще говоришь? Джош зажмуривает глаза, как это делает Тайлер, когда у него мигрень. Он открывает их, и его лицо становится бледным, как будто он видит привидение. — Боже. Ты настоящий, да? Ты не один из трюков. Ты Тайлер. — Я Тайлер, — говорит Тайлер, указывая на себя черным пальцем. Он поворачивает палец в противоположную сторону. — А ты Джош. Рад, что мы познакомились. Разве ты не должен быть в гримерной? За нами могут придти в любой момент и забрать на шоу. — Какое шоу? — спрашивает Джош. — Концерт? — Тайлер не может понять, почему он объясняет всё это Джошу, и не может понять, почему Джош сменил прическу, как Джош попал в его ванную (особенно потому, что Тайлер принял душ около тридцати минут назад, и он был почти уверен, что этот парень не мылся), и почему Джош так странно себя ведет. Джош подходит так близко, что Тайлер чувствует его запах, запах пота и грязи. Находиться так близко к Джошу привычно, как дышать воздухом, но это также заставляет его нервничать. Они так давно не были так близки друг к другу, так напряжены. Невозможно стоять так близко к другому парню, который тебе (Не думай, даже не думай, Тайлер) небезразличен, и чтобы это было непринуждённо. Он может сосчитать ресницы Джоша, увидеть орехово-зелёное кольцо вокруг его зрачков, пока чернота не станет достаточно большой, чтобы поглотить их целиком, и он чувствует, что Джош смотрит на него так же пристально. Это жара. Это давление. Это как рука на его горле, но ему это нравится. — Ты из другого времени, да? — выдыхает Джош. — Другое место. Другой Тайлер. Но ты всё равно Тайлер, не так ли? Конечно же. Конечно. Я вижу это. Я тебя знаю. Я тебя знаю. — Ты меня знаешь, — повторяет Тайлер как в трансе. Они так близко друг к другу, что их дыхание смешивается, и нет необходимости говорить громче шепота, чтобы быть услышанным. — И ты меня знаешь. Я Джош. Может, не твой Джош, но я Джош. Ты это знаешь, верно? Это совершенно невозможно, но часть его знает это. Он не понимает этого, но он знает это, одновременно признавая, что есть Джош, которого можно квалифицировать как его. Поэтому Тайлер молча кивает. — Скажи мне вот что… я не могу долго оставаться, я должен найти тебя, моего тебя… но только скажи мне: в твоем мире мы вместе, верно? Ты и я, мы созданы друг для друга, не так ли? Как судьба. Мы… мы судьба, не так ли? — Джош выглядит взволнованным. Он поднимает руки и сжимает плечи Тайлера, сильно и почти в истерике. — Я не понимаю, что происходит, — признается он. — Слишком сложно объяснить, — успокаивает Джош. — Ты же здесь. Просто, пожалуйста, ответь мне. Скажи мне, что есть мир, где мы вместе, потому что, Господи, я чувствую себя таким потерянным без тебя там, где я нахожусь. Я не знаю, получится ли у нас. Всё это так же сложно, как и ты сам. — Джош слабо улыбается. — Наверно, мне просто хочется знать, что есть хотя бы один мир, где я счастлив. И слова вырываются раньше, чем Тайлер успевает о них подумать: — Да, — говорит он. — Мы здесь вместе. Да. Облегчение на лице Джоша ошеломляет. Оно заставляет сердце Тайлера трепетать. Другой парень, кажется, оживает, обновляется, как будто источник жизни, из которого он черпает, теперь наполнен до краев. — Я знаю! Боже, Тайлер, я знаю. Дурацкий вопрос. Ладно, мне пора идти. Здесь только одна дверь, так что я просто выйду через неё. Удачи на твоем… шоу? Удачи. Зажги там! Ты так хорош во всем! И прежде чем Тайлер успевает крикнуть, чтобы остановить его, Джош из другого времени выскальзывает за дверь гримерки Тайлера, аккуратно закрывая её за собой, едва щелкнув дверной ручкой. Тайлер стоит там, потерянный. Его глаза горят, и ему хочется потереть их, но он не хочет размазывать краску по всему лицу. Проходит всего мгновение, прежде чем раздается быстрый стук, и в комнату заглядывает Дженна, её волосы собраны в высокий конский хвост. Её мягкие голубые глаза так не похожи на глаза Джоша, но черты её лица такие же прекрасные и милые. Её брови хмурятся при виде его раздетого. — Тай, тебя зовут. Ты ещё не готов? — Джош, — хрипит Тайлер, игнорируя её слова. Он указывает наполовину чёрным пальцем на коридор и ненавидит его дрожь. — Джош там? — Конечно. Он уже давно готов. Ты в порядке? Хорошо себя чувствуешь? Дай мне потрогать твой лоб. Тайлер мажет руки друг о друга, так что краска размазывается… достаточно хорошо. Он хватает свой пиджак с вешалки так быстро, что она с грохотом падает на пол. Дженна настороженно наблюдает, широко открывая дверь для его бешеной походки. И Джош в коридоре, его светлые волосы торчат в миллион разных сторон. Он сидит за тренировочными барабанами и отбивает бит. Когда он видит Тайлера, он устало улыбается. Вокруг слоняются люди: охрана и техники пытаются разойтись по своим местам, но Тайлер задерживается у тренировочных барабанов, даже когда Джош встает. — У тебя рубашка грязная, — говорит Джош, касаясь плеч Тайлера. Его прикосновение обжигает. — Спасибо, — мягко говорит Тайлер. Он смотрит на Джоша так, будто видит его впервые: скошенный нос Джоша, круги под глазами. Джош всегда выглядел таким несчастным? Тайлер не может вспомнить, и это убивает. В его голове эхом отдаются слова Другого Джоша: Я чувствую себя таким потерянным без тебя… Мне хочется знать, что есть хотя бы один мир, где я счастлив. — Для этого и нужны друзья, — говорит Джош. Они встречаются глазами. — Верно? — Верно. — Тайлер, ты нам нужен! — зовёт кто-то. — Пошли, — говорит Джош. Он хлопает Тайлера по плечу. — Может, пересечёмся друг с другом там, а? — Может быть. Он позволяет переместить себя в нужное положение, натягивая балаклаву на лицо. Давление и анонимность успокаивают. Он напевает, согревая горло, но его мысли далеко, дальше, чем он может себе представить, думая о том времени, когда всё могло быть по другому.

***

Когда Джош проходит через вторую дверь, то по ту сторону нет ничего, кроме темноты. На его душе легко, а руки теплые, теплые из-за Тайлера. Лицо другого мужчины выжжено перед его глазами. Он не был так близок с Тайлером десять лет, и увидеть, как повзрослеет его близкий друг (и даже больше, если они смогут выбраться отсюда живыми и если они оба чувствуют то же самое), так болезненно прекрасно. Почти так же прекрасен вид того, что находится в кладовке. Джош с удвоенной энергией отодвигает коробки, всматриваясь в темноту, чтобы разглядеть смутные очертания. Он с облегчением вздыхает. Здесь есть всё — всё до последней мелочи, которая понадобится ему для выполнения следующей части плана. Джош надевает противогаз на лицо, и на этот раз ему нравится, как он сидит.