Someone Else's Dreams

Они сидят по разные стороны стола. Настолько тихо, что Размытый слышит, как моргает. Его кости словно набиты прыгающими пауками, и он не может усидеть на месте, постоянно подёргивая ногой. Напротив него Жуткий сидит неподвижно, как статуя. Если бы не вздымающаяся грудь, Размытый мог бы поверить, что тот, кто был под инопланетной маской, мертв, что призрак вернулся из могилы, чтобы его преследовать. Каждая его часть отчаянно жаждет впитать Жуткого, жаждет насыщения, которое ждало его десять лет. Как он повзрослел? Его рот обрамлен морщинками от смеха или нахмуренных бровей? Изменило ли время черты его лица, черты, которые Размытый представлял себе каждую ночь с тех пор, как затащил Тайлера в тюрьму? Он так много хочет увидеть и узнать. Но всё, что он получает, это маска. — Гениальный трюк, — говорит Размытый. Он чувствует себя где-то далеко внутри себя, как будто его глаза — это два далеких окна, в которые ему приходится щуриться, чтобы увидеть. Его рот, кажется, двигается не по его воле; он надеется, что говорит что-то умное. — Как долго ты был овцой в волчьей шкуре? — Достаточно, — говорит Жуткий. Размытый дрожит и винит в этом туман от дождя, проникающий в открытое окно. — Когда ты впервые появился в пустыне, я должен был тебя убить. — Вместо этого он дал оружие в руки Жуткого. В этом есть ирония, какой-то божественный юмор, который Размытый не может оценить. Ему не нравится ничей юмор, кроме собственного. — Я должен был оторвать все твои руки и ноги, как лепестки цветов. Он тянется к портсигару в нагрудном кармане, и Жуткий поднимает ствол AR-15, который был лениво направлен ему в грудь. Теперь он смотрит Размытому в глаз. Он испытывает странное, неприятное чувство страха, хотя он бессмертен, хотя он не должен ничего бояться. Он предполагает, что страх — одна из тех эмоций, которые не основаны на логике. — Не двигайся, — говорит Жуткий. — Ты не сможешь убить меня этим. — Размытый кивает в сторону винтовки. Его пальцы нерешительно скользят по холодному металлу в его рубашке. — Ты вообще не сможешь меня убить. — Я знаю. Но по какой-то причине ты всё равно сидишь неподвижно. Возможно, Жуткий не знает, что Размытый не сможет встать, даже если попытается. Возможно, он не знает, что сидеть в этом кресле с Жутким напротив — это именно то, чего он хочет, и что угрозы кажутся ему лаской. Он дурак, если этого не понимает, но он всегда был дураком. — Каждая секунда, которую ты упускаешь, — говорит Размытый, — приближает меня к тому, чтобы выдернуть твои кости из-под кожи и поковырять ими в зубах. Инопланетянин молчит. — Сколько ещё мы будем смотреть друг на друга… — Тихо. Челюсть Размытого захлопывается, и он стискивает зубы. Он не может сказать, нравится ли ему или нет, когда Жуткий приказывает ему, что делать, не может сказать, нравится ли ему или он ненавидит делать то, что приказывает Жуткий. Молчание не его сильная сторона; без своих слов он перо без чернил, а перо без чернил стоит меньше, чем тело без костей. Он протягивает руку и делает вид, что закрывает рот на замок, переплетая пальцы. Жуткий не вышибает ему мозги за движение — слабак. Размытый закатывает глаза, но не расслабляется. Пуля не сможет его убить, но сможет причинить боль, и, возможно, потребуются все королевские лошади и слуги, чтобы снова собрать его воедино. Он не хочет упустить ни одного момента. — Не выбрасывай ключ, — говорит Жуткий. — Нам нужно поговорить. — «Тихо», «говори». Похоже. ты растерян. Лицо под маской меняется, но у Размытого нет опыта смотреть ни на одно человеческое лицо, кроме своего — и лица Тайлера, — поэтому он не может понять выражение. Возможно, это улыбка, но она не выглядит счастливой. — У меня есть вопросы. Ты будешь отвечать на них настолько честно, насколько сможешь, или… бам-бам. Бам-бам. Почему эта фраза прозвучала так знакомо? Почему она вызвала в нём такой же электрический разряд, который он иногда чувствует, когда видит Тайлера? Слишком мрачное дежавю. Его рот пересыхает. Из окна снова дует ветерок, и дождь омывает его затылок, так близко, но совсем не то, что ему нужно. Размытый чувствует себя фокусником на сцене, который осознаёт, что зрители тоже знают несколько трюков. Его рот немеет. — Ты умеешь читать мои мысли? — Отвечай честно, — говорит Жуткий, игнорируя вопрос. — Что не так с Тайлером? Тайлер. Лишь звука этого голоса, который произносит это имя, его грудь сдавливает, и он готов взорваться. Его пальцы покалывает, шипы ярости угрожают превратить его в дым. Получается, что после всех этих лет Жуткий — Джош, к чему этот грёбаный цирк, — всё ещё не может выкинуть Тайлера из головы. Получается, что первое, о чем он хочет поговорить, а возможно, и единственное, — это Тайлер. И это больно. Это другая боль, не та, к которой он привык, более глубокая, внутренняя. Моральная. Размытый не понимает, как что-то, что не имеет материальной формы — что-то, существующее только в теории — может причинить физический вред. Не в первый раз ему хочется, чтобы эмоции были твердыми внутри него, чтобы он мог открыться и выскрести их, как внутренности из тыквы. — Что не так с Тайлером… — говорит Размытый. — А конкретнее? — Он не может говорить. — У него номинальная афазия. Из-за этого трудно найти и выразить некоторые слова, которые хочется сказать, — объясняет Размытый. — Для полноты картины я продолжу и признаю, что это потому, что я вставил маленькие электроды в его мозг и поджаривал его, пока не лопнул сосуд. Однако он добился большого прогресса. Ты бы видел его, когда он только очнулся — такой медлительный. Пришлось на время забыть о дружеских шутках. — Почему? — спрашивает Жуткий. — Электрический ток, направленный в определенные части мозга, неплохо помогает в извлечении глубоко скрытых воспоминаний. — Какие воспоминания ты искал? Размытый взвешивает всю за и против правду ради правды. — Я ищу вторую половину его сердца. Ты случайно не знаешь, где она? — В его груди. — Значит, ты не в курсе. — Зачем тебе его сердце? — Чтобы съесть? — предлагает Размытый, сцепив пальцы. — Думаю, оно вкусное. Палец снова скользит, поглаживая изгиб курка. Размытый закатывает глаза. — Я устал быть пассажиром. Я хочу управлять самолетом. — Уход от ответа не считается за правду. — Знаешь что? — он упирается ладонями в подлокотники кресла, напрягаясь, на грани того, чтобы встать. — С тобой уже не так весело, как раньше. А иногда его рот быстро говорит то, о чем его мозг ещё даже не подумал; к тому времени, когда слова достигают его ушей, он, наконец, понимает, что они верны. Это существо напротив — не тот Джош, которого он знает, и даже не тот Жуткий, которого он знает. Время изменило его, и поэтому время сделало Размытого своей жертвой. Его нельзя повернуть вспять. Оно было потеряно в ожидании. Джош потерян для него. — Чего ты ожидал? — спрашивает Жуткий. — Я слишком хорошо тебя знаю. Меня больше не интересуют твои игры. Они никогда и не были особо весёлыми. — Говори за себя, — говорит Размытый. — Я провел всё свое время вдали от тебя, меняясь, — говорит Жуткий, игнорируя комментарий Размытого. — А ты провел свое время, оставаясь тем же. Вот почему я, наконец, собираюсь тебя победить. Размытый почти верит в это. — Знаешь, — медленно говорит он. — Я понимаю о чём ты. Ты изменился. Ты намного умнее этого безмозглого болвана, которым был раньше, но есть одна вещь, которая не изменилась. Тайлер это, Тайлер то. Ты его не получишь. Он больше не твой. — Потому что он не верит, что я существую. — Конечно же верит. Ты пятно в его голове. Я бы не смог тебя стереть, даже если бы попытался. — Тогда для чего всё это было? — спрашивает он. — К чему этот фарс, зачем заставлять его повторять это снова и снова? — Потому что это ранит его, — просто говорит Размытый. Ветер из открытого окна касается его затылка. Один из хрупких листочков для оригами на его столе загибается. Дождь прекратился. — Потому что я хотел, чтобы он знал, что он скажет всё, что я захочу. — Наше время уже вышло, — говорит инопланетянин. — Ты в курсе? — Это не так, — заверяет Размытый. — Сними маску. Дай мне взглянуть на тебя. Жуткий поднимает руку и стягивает маску, обнажая свое лицо по частям: пухлые губы, широкий нос, глаза правильной формы и темные вьющиеся волосы, растрепанные от того, что он провел под маской чёрт знает сколько времени. Время пошло ему на пользу. Размытый напивается его видом, как будто это пресная вода. — Послушай меня, — говорит Размытый. Он замолкает. Слова не хотят идти. Каждая часть его хочет, чтобы они были подавлены, за исключением самых худших частей, частей, которые он хочет вырезать, частей, которые им управляют. — Я тебя больше не знаю. Это правда. Но… мы могли бы познакомиться заново. Я знаю, что я плохой. Но я могу стать твоим плохим. — Что? — говорит Джош, и хотя Размытый всё это время только слушал его голос, гораздо приятнее смотреть, как его губы формируют слова, видеть его зубы. — О чём ты говоришь? — Я говорю, что ты принадлежал мне. — Он чувствует отчаяние. Он ненавидит себя за это. — Но где-то… в какой-то момент… возможно, я тоже стал принадлежать тебе. Может, я и не Тайлер. Может, ты никогда его не забудешь. Но я выгляжу как он, и говорю как он, и если я достаточно постараюсь, то, возможно, смогу быть пиздец как похож. Я хочу знать… достаточно ли тебе этого будет. Мы могли бы провести остаток вечности вместе: я, мучающий тебя, и люди, которые причиняют тебе боль. Во всяком случае, это всё, что когда-либо было. Это. Одержимость. Безумное увлечение. И больше. Слова произнесены. Они висят между ними, осязаемые, как дым, но Размытый никогда не чувствовал себя более обнаженным, никогда более уязвимым. Тишина оглушает, шум далекого океана теряется в шуме крови в ушах. Его глаза жадно сканируют лицо Джоша, ища любой признак, любой намек на то, как он воспринял жалкий монолог Размытого. Прошло слишком много времени, чтобы Размытый смог прочитать выражение его лица, как когда-то. — Надеюсь, ты шутишь, — говорит Джош. — Я надеюсь, что — что бы это ни было, то, что ты только что сказал, — очередная уловка, потому у меня просто в голове не укладывается, что ты действительно думаешь, что у тебя есть шанс со мной, что я когда-нибудь, когда-нибудь предпочту тебя вместо Тайлера. Глаза Размытого застилает красной пеленой. Он встает, едва удерживаясь в телесной форме от ярости. Он чувствует себя слепым из-за неё, больным из-за неё, сильным из-за неё, и винтовка Джоша не сможет причинить ему и половины той боли, как эти слова, произнесённые его ртом. Ему как раз хватает времени, чтобы понять, что Джош не пошевелился, не поднял дуло, чтобы в него выстрелить, и что в его взгляде что-то не так. Первый выстрел в окно, бесшумный, и у него перехватывает дыхание. Ещё даже не больно. Он растягивается на разбросанной по столу бумаге, согнувшись от силы удара. Внезапно, он снова обретает крепкую форму. Слишком крепкую. Он изо всех сил пытается отдышаться, и ему едва удается оттолкнуться назад, чтобы рухнуть обратно в кресло. Джош указывает мимо него на окно. — Помаши Эшли рукой, — говорит он. — Она очень долго ждала, чтобы это сделать. Ей потребовались годы, чтобы научиться. Размытому кажется, будто он тонет, дышать становится трудно. Ему хочется смеяться. Ему хочется помахать рукой. — Ты не поверишь, чему научился я, — говорит Джош. Второй выстрел уносит всё.

***

Второй выстрел Эшли попадает Размытому прямо в голову. Его череп раскалывается, как костяная ваза, и он падает вперед, как марионетка с перерезанными нитями. Всё как-то странно знакомо. Тело начинает пузыриться, как кипящая вода, превращаясь в чёрный дым, который растворяется в воздухе. Времени мало. Джош показывает большой палец в открытое окно, надеясь, что Эшли до сих пор за ним наблюдает. Он складывает маску инопланетянина и оставляет её на столе Размытого. Если бы было время, он бы её закопал. Надевание противогаза никогда не доставляет удовольствия, но он делает это с радостью. Выход в коридор нервирует; всегда есть скрытый страх, что на этот раз его поймают, что на этот раз другие Газовщики почувствуют самозванца в своем присутствии. Несмотря на страх, он делает это с радостью, с пружинистой походкой. Потому что он наконец-то увидит Тайлера. Остается двадцать минут до следующей смены, когда новый Газовщик войдет в кабинет Размытого и обнаружит, что сделал Джош. Совсем немного времени, особенно если учесть, что скорость, с которой тело Размытого растворилось, могла также быть скоростью, с которой оно регенерировало. Насколько Джош знает, демон может снова обрести плоть за половину оставшегося времени, готовый обрушить гнев на Джоша, Тайлера, на всю гребаную тюрьму. Потребовалось слишком много времени, чтобы дождь прекратился, чтобы Эшли смогла сделать свой выстрел. Так много времени ушло. Джош идет немного быстрее. По коридору, через толстую металлическую дверь. Воздух на самом нижнем этаже тюрьмы холоднее. Он чувствует перемену даже через костюм, который на нем надет. Подвал обширный, не тронутый сыростью и гнилью, как и верхние этажи, через которые Джошу пришлось пройти, чтобы найти кладовку с запасными костюмами и масками. Пол из неполированного бетона, стены цвета яичной скорлупы, которые горят в неумолимом свете флуоресцентных ламп. Здесь внизу всего одна камера. Охраняемая одним Газовщиком. Сквозь решетку он видит Тайлера: он спит на своей кровати, спиной к двери, согнув колени и обняв себя руками. Появление Джоша мало что значило бы для него, даже если бы он не спал: какая разница, что значат пятнадцать минут для человека? Мог ли он вообще понять, что следующий охранник прибыл слишком рано на смену? Газовщик мог. Он смотрит на Джоша, пожалуй, многозначительно, своими пустыми вытаращенными глазами. Джош смотрит в ответ. — Ещё рано, — говорит существо. Джош медленно подходит к двери в камеру Тайлера. Из неё торчит ключ, старомодный, как и всё в этом месте. Он ржавый и тяжелее, чем кажется. Джош держал его много раз, использовал, чтобы открывать и закрывать камеру Тайлера больше раз, чем он может сосчитать. Его пальцы жаждут этого, в последний раз. Всё, что ему нужно сделать, это убрать этого Газовщика с дороги. Джош указывает на лестницу. — Иди. Он не двигается. Он не для этого создан. Джош знает этих существ, их разумы стёрты начисто, как классные доски; он должен был стать одним из них. Те дни в пустыне кажутся вечностью назад. Неужели эта пустая судьба ожидала бы и его, если бы он не увидел Тайлера, марширующего среди заложников к морю? Ещё один безмозглый трутень, работающий на Размытого, работающий, чтобы угнетать Тайлера? Нет времени на размышления. Нет времени ждать, пока Газовщик уйдет сам. Стрельба из винтовки в таком замкнутом пространстве должна быть крайней мерой — это, скорее всего, оглушит его, оглушит Тайлера, спящего в камере, привлечет внимание всех Газовщиков до последнего. Поэтому вместо этого он ставит винтовку на предохранитель и щелкает прикладом по противогазу другого существа. Он разбивает пластик выпученных глаз Газовщика и бьёт его головой о решетку. Внутри камеры Тайлер моргает, просыпаясь, приподнимается на локте и смотрит на них широко раскрытыми темными глазами. Газовщик не был готов к предательству. Он падает со слабым сопротивлением, и Джош вырывает его оружие из ремня, чтобы откинуть в сторону, встает коленом ему на грудь, шурша неопреном, и прижимает ствол винтовки к горлу Газовщика. Он отчаянно дергается, но у Джоша более выгодное положение. Он борется за свою жизнь, но Джош борется не только за это. Он смотрит в пустые выпученные глаза с паучьими трещинами и сожалеет ему. Джош продолжает давить, пока осмеливается, даже после того, как Газовщик перестает сопротивляться. Джош откидывается назад, пальцы болят, грудь вздымается. Он смотрит на Тайлера сквозь решетку камеры. В какой-то момент во время борьбы Тайлер сел. На нем фланелевая пижама, ноги босые, пальцы ног сжимаются на холодном бетонном полу. Джош видел его каждый день в течение недель, месяцев, но Тайлер его не видел. Однако ни одна его часть не нервничает — это Тайлер. Он поднимает руку и стягивает противогаз. — Привет, — говорит Джош. Тайлер издает долгий, теплый звук в глубине своего горла. Сказать не получается. — Ты помнишь меня? — спрашивает Джош. Он ничего не может с собой поделать. Тайлер усмехается, его зубы сверкают в полумраке камеры. Он начинает смеяться, поднимая кулак, чтобы прижать его к зубам, и ответ очевиден: да, да, да.

***

Джош отпирает камеру. — Давай убираться отсюда, да? — Нет, — говорит Тайлер. Он пытается встать, но его ноги подкашиваются, и он соскальзывает с жесткого матраса на пол, больно ударяясь копчиком о бетонный пол. Джош пересекает камеру двумя длинными шагами, стягивая перчатки, чтобы протянуть руки Тайлеру. Руки другого мужчины холодные, но Джош не возражает: он сжимает их в своих, чтобы согреть. — Я хочу… хочу… — Медленно, — говорит Джош. Он садится на кровать рядом с Тайлером, их руки сжаты вместе. — Что такое? — Я хочу… сделать… со… словами… — Поговорить? — Да. — О чём? Тайлер не пытается объяснить. Возможно, даже если бы он мог, у него бы не нашлось слов. — У нас будет время, — говорит Джош. — Всё время в мире, как только мы выберемся отсюда. Тайлер фыркает. — Нет… нет выхода. — У меня есть помощник. Слушай, Размытый умер, но ненадолго. Нам нужно попасть на крышу. Ты можешь идти? — Нет, — говорит Тайлер. — Да, но не… — Ничего страшного. Ты не виноват. Я знаю, где твоё кресло. Дай мне одну секунду, хорошо? — Когда Джош собирается отстраниться, Тайлер крепче сжимает его руки, как будто он может исчезнуть в любой момент. — Эй, — мягко говорит Джош. — Всё хорошо. Я скоро вернусь. Оно прямо за углом. Тайлер отпускает, и, судя по выражению его лица, он чувствует потерю контакта так же остро, как и Джош — и, боже, неужели это то, чего им не хватало все эти годы разлуки? Этого тепла, этого уюта? Неужели этого самого счастья, этого трепещущего чувства, словно птица, застрявшая в груди, которая у обоих была ограблена Размытым? Этого больше не повторится, — обещает себе Джош. — Ни за что. Он выходит из камеры, щурясь от света в подвале. Кресло Тайлера стоит прямо за дверью. Джош берётся за него, когда дверь в подвал открывается. Всё в нем замирает на долгий миг: мысли, сердце, кровь в жилах, птица в груди. На лестнице слышны шаги. Противогаз Джоша всё ещё в камере — он не успеет замаскироваться. Становятся видны ботинки на лестнице — это Газовщик, тот, кто должен был сменить мертвого. И, возможно, было бы лучше, если бы это был Размытый, потому что, по крайней мере, какая-то больная часть Размытого хочет, чтобы Джош с Тайлером были живы, но эти безмозглые существа — бомбы, готовые взорваться. Джош — их зажженная спичка. Джош не колеблется: как только голова Газовщика оказывается в поле зрения, он стреляет в неё. Отдача причиняет боль; звук ещё хуже. В бетонном закрытом подвале ему некуда деться. Его уши вспыхивают от боли, внутри черепа раздается резкий взрыв, и хотя он видит, как Газовщик падает с последних нескольких ступеней, он совсем этого не слышит. В его ушах звенит так, что он не слышит собственных шагов, когда подходит и обезоруживает существо. Оно мертво, но смерть здесь мало что значит. Тайлер скорчился на полу, прижав ладони к ушам. Его зубы сжаты от боли, ноги неловко подогнуты. Когда Джош хватает его под руки и помогает сесть в инвалидное кресло, Тайлер теряет сознание. Его лицо бледнеет, голова откидывается на подголовник, глаза трепещут. Он почти сразу приходит в себя, одаривая Джоша слабой улыбкой, но Джош напуган. Он напуган больше, чем когда ему пришлось драться с Газовщиками, больше, чем сидя напротив Размытого, ожидая, когда дождь прекратится, чтобы Эшли смогла сделать свой выстрел. То, что происходит с Тайлером, — это не та проблема, которую можно решить с помощью пуль. Это вообще не та проблема, которую Джош может решить. Но не будет проблем, которые нужно решать, если они не начнут двигаться. Они поднимаются на лифте на третий этаж. Когда двери открываются, появляется Газовщик в полном обмундировании, толкая инвалидное кресло хрупкого человека во фланелевой пижаме. На голове Тайлера противогаз, а поперёк груди оружие. Возможно, маска не совсем поможет приглушить звуки выстрелов, но это лучше, чем ничего. Джош надеется, что им больше не придется стрелять. Тайлер вселяет в него надежду. На лифте слишком опасно подниматься выше третьего этажа, поэтому дальше им приходится пользоваться лестницей. — Я помогу тебе, — говорит Джош. Они хватаются за руки, как будто тонут. Джош перекидывает руку Тайлера себе на плечи и несет на себе большую часть веса меньшего мужчины. На площадке между третьим и четвертым этажами Тайлер снова теряет сознание. На этот раз он полностью отключается. Джош опускает его обмякшее тело на пол, срывая маску с лица, чтобы увидеть бледную кожу, трепещущие глаза, кровь, капающую из носа Тайлера. Времени нет. Джош кладет обе винтовки и маски, сбрасывает громоздкий защитный костюм и берет Тайлера на руки. Спустя ещё два лестничных пролета появляется дверь на крышу. Он наваливается на неё всем своим весом, тяжело дыша. Тайлер легкий, но мертвый груз тяжел. Снаружи снова идет дождь, так похоже на тот день, когда Джош впервые вышел из океана и поднялся по стене тюрьмы, только из-за жары он чувствует, как его конечности болят и трясутся от напряжения. Прохладный дождь, падающий на лицо Тайлера, начинает приводить его в чувство. Джош чуть не падает на крышу, сотрясая мужчину в своих руках, и опускает его вниз так осторожно, как только может. — Джош, — сонно говорит Тайлер. Дождь размазывает кровь по его подбородку. Тайлер облизывает губы. А затем появляется вспышка. Некий отдалённый грохот: красная звезда, падающая наоборот, поднимается по серому небу, а затем взрывается. Она вылетает из маленькой хижины в море. Это сигнал к Плану «Б», Плану «Никто не выберется живым», Плану «Эшли в беде», Плану «Бум». — Нет, — говорит Джош. — Нет. Он хватается за волосы, тянет, тянет и тянет. В глубине души он знает: Эшли бы никогда не запустила их последнюю ракету, если бы только… если бы только ей не грозила опасность. Серьёзная и смертельная. Джош хочет развалиться на части. Он хочет плакать, кричать, переплыть океан, бороться за неё, исцелять её многими способами. Все эти годы, что они планировали, и хотя всегда существовала вероятность того, что они умрут, Джош не думал, что это произойдет. Десять лет, шесть месяцев, и всё кончено. Чувства Джоша кажутся ядом, который он проглотил, смертельным коктейлем, высасывающим из него силы. — Я не смог, — кричит Джош сквозь дождь и звон в ушах. Возможно, он плачет; его глаза горят. Он не может сказать. — Эшли не придет за нами. Никто не придет. Тайлер закрывает глаза от дождя. Его волосы черные, когда мокрые, красиво отрастают после того, как их сбрили перед операцией, и лежат влажными волнами, прилипшими ко лбу. Зубы стучат от холода от дождя, хотя на улице тепло. Его пижама прилипает к коже, которая цепляется за кости. Тайлер кивает. — Это… да. Я знаю. Джош подхватывает его в последний раз. У него хватает сил, чтобы, спотыкаясь, вернуться через дверь на крыше и закрыться от ветра и дождя. На лестнице дождь кажется за миллион миль. Становится так тихо, что он слышит, как капли падают с его волос. Очень осторожно Джош вытаскивает из кармана телефон. Он достает его из полиэтиленового пакета и показывает Тайлеру. — С его помощью я могу всё закончить. Всё это. Если ты скажешь. — Что? — спрашивает Тайлер. Он очень бледный и дрожит. Джош притягивает его ближе, пока они не оказываются почти нос к носу. — Как? И Джош рассказывает ему всё: о годах, проведенных в хижине в море, об Эшли, стрелявшей в океан, о том, как они оба читали книги о бомбах и оружии при дрожащем свете свечей. Он рассказывает о своих снах о Тайлере, болезненных снах, в которых он видел глазами Тайлера. Он объясняет путешествие через океан, подъем в здание, последние месяцы, которые он провел в качестве Газовщика: все факторы, которые должны были сойтись воедино, чтобы этот побег состоялся, чтобы Джош действовал как можно более скрытно. Он рассказывает ему о телефоне. — Почему? — спрашивает Тайлер. Они прижаты друг к другу, промокшие до нитки, но уже не дрожащие. — Что почему? — Почему… — Тайлер машет тонкой рукой, — всё это? Почему ты пытался… чтобы… — Она послала меня за тобой, — говорит Джош. — Кто? Джош мотает головой. — Я не могу вспомнить её имя. Я даже не помню её лицо. Но она нашла меня и помогла вспомнить, кто я такой, а я не мог вспомнить, кто я, не вспомнив тебя. Тайлер… я потерял так много времени. — Времени? — Слишком много времени. До того, как встретил тебя. Когда я встретил тебя, но жил без тебя. Оно было потрачено впустую. — Джош, — говорит Тайлер. — Мне нужно… ска… сказать… кое-что. — Не торопись. — Ты. Я… ты заставляешь меня чувствовать… это чувство. То, когда… внутри птицы. — Тайлер кладет руку на сердце, нежно шевеля пальцами. Его ресницы мокрые от слез, и он дрожит от прерывистого дыхания. — Я это чувствую. К тебе. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает Джош. Тайлер кивает, потому что не может говорить. Это не похоже на сцену из фильмов, потому что всё по-настоящему. Это лучше, чем в фильмах, потому что всё по-настоящему. Губы Тайлера пересохли. Они оба неопытны и неуверенны, и всё же это вызывает самые тёплые эмоции; рука Тайлера ложится на его шею, большой палец теряется во влажных кудрях на затылке Джоша, их дыхание смешивается. Позади них открывается дверь на крышу. Размытый стоит там, промокший насквозь. Прошло почти тридцать минут с тех пор, как Эшли сделала свой роковой второй выстрел, и где-то в эти минуты он снова собрал себя воедино. Размытый оценивает их пустым взглядом, съежившихся на лестнице в промокшей до нитки одежде и сжимающих друг друга в руках. Тайлер отворачивается и утыкается лбом в плечо Джоша, но Джош не отводит взгляд. Он прижимает руку к затылку Тайлера, чтобы притянуть ближе, и не отводит взгляд. Размытый вытягивает руку и сжимает её в кулак. Вместе с этим раздается треск стекла, и Тайлер подаётся вперед, повисая на Джоше. Его лицо белеет, из носа течет кровь. — Тайлер? — шепчет Джош. — Молчи, — мягко говорит Размытый. Он вытаскивает что-то из кармана и бросает на лестничную клетку, где оно с грохотом летит к нему. Это телефон Эшли, разбитый вдребезги. — Я вытащил пулю из своего черепа и проследил весь её путь до вашей маленькой прибрежной дыры. Она горит, но не волнуйся. Я убил Эшли ещё до поджога. Она исчезла и больше сюда не вернется. А ты? С тобой будет хуже. Будет так, как будто тебя никогда не существовало. Джош берет свой телефон, открывает его. — Вызываешь подмогу? — спрашивает Размытый. — Кто остался? У тебя никого нет. — К чёрту подмогу, — говорит Джош. Его палец поглаживает кнопку вызова. — Я так и не рассказал тебе, чему научился, пока ждал. У меня ушло столько месяцев, чтобы их собрать, засунуть в каждую вентиляцию, в каждый угол. В твой шкаф для оригами. Под кровать Тайлера. Они повсюду — и всё, что мне нужно сделать, это нажать эту кнопку. Мне нужно запустить лишь одну, и мы взлетим до небес. — Бомбы, — говорит Размытый. — Бинго, — говорит Джош. Размытый хмурится. — Если ты это сделаешь… ты навредишь Домику на дереве. Джош прищуривается. — Что? — спрашивает. — Какому Домику на дереве? — Домик на дереве, — медленно произносит Размытый. — Ты правда не помнишь? Эти слова пробуждают в нем что-то знакомое, но больше ничего не приходит: ни воспоминаний, ни догадок, почему они кажутся такими знакомыми. Руки Размытого медленно поднимаются и опускаются, осторожно, как будто показывая, что он не представляет угрозы, как будто Джош был бомбой. — Не подходи ближе! — Послушай меня… — Нет. — …это сон. Взрыв ничего со мной не сделает. Ты стрелял в меня. Ты сжигал меня. Я всегда буду возвращаться. Но Домик на дереве не может просто так перестроиться. Этот этаж, на котором мы находимся, если его уничтожить, на нас может обрушиться всё остальное. Я не готов к этому. Ты не готов к этому. Это может уничтожить Тайлера. Так что просто… положи телефон. — Нет, нет, нет. Я тебя знаю. Я знаю, что тебе нельзя позволять говорить. Я знаю, что тебя нельзя слушать. Джош нажимает кнопку вызова. — НЕТ- Нет ни жара, ни боли. Всего лишь краткий миг между набором номера и первым гудком, миг, когда Джош тянется к обмякшему телу Тайлера и притягивает к себе, пряча его голову под подбородок, закрывая глаза и ожидая, когда всё это закончится. Но вместо этого, он просто просыпается.