Someone Else's Dreams

Это первый теплый день лета, и Размытый проводит половину его под землей. Он бьет кулаками по столу перед собой, наслаждаясь глухим стуком плоти по металлу, который отдается эхом в его костях и зубах. Напротив него Тайлер стойко сидит в своем инвалидном кресле. Его атрофированные ноги укрыты грубым тканым одеялом, чтобы ему было тепло, но его руки, обнаженные больничным халатом, покрыты мурашками от холода в этой подвальной камере. — Меня тошнит от твоей нерешительности, — сквозь зубы говорит Размытый. — Ты уже слишком долго думаешь. Я сделал свой ход, теперь твоя очередь. Челюсти Тайлера сжимаются и разжимаются. Он протягивает трясущуюся руку, поднимает черную шашку и перемещает её на одну клетку по диагонали. Размытый хлопает в ладоши, победоносно потирая их. Его красная шашка прыгает и убирает с доски последнюю игровую фигуру Тайлера. — Ты… гм… ты… — Слабый мужчина кладет локти на стол и запускает пальцы в волосы (немного отросшие после операции), закатывая глаза к потолку, как-будто слова, которые он ищет, могут быть написаны сверху. — Ты играл неправильно… ты… — Жульничал? Следи за своим языком, прежде чем порочить моё доброе имя, — любезно говорит Размытый, отделяя шашки Тайлера от своих и расставляя их обратно на доску. — Всего-то четыре победы из семи. — Мы должны… нам надо подождать. Я хочу э-э… я хочу… — он прижимает руку ко рту. — Господи Иисусе, ты ел четыре часа назад, неужели ты снова хочешь? — Извини, — хмурится Тайлер. Размытый вздыхает сквозь зубы, набираясь терпения. Человеческие потребности могут быть выгодными — ох, как весело было не давать Тайлеру спать три, четыре или пять дней, когда он впервые попал в тюрьму много лет назад! — а еда? Едой можно было неплохо манипулировать. Но удовлетворять потребности Тайлера было так утомительно. Он поворачивается к двери, где стоит одинокий Газовщик, его пустые выпученные глаза ярко блестят в свете флуоресцентных ламп. — Принеси еду. Когда они с Тайлером остаются одни, они снова расставляют шашечную доску. Размытый может (неохотно) признать, что Тайлер — второй лучший соперник, с которым он когда-либо играл в шашки. Самый грозный противник, который когда-либо был у Размытого, — это он сам (те долгие ночи высоко в Домике на дереве — когда невозможно дышать от страха, что Избранный его найдет — когда ему приходилось притворяться кем-то другим, просто чтобы иметь гребаную компанию…). Во многих отношениях он и Тайлер очень похожи, поэтому вполне логично, что Тайлер разделяет многие качества Размытого, а именно его способность к стратегии. Пока они ждут еду, они снова играют в шашки, а Размытый устраивает Тайлеру небольшую викторину. — Большой огненный шар в небе. Что это? Тайлер стонет. — Я не знаю. Эм. Очень горячий. Это… центр… Центр… — он делает широкие размашистые движения руками. Наблюдать за тем, как он изо всех сил пытается подобрать слова, зная, что они вертятся у него на языке, странно приятно. — Центр галактики, да. Но большой огненный шар. Сосредоточься на этом. — Две противоборствующие силы на шахматной доске сталкиваются, и Размытый забирает одну из шашек Тайлера. Позади них открывается дверь, и возвращается Газовщик. Поднос стоит на углу металлического столика на колёсах, который Размытый перекатывает между инвалидной коляской Тайлера и его койкой. Размытый тихо присвистывает, просматривая содержимое подноса. — Посмотри на это, Тай. Курица с лапшой. А это картофельное пюре с подливкой? Как же вкусно выглядит. Странно похоже на то, что готовила твоя мама — как мы это провернули, а? Магия? У Тайлера практически текут слюни, его запавшие глаза прикованы к тарелке. Он складывает руки на коленях, переплетая костлявые пальцы друг с другом. Голодный, встревоженный взгляд на его лице вкуснее любой еды, которую Размытый когда-либо пробовал из любопытства, и он заполняет место в животе Размытого, до которого никогда не дотронутся курица и лапша. Он машет рукой над дымящейся едой, чтобы Тайлер почувствовал её сильный запах. — Но прежде чем получить еду, нужно её заработать, не так ли? Я считаю, что это всего лишь проявление вежливости. Ответь мне на несколько вопросов, и она вся твоя. Договорились? Вопрос первый. Где вторая половина твоего сердца? — Я не знаю. Размытый закатывает глаза и поднимает палец. — Первое предупреждение. Но не расстраивайся, ладно? У тебя есть ещё один шанс. Вопрос второй. Очень важный. Наверно, даже самый важный, понял? Ты слушаешь? Где Джош Дан? Тайлер молчит с пустым лицом. Иногда Размытый забывает, что его связь с Тайлером — это нечто большее, чем улица с односторонним движением. Их связь, безусловно, является причиной странных и сильных чувств Размытого к Джошу (он щурится, глядя в темные, пустые глаза другого мужчины), но в чем Тайлер становится похож на него? — Джош не… настоящий. Напряженная тишина. — Если я узнаю, что ты мне лжешь, — тихо говорит Размытый, — если я узнаю, что ты знаешь, где он прячется, что ты знаешь, что он планирует, или что ты знаешь хоть что-то о том, чем он занимается последние десять лет — я уничтожу тебя. До последнего кусочка. Я обещаю. Хорошо? Тайлер ничего не говорит. Размытый поднимает три пальца. — Это было третье предупреждение. — Пропустил… ты пропустил… — Джош стоит двух предупреждений. Это есть в правилах. Запомни. — Размытый использует эти три вытянутых пальца, чтобы сдвинуть тарелку с едой со стола. Пластиковый поднос глухо ударяется об пол, звук приглушается картофельным пюре, которое размазывается по бетону, лапша разлетается в восхитительном радиусе взрыва. Они оба смотрят на тарелку. — Ты такой неуклюжий, Тай. Это нормально. Ты ещё не до конца восстановился. Я просто оставлю это для тебя на полу, ладно? — Ты… ты… ты плохой, ты… — Да, — говорит Размытый, вставая. — Видимо, ты больше не в настроении играть. Пока будем считать эту игру ничьей, хорошо? Не надо делать такое лицо. Всегда есть завтра! Ха! Не падай духом, друг. Увидимся очень скоро. Он крепко сжимает зубы, скрывая улыбку, и выходит из камеры Тайлера. Газовщик, который день и ночь охраняет заключенного, закрывает металлическую дверь и запирает её. Последнее, что он видит — это как Тайлер неуверенно опускается с инвалидной коляски к тарелке с едой на полу, отчаянно проводит пальцами по картофельному пюре и подносит их ко рту. Его тёмный взгляд намекает на желание убить. Размытый поднимает обе руки, как пистолеты, и подмигивает ему. Бам-бам.

***

В своем кабинете Размытый теряет рассудок. Он срывает телефон со своего стола (телефон, который он протирал каждый гребаный день месяцами с тех пор, как тот зазвонил) и швыряет его в окно. Он рвет бумагу, ожидающую превращения в белых ласточек-оригами, и горстями швыряет по комнате. Книжные полки перевернуты, страницы вырваны из хрупких скрипучих корешков. Он рвет ковер, пробивает кулаком стены и вырывает стрелки старомодных часов, пока не приходит в такую ​​ярость, что от него остается только дым. Охраняющий его Газовщик стоит у двери и не моргая наблюдает за его безумием. В конце концов, его гнев ослабевает, но его гнев подобен океану, и его невозможно высушить. Когда он снова приобретает телесную форму, насколько это возможно, он сидит среди обломков своего кабинета и плачет слезами, которые причиняют боль, как ногти, впивающиеся в его щёки. — Я не хотел, — говорит он, бережно собирая порванную бумагу. — Я не хотел этого. Когда он моргает, его кабинет приходит в порядок: окно не разбито, книжные полки расставлены по местам, но бумага остается порванной. Некоторые вещи, самые важные, не подлежат исправлению. Он неуверенно подходит к своему столу и регулирует угол наклона телефона, пальцами стряхивая невидимую пыль с глянцево-черного изгиба трубки. В нижнем ящике стопка свежей бумаги для оригами. Он садится и начинает складывать ещё одну птичку. Она получается кривой из-за его дрожащих рук, но он держит её так же бережно и ценит не меньше. — Это твоя вина, — говорит он Ласточке, поглаживая мятое крыло и представляя кожу, похожую на горячий шелк, — я схожу с ума, и всё из-за тебя. Связь Размытого с реальностью всегда была особенно сложной, но чем больше времени проходит после загадочного телефонного звонка, тем слабее она ощущается. Где был Джош Дан? Где? Ожидание было похоже на задержку дыхания, и от этого у него кружилась голова. Мысли о гневе, который Джош на него обрушит, заставили его содрогнуться — но, может, это и был гнев Джоша. Может, это бесконечное чистилище, балансирование на грани экстаза и агонии, подвергающее сомнению последние остатки силы его разума… может, именно так Джош намеревался отомстить. Всё больше и больше Размытый думает о том, чтобы выпрыгнуть из огромного окна своего кабинета, моля бога, что, по пути к океану, он врежется в каждый камень. Он хочет сломать каждую косточку в своем теле. Он хочет выдолбить себя, как тыкву на Хэллоуин. Самое страшное, что он думает о том, как ночью пробирается в камеру Тайлера и вышибает ему мозги оружием, украденным у Газовщика. От этой мысли у него покалывает кожу головы, как когда он заходит в океан, пока тот не окружает его со всех сторон и не становится всем, что он может видеть. Убить Тайлера было бы всё равно, что убить Бога. Что убить себя. Размытый останавливается на середине Ласточки, чтобы потянуть себя за волосы. Ему кажется, что он задыхается, поэтому он подходит к окну, чтобы открыть его пошире. Идет дождь — на самом деле моросит, — но тепло, и когда теплый ветер усиливается, капли падают ему на шею, пока он сидит за столом. Это заставляет его меньше чувствовать себя птицей, запертой в клетке его собственной разработки. Он складывает почти три часа, прежде чем его стол покрывается птицами. Кончики пальцев горят от давления на сухую бумагу, но эта боль ему нравится. Собрав их в охапку, нежную, как соцветия, он несёт их к шкафу в углу своего кабинета, где хранит всех птиц, сделанных за последние десять лет. Полки на полках, набитые битком, пока птицы не укладываются друг на друга и не располагаются ненадежными кучками на полу. Каждое место выбирается специально, и Размытый обращается с ними так же, как дети с ресницами: как будто они могут исполнять заветные желания. Когда он поворачивается, чтобы уйти, он останавливается. В дверях стоит Газовщик. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Размытый. — Убирайся. Осторожными, неторопливыми движениями Газовщик поднимает руки в перчатках, чтобы снять маску. Под ней другая маска: зеленая, блестящая нейлоновая, с большими пустыми глазами. Инопланетянин позволяет противогазу упасть на пол, где он раздавливает кучку ласточек, но Размытого это не волнует. Он пялится, оцепенев, чувствуя слишком много. Жуткий поправляет свой AR-15 и направляет ствол обратно в кабинет, как джентльмен, только что придержавший дверь для дамы. Он говорит, слегка двигая губами под маской, впервые за десятилетие угощая Размытого звуком своего голоса: — После тебя.