Someone Else's Dreams

Это называется синдромом взрывающейся головы. Тайлер почти написал о нём доклад на втором году обучения в старшей школе. Главной темой его исследовательской работы были нарушения сна. Но он был слишком занят — баскетболом, своей растущей популярностью, созданием своего имиджа, как ребенок в песочнице, как Бог с глиной, — поэтому почти не старался над ней всерьёз. Поисковик в интернете выдал целый шведский стол расстройств, и одно из них называлось «синдром взрывающейся головы». Безобидное расстройство, при котором человеку кажется, что он слышит громкий шум, когда засыпает или только просыпается. Оно было настолько интересным, что Тайлер прочитал его полное определение, но информации о нем было недостаточно; ему нужно было что-то легкое, что-то, что писалось бы само по себе, чтобы он мог сосредоточиться на других, более важных вещах. Темой его работы стали расстройства фазы быстрого сна, но он никогда не забывал о синдроме взрывающейся головы с его подходящим названием. Рядом с его ухом словно раздаётся выстрел. Взрыв. Голову разрывает фантомная боль, одно лишь воспоминание о которой приносит мучения. Он потирает голову и с удивлением обнаруживает, что его волосы стали длиннее, что возле макушки нет выпуклого чувствительного рубца. Его мозг мечется между тем, что было, и тем, что есть, между сном, который казался таким реальным, и возвращением к реальности. Слабость в ногах ушла, как и худоба. Его тело такое, каким оно было — такое, какое на самом деле есть. Дезориентированный, он садится в темноте, чувствуя себя задушенным одеялами вокруг него, не понимая, где он находится и не в опасности ли он, не понимая, почему чувствует себя поглощенным жарой. Позади него, на диване, спит Зак. Ничего не замечая. Рядом с подушкой вибрирует телефон. Его экран — сигнальная ракета во мраке подвала, сигнал SOS, буй в бескрайнем океане. В уведомлениях полдюжины других сообщений от Джоша, сообщений, которые Тайлер игнорировал весь день. Сейчас он открывает их и просматривает самое последнее. Джош (3:45) Перезвони мне Затем быстро добавлено: пожалуйста. — Джош, — шепчет Тайлер. В его горле фантомная паутина, покрывающая винтики его мозга. Он стряхивает с них пыль, шепчет это имя пять, десять, пятнадцать раз себе под нос, пока выползает из гнезда одеял на полу в подвальную ванную, в которой он оставил свою одежду, съёживаясь от громкого щелчка двери за собой. Когда он нажимает кнопку вызова, в динамике даже не заканчивается первый гудок. — Тайлер? — шепчет Джош. — Я здесь, — говорит он. — Нам надо… — Знаю. Уже одеваюсь, — говорит Тайлер, зажав телефон между плечом и ухом, пока одна рука вслепую нащупывает штаны в темноте. — Я напишу, когда буду подъезжать. — О боже, — говорит Джош разбитым голосом. — Что мы наделали? Что я сделал? — Скоро буду, — обещает Тайлер. Он делает паузу. — Всё в порядке. Всё будет хорошо. Он не уверен, что лжёт.

***

Снаружи чувствуется первый намек на осень. По голым рукам Тайлера бегут мурашки, но он всё равно опускает окно со стороны водителя. Снаружи воздух — воздух, который не пахнет морем. У него кружится голова, мышцы дрожат, напрягаются. Он жалеет, что не разбудил Зака, когда уходил, жалеет, что не оставил что-то большее, чем неубедительную записку: «ПРИШЛОСЬ ОТЪЕХАТЬ, ВСЁ В ПОРЯДКЕ, СКОРО ВЕРНУСЬ, ОБЕЩАЮ». Когда Тайлер подъезжает к дому Джоша, тот уже ждет, сидя на нижней ступеньке крыльца. Он представляет собой воплощение безнадежности, согнувшись пополам, поставив локти на колени и запутавшись пальцами в своих темных вьющихся волосах. Когда он поднимает глаза на звук машины Тайлера, его освещают фары — и Тайлер осознаёт. Тогда он осознаёт. Сон не был реальным, но его чувства к Джошу — самые настоящие. Джош вскакивает с крыльца и неторопливо направляется к машине Тайлера. Тайлер смотрит на свои руки на руле, на потрескавшиеся, белые костяшки пальцев, обкусанные ногти ниже, чем нужно. Они выглядят как руки незнакомца, но он предпочитает смотреть на них, чем на Джоша — Джоша, которого, как ему кажется, он знает слишком хорошо, лучше, чем следовало бы. Он знает, каковы на ощупь отросшие кудри Джоша, знает, какого это, если запустить в них пальцы. Знает, как Джош плачет, как Джош несет мир на своих плечах, как Атлант. Он знает, как выглядит Джош, когда он смирился со смертью. Он знает Джоша на вкус. Тайлера начинает тошнить. Пассажирская дверь открывается, салон автомобиля заливает свет. Он даже не может взглянуть на Джоша, когда тот проскальзывает в машину, вытянув ноги в узких джинсах и дрожа в толстовке с капюшоном. Дверь закрывается, но свет остается. Краем глаза он видит, как Джош вытирает ладонями глаза. — Может куда-нибудь съездим? — спрашивает Джош хриплым голосом. — Мне всё равно, куда. Просто. Куда угодно. Свет гаснет, и в темноте Тайлер может дышать. — Ага, — говорит он. Он переключает машину на задний ход.

***

Они едут в Дэнни. — А где катафалк? — спрашивает официантка на их выражения лиц. — Мы в нём сидим, — говорит Тайлер. Он подталкивает меню обратно к ней. Они заказывают французские тосты, яйца, сосиски и кофе. Свет над головой слишком яркий, и Тайлер чувствует, как в затылке формируется головная боль, пульсирующая в такт его вялому сердцебиению. Он хочет смотреть куда угодно, только не на Джоша. Он не хочет смотреть ни на что, кроме Джоша. Они обжигают языки кофе, подслащенным сливками с сахаром, и каким-то образом разговаривают. — Не знаю, как к этому относиться, — говорит Тайлер, глядя на завязки на толстовке Джоша, чтобы не видеть измученное выражение его лица. — Это был просто сон, но он казался таким реальным. Я не знаю, можно ли считать то, через что я прошел… богатым опытом. Меня пытали десять лет, но считается ли это? Это было по-настоящему? — Не думаю, что эти сны вообще можно считать «просто снами», — говорит Джош. — Вся эта… вся эта связь между нами и нашими снами? Я думаю, она реальна. Реальней некуда. И эта шелковая нить, которая ведет обратно к паутине его страхов. Эта связь, как назвал её Джош, — бросает вызов вере Тайлера в то, что возможно. Это нечто сверхъестественное, это научная фантастика. Это заставляет его чувствовать, что он ступает по песку, идя в воде, дна которой он не видит. Никто не мог этого понять. Если Тайлер расскажет об этом кому-нибудь, его сочтут сумасшедшим. Единственное подтверждение того, что он не сумасшедший, сидит напротив него, и Тайлер едва может смотреть ему в глаза. — Я не знаю, как с этим справиться, — сдавленно говорит Тайлер. — Не знаю, как вернуться к жизни. Как исцелиться от того, чего на самом деле не было. — Ты чувствуешь себя… разбитым? Тайлер собирает свои кишки в кулак и смотрит на измученное выражение лица Джоша, его красные глаза, сальные взлохмаченные волосы. Он мужествен и серьезен. Он не отворачивается от пристального взгляда Тайлера, выглядит как человек, смотрящий в дуло пистолета. Несмотря на его молодую внешность, он может представить, как годы отразятся на Джоше, как легко он может стать мужчиной на лестничной клетке, сжимающим свою судьбу в руке как телефон. Это был просто сон, но он так боится, что всё может стать реальностью. Тайлер дрожит, показывая большой и указательный пальцы на расстоянии в волосок между ними. — Чувствую себя вот настолько близко. — Это я во всём виноват, — говорит Джош. — Каким образом? — Не знаю. Но я почти уверен. — Ты в порядке? — Тупой вопрос. Тайлер даже не хочет об этом спрашивать, но он знает, что должен, знает, что обязан. — Размытый рассказал кое-что о вас. Кое-что мерзкое. — Мерзкое? — спрашивает Джош. — В плане чего? — В плане секса. Джош кладет локти на стол, чуть не опрокидывая нетронутый стакан с водой. Он прижимает ладони к глазам и впивается кончиками пальцев в лоб. — Я забыл. — Он сделал тебе больно? — Тайлер боится узнать ответ. Но Тайлер должен. — Жуткому, — говорит он. — Но не так, как ты думаешь. Мне кажется. Трудно вспомнить. Я могу рассказать тебе о том, что произошло, но это как… как будто мне самому кто-то рассказал. Как будто я прочитал это где-то. Я не чувствую, что это действительно со мной было. Он хотел, чтобы я был рядом с ним, хотел, чтобы я его любил. В конце концов, мне кажется… что, в каком-то роде, так всё и было. В этом вообще есть смысл? — Да, — лжет Тайлер. Джош открывает свое лицо. Теперь он весь красный, а глаза мокрые. Появляется официантка с тарелками, наполненными дымящейся едой для завтрака, и бутылочками с теплым сиропом. Всё это ставится между ними, но ни один из них не подает виду, что замечает. — Мне очень стыдно, — говорит Джош, когда женщина уходит. Его челюсть дрожит. — Ты не виноват, — и Тайлер испытывает такое облегчение от того, что, сказав это, верит сам себе. Он помнит Жуткого в образе Судьи, выглядевшего так, словно для него были бы одинаково приятны и пинки, и поцелуи Размытого. — Что бы ни произошло… даже если вы просто держались за руки или… это не должно было быть по принуждению. Любовь и привязанность не нуждаются во внушении. — Ага. Да, я знаю. — Но не похоже, что Джош знал. — Ты всё ещё его любишь? — Его? — спрашивает Джош, и в этом слове достаточно интонации, чтобы сердце Тайлера сбилось с ритма. — Нет. Тайлер тянется за ледяной водой, во рту пересохло. Она не помогает. Его взгляд мечется туда-сюда между завязками на худи Джоша, но вдруг оказывается слишком близко — слишком близко к губам, которые Тайлер так трагически и нежно целовал. Воспоминание об этом угнетает его до глубины души, угрожая перехватить дыхание. — Джош, — говорит Тайлер, облизывая губы. — Ты мне очень нравишься. — Но? — спрашивает Джош. — Но? Никаких но. Чувак, ты мне нравишься. — Хорошо, но? — Но… — Ну вот. — …я не хочу заниматься с тобой сексом, и я не думаю, что это когда-нибудь изменится. Я не хочу, чтобы ты ждал, надеясь, что это произойдет. Я хочу, чтобы меня принимали таким, какой я есть сейчас. С тем, что мне сейчас нравится, с тем, что мне не нравится. В этом есть смысл? — Да, — говорит Джош. Их ноги соприкасаются под столом. Они скрещивают лодыжки. — Я хочу, чтобы ты знал о моих… чувствах к тебе. Я почти уверен, что чувствую это с тех пор, как впервые увидел тебя. С тех пор, как впервые увидел твои рисунки, вывешенные в школьном коридоре. С того баскетбольного матча, когда вас разгромила та школа из Пенсильвании — помнишь? Ты всё равно пожал каждому из них руку, даже помощнику тренера, даже тому парню, который просто заполнил холодильник энергетиками. Ты дорожишь всеми. А я — дорожу тобой. А дорожить тобой, значит уважать тебя. Сейчас. Таким, какой ты есть. Как может существовать кто-то вроде Джоша? Кто-то до невозможности открытый, абсолютно честный, настолько бесстрашный и бесстыдный? Тайлер испытывает восхищение, как будто Джош показал фокус, как будто вытащил сердце Тайлера из шляпы под столом, как будто волшебным образом телепортировал это сердце ему в горло, в котором образовался комок. Он упирается локтем в стол и прижимает ладонь ко рту, чтобы скрыть улыбку, подавить любой смех, истерический, счастливый, полный надежд. Голова болит, пульсирует, даже когда он её игнорирует. — Но разве тебе этого хватит? — Почему не должно? — недоумевает Джош. — Как тебя может не хватить? Мои чувства очевидны. Но что чувствуешь ты? Я не думал, что ты испытываешь подобное. — Такого не было раньше, — признается Тайлер. Ему хочется потянуться через стол, рядом с остывающими французскими тостами и сосисками, взять Джоша за руку, ощутить текстуру его ладони и бороздки на кончиках пальцев. Вместо этого он теснее прижимает их лодыжки под столом. — Но ты чувствуешь? Себя так. — Да, — говорит Тайлер. — Да, чувствую. Он сдерживает остальное, пряча поток страха за зубами. Что он боится. Что он не знает, что это значит для него, для его ярлыков, для того, как он себя идентифицирует. Он только начал принимать себя, строить фундамент, который казался ему достаточно прочным, чтобы расти на нем и процветать. Теперь всё как будто перевернулось с ног на голову. Он не знает, стоит ли относиться к себе серьезно. Он боится стигматизации. — Но мне нужно время, — как можно мягче говорит Тайлер. Он опускает взгляд и замечает яркие фиолетовые линии, беспорядочно заживающие снизу вверх по рукам. Лицо краснеет от прилива стыда, как всегда. Он жалеет, что не надел кофту с длинными рукавами. Он задумывается, видела ли официантка отметины, и ему становится неловко. — Я прохожу через непростой период. Вчера у меня чуть не случился рецидив. Я собираюсь поговорить с мамой о том, чтобы вернуться к терапии, потому что я начинаю чувствовать то же, что и весной. Мне нужна помощь, иначе я снова попаду в больницу. Или даже хуже. Как бы сильно ты мне ни нравился, я не знаю, подходящее ли сейчас время, чтобы сосредотачиваться на ком-то. Мои родители… они даже не знают обо мне, о моей ориентации. Или чем-то там. Я не знаю, готов ли я им открыться, но я не хочу тебя прятать. Я бы никогда не хотел тебя прятать. Что бы ни было между нами, может, нам лучше… — Подождать, — говорит Джош. — Да, — выдыхает Тайлер. — Хорошо, — говорит Джош, как будто это так просто. — Тогда мы подождем. А пока… я просто буду рядом с тобой. — Я не заставляю ждать, — бормочет Тайлер. — Если у тебя пропадут чувства, то не будет никаких обид. Я пойму. — Не думай об этом, — говорит Джош. Он зажимает лодыжку Тайлера между своими и тянет. Кроссовок Тайлера наполовину зашнурован и сразу же слетает. Он ударяется коленом о нижнюю часть стола, пытаясь вырваться из хватки Джоша, и ногой в носке бьет другого парня по голени. Официантка за стойкой отрывается от романа, который читает — Джоди Пиколт, — и опасливо наблюдает, как они сдерживают смех, застенчивые, как дети, от своих чувств. Надев кроссовок, Тайлер берет вилку и накалывает французский тост, макая его в сироп. У него сводит живот, но он не хочет, чтобы его выгнали из ресторана за то, что он просто сидит без дела. — Нам нужно придумать, что делать с Домиком на дереве. Вся беззаботность Джоша испаряется. Он опускает плечи, лицо вытягивается. В одно мгновение он выглядит на десять лет старше. — Ты прав. Хотя я не знаю. Я даже не знаю, что всё это значит, а тем более, что сделать, чтобы это остановить. — А по-моему, всё очевидно, — говорит Тайлер. Он засовывает в рот кусочек тоста и проглатывает его, изо всех сил пытаясь не подавиться. — Мы поднимемся Наверх. Джош мотает головой. Он говорит тихо, поглядывая на официантку, чтобы убедиться, что она не подслушивает. — Какой смысл? Размытый не может умереть. Мы сжигали его. Расстреливали. Но он всё равно возрождается. — Там есть что-то, что его пугает, — говорит Тайлер. — А может, кто-то. Я думаю, что единственный шанс его остановить — находится наверху. — Может, там твое сердце, — уныло добавляет Джош. Он берет вилку и проводит подушечкой большого пальца по зубцам. — Вот чего он хочет. Тайлер хмурится. — Но он уже забрал его у меня. С Жутким. Он забрал оба наших сердца. Джош пожимает плечами. — У тебя была только половина, помнишь? Возможно, он ищет вторую. В своём кабинете в тюрьме он сказал, что хочет завладеть тобой, завладеть Домиком на дереве, но ему нужно твое сердце. — Ну, он его не получит, — клянется Тайлер. — Мы доберемся туда первыми. — Если от Домика на дереве осталось хоть что-то. Мы не знаем, стоит ли он вообще. Размытый сказал, что он может разрушиться. Он сказал, что… — Джош останавливается, стиснув зубы, чтобы сдержать те слова, которые собирались сорваться с его губ. — Что? — спрашивает Тайлер. Он трет глаз, за ​​которым, кажется, сосредоточена его головная боль. — Сказал, что это может тебя уничтожить. — Не уничтожит, — говорит Тайлер. — Это всего лишь сон. — А если нет? — И что по-твоему со мной будет? — спрашивает Тайлер. — Думаешь, я взорвусь? Самовоспламенюсь? — Не знаю, — чуть более язвительно говорит Джош. Зубцы вилки впиваются в большой палец. — Может, ты просто будешь очень медленно разрушаться. Может, тебе захочется рецидива? Может, ты навредишь себе. Или хуже. — Не говори так. — Губы Тайлера немеют, голые руки покрываются мурашками. Он не верит в эту идею, даже когда она тяжелым камнем ложится у него в животе. — Сам сказал. Это твои слова. Что мы решили? Нам нужно сделать это. Как можно скорее. Предлагаю сегодня. Неосознанно рука Тайлера тянется и стучит по экрану телефона на столе. Он загорается, показывая 1:12 утра. Его охватывает нетерпение, заставляя кровь стучать в висках сильнее, чем кофе, оставляющий кислый привкус на языке. И этот запах? Запах дыма? Всё это просто в его голове. Должно быть в ней. — Что мы можем сделать? Мне через шесть часов в школу, и я не уверен, что смогу заснуть, даже если постараюсь. — От одной мысли о том, чтобы заснуть, у него сводит живот. Его последний сон ещё слишком свеж: беспомощная злость, безнадежное однообразие. Его ногти болят от воспоминаний о том, как он царапал отметки на стене, считая потерянные дни. Ни одна его часть не хочет снова засыпать, но Тайлер и раньше слышал, что не всегда можно получить то, что хочешь. — Мы заснем. Не волнуйся, — уверяет Джош. Он смотрит на остывающую еду, к которой едва прикоснулся. — Нам надо забрать всё с собой? Надо, да? Или нет? Нет. У нас нет времени. Точно. Тайлер ловит взгляд официантки дрожащей рукой. — Можно чек?

***

Пробираясь в дом Джоша, пока все спят, Тайлер чувствует себя так, словно незаконно вламывается внутрь. Мама Джоша спит в больнице с Эшли, но его отец и младшие находятся в своих комнатах и не подозревают о Тайлере с Джошем. Он видел дом Джоша всего один раз, и в темноте он кажется совершенно чужим. Он стоит, дрожа, в прихожей, едва желая дышать, пока Джош бесшумно скользит по дому. На стене у входной двери еле заметные в темноте рамки для фотографий: смутные очертания счастливой семьи, собравшейся в кучу перед камерой. Фотографии многое скрывают, думает Тайлер. И даже больше. Джош появляется из темноты так плавно, что Тайлер вздрагивает. Они вместе спускаются по лестнице в подвал. Внизу холодно, но, по крайней мере, они могут включить свет. Барабанная установка стоит в углу. В другой стороне диван, с которого Джош сразу же начинает убирать подушки, раскладывая его в полноценную кровать. Он снимает толстовку, и когда его футболка на мгновение прилипает к ней, обнажая его бледные тазовые косточки и мягкий, почти плоский живот, Тайлер позволяет себе оценить это зрелище. Джош очень, очень красивый. В руке Джоша гремит пузырек с таблетками. Он бросает его Тайлеру, который едва его ловит. Сбоку написано КЛОНОПИН, и это для Джошуа У. Дана. Что означает буква У, спрашивает себя Тайлер? Уильям, наверное. Уилберт? Он надеется, что нет. — Я засыпаю всего от одной. — Может, возьмем по две? — И разжуём. Должно помочь, ну, быстрее ввести их в организм. Они раздают таблетки, как M&Ms, и смотрят на маленькие голубые кружочки. Переглянувшись, они оба закидывают их в рот. Чтобы их пережевывать, требуется больше усилий, чем ожидал Тайлер, потому что их вкус ужасный, горький и лекарственный. Его чуть не тошнит, нервы скручиваются в желудке, во рту остаточный привкус сиропа… …а в носу дым. Он заставляет себя сглотнуть. Тайлер тяжело садится на выдвинутый край дивана, пружины скрипят. Джош раскладывает одеяла и две подушки, старые, но чистые. Они пахнут стиральным порошком, когда Тайлер утыкается в одну из них лицом, рассеянно думая о том, чтобы себя задушить. Когда он отрывает лицо от подушки, вокруг темно. На мгновение ему кажется, что он так плавно погрузился в сон, что даже не помнит, как ложился. Затем в темноте появляется Джош, пружины скрипят на другом конце дивана, когда он ложится. Сердце подкатывает к горлу, Тайлер медленно присоединяется к нему. Одеяло, которым Джош накрывает их, тепло шуршит в темноте. — Всё нормально? — шепчет Джош. — Я могу спать на полу. Тайлер закатывает глаза, только Джош этого не видит. Они уже спали вместе, несколько недель назад, только сейчас всё совсем по-другому. — Нормально. Я асексуал, а не пятилетка. Он позволяет своей руке выползти наружу — его пальцы касаются пальцев Джоша, который тоже тянулся к нему. Рука Джоша влажная, но их пальцы приятно соединяются. — Надеюсь, с Мэри всё в порядке, — говорит Джош. Здесь так темно, что даже когда он поворачивает голову, он не может разглядеть фигуру другого парня. В подвале нет окон, пропускающих уличный свет, и с открытыми глазами так же темно, как и с закрытыми. — Мэри, — повторяет Тайлер. Звучит знакомо. — Кто такая Мэри? — Твой адвокат. Из суда, помнишь? Женщина, которую я встретил в больнице, когда Размытый держал Эшли в плену. После того, как ты попал в тюрьму, она нашла меня. Я был так запутан. Жуткий, Джош. Я не знал, кто я такой, но она помогла мне вспомнить. — Я рад, что там есть кто-то на нашей стороне, — шепчет Тайлер. Голова раскалывается, тело обессилено. Тем не менее, его глаза остаются широко открытыми, уставившись в потолок, которого он не видит. — Размытый слишком силён, чтобы сражаться с ним в одиночку. Джош сжимает его руку. — Хорошо, что мы не одни. Его никто не видит, но Тайлер всё равно улыбается.

***

Тайлер никогда не испытывал туманного оцепенения от антидепрессантов. Когда прошлой весной его мозг лопнул, как слишком туго натянутый трос, терапия стала тем лечением, которое положило начало его долгому процессу выздоровления. Он чувствует себя так, будто ему на голову натянули толстую влажную простыню. Его сердце колотится в груди, но он не возражает. Язык лениво прижимается к зубам, слишком толстый, чтобы двигаться. Мысли жужжат в голове, словно пчелы, но взмахи их крыльев не пробиваются сквозь толстый улей черепа. В основном, он чувствует жуткую усталость. И всё же ему не удается заснуть. Они часами разговаривают, шепча в темноту, потому что так проще, чем шептаться друг с другом. Джош рассказывает о своей жизни до Колумбуса: о своих девушках, и о парне тоже. Тайлер увлеченно слушает, каждая крупица знаний о Джоше достаточно ценна, чтобы ею дорожить. Они должны быть спрятаны где-то в надёжном месте его разума, где никогда не потеряются, но сейчас его разум немного похож на решето; мысли прилетают и улетают, и он перед ними бессилен. Их разговор прерывается тем, что Тайлер постукивает по экрану своего телефона. Эти короткие вспышки ослепляющего света прекрасны и ужасны. Прекрасны, потому что он мельком видит Джоша, без одежды, с растрепанными волосами, с прищуренными от света глазами, когда они оба смотрят на часы. Ужасны, потому что часы всё идут и идут, а они так и не засыпают. Лишь в пять утра они понимают, что их шанс поспать упущен, уходит-уходит-уходит, как окно, закрывающееся так медленно, что не замечаешь, пока из него невозможно протиснуться. — Мне пора домой, — говорит Тайлер. Оцепеняющий туман рассеялся, но кажется, будто на глазах пленка, которую он не может сморгнуть. Он думает о Заке, спящем в подвале с пустым гнездом из одеял там, где должен быть Тайлер. Если его брат проснется без него, неубедительная записка, которую он оставил, не поможет. Нисколько. — Нужно… в школу. — Эшли сегодня возвращается домой, — говорит Джош. Он сидит на краю дивана, упёршись локтями в колени и зарываясь пальцами в растрепанные волосы. Он испускает длинное, медленное ругательство. — Я так устал. Мне кажется, я сейчас умру, я так устал. — Не спи без меня, — предупреждает Тайлер. Он шарит в темноте, где, как он знает, находится выключатель, и случайно нажимает. Яркий свет не помогает ему чувствовать себя бодрее. Во всяком случае, он усиливает боль за его глазами. — Мы не пойдем по одному, так что придется подождать. Я приеду после школы. Хорошо? Я приеду. Ладно, Джош? Джош. Джош дергается, полусонный. Его глаза болезненно щурятся от света. — Я не усну. Обещаю. Тайлер пиздец как на это надеется, потому что единственное, что страшнее, чем погружаться в эти сны — в свою собственную голову — в одиночку, это то, что Джош там один. Они на цыпочках поднимаются по лестнице. Джош оставляет его у двери. Тайлер чуть не целует его, но передумывает. В конце концов, они не спят. На улице ещё холоднее. Он дрожит за рулем, оставляя дверь своей машины приоткрытой, пока не отъезжает дальше по улице, чтобы хлопок при закрытии не разбудил Данов. Ещё рано, но Колумбус уже просыпается. Тайлер чувствует себя таким же взвинченным, как и уставшим, так крепко сжимая руль, что у него болят руки, когда он их отводит. Один раз он чуть не выезжает на чужую полосу. Он щиплет себя за запястье, прямо над фиолетовым шрамом, едва заметным в тусклом утреннем свете. Это помогает ему вернуться домой. Тайлер раздевается и ложится на пол в подвале. На диване над ним, развалившись на спине, храпит Зак. В мусорном ведре в ванной лежит разорванная записка. Тайлер надеется, что Зак не пойдет что-то выбрасывать и не заметит её там. Рядом с ним вибрирует телефон. Джош (5:58) напиши когд будешь дома ладно Тайлер отвечает: Уже дома. Его будильник звонит, вибрируя так, что он чувствует его зубами. Он почти смеётся, когда выключает его, но он слишком устал. Зак ворочается на диване. Он встает и начинает свой день.