Ты писатель - я читатель

      Александр думал, лёжа навзничь и закрыв глаза. «Зачем я вообще пишу? Кому это нужно? Кто это прочтёт? Нет, в моей грядущей вселенной, в моём высшем мире, в моём будущем, разумеется, это всё имеет значение и наверняка мои произведения будут читать многие люди. Ведь графоман, неудачник в литературе — это он лишь в нашем мире никому не нужен и всеми презираем. А вот умрёт он и попадёт в свою вечность, и там уж Всемилостивейший так устроит, как будто все этим писателем восторгаются, читают его, приглашают наперебой в гости; потому что графоман при жизни довольно пострадал и примерно смирился, и потому в его нетленный венок вплетены теперь и литературные веточки. А раз так, что толку стремиться к славе при жизни? Если эта слава и так включается в будущую славу? Но всё же встретиться со своим читателем — это меня очень волнует. Во-первых, ответственностью. Я, если откровенно, боюсь, что не смогу заботиться о читателе должным образом, как это пристало настоящему писателю. Может, и хорошо, что я пока без читателя, дров не наломал. Может, я вообще ветреник и неспособен к серьёзным отношениям. Или может, я ещё не нагулялся.» Он вспоминал свои первые работы в писательстве. Начинал со стихов. В школе вдруг у одноклассников возникло увлечение фантастическими рассказами, их писали все, ими обменивались, их читали. Александр теперь ясно видел, что у других выходило гораздо лучше, чем у него. Они писали так же, как и разговаривали, и это было жизненно, живо, потому что соблюдались правила общежития, Александру непонятные и недостижимые. «А я какой-то домосед был, друзей не было, я большую часть жизни молчал. Не понимал, как устроено общество, кто какую роль в обществе занимает. К кому с уважением следует, к кому с заботой. Как будто все вокруг при коммунизме живут, а я чёрт знает что... Мать. Мать меня любит. Слишком любит, что ли; слишком привязана, до болезненности. А отец тоже любит, но не умеет быть отцом, потому что он отец в первом поколении лишь. Все мои выходки оказывают на него ошеломляющее действие, как будто я совершаю предательство. И он не в силах меня простить, как обычные отцы, и отдаляется, отдаляется. И я хочу вернуть его, и не знаю, что мне нужно сделать. И теряю всякую уверенность, становлюсь равнодушным к общественной жизни. А внешне мы образцовая коммунистическая семья, и никто ничего не подозревает, смотря на нас. Конечно, мне легче было написать наедине обо всём, что я думаю, нежели выражать свои мысли вслух. Вслух я говорил только то, что от меня ожидали. Но я ведь не антикоммунист! Я просто не понимаю коммунизм в силу личных обстоятельств. Точно так же я не понимал бы и феодализм, и рабовладение, родись я в те времена: слишком замкнут. В итоге же мои писания не доходят до читателя, потому что я ненадёжен... Вот как работают писатели? Составляют план, придумывают героев, находят идею, и эту идею выражают через взаимодействие героев. Пишут регулярно сцены, дорабатывают, убавляют-добавляют, переписывают — и готово! У меня же; стыдно признаться, чёрт те что. Я ленив, регулярно работать не могу, пишу только тогда, когда есть вдохновение. Героев представить себе я не в состоянии, потому что привык к существованию в одиночестве. Идеи? Какие идеи могут быть у отшельника? Безумные и вздорные, и извращённые. У меня отсутствует опыт общения, и потому все мои диалоги нарушают элементарные нормы приличия. Никто так не общается в обществе, как я описываю. Но тогда почему же мои одноклассники давным-давно перестали писать, а я всё не успокоюсь, всё пишу? Лучше бы они писали и становились писателями! Насколько легко им давались рассказы, настолько тяжело мне довести начатый рассказ до конца. Я рожаю.» Александр стиснул зубы и простонал, не открывая глаз. «Вечная занятость Нечитайло.» Ему стало тоскливо от необходимости работать с Нечитайло. «Что делать? Восстать, вооружиться, победить — или погибнуть, умереть, уснуть?» Он покачал головой, отгоняя пафосные, но непонятные и неприемлемые для него вопросы. «Девушки.» Эта мысль была самая мучительная, потому что одновременно увлекала, очаровывала и разочаровывала. «Нет, так не выражают, наверное, мысли. Это же не мысли очаровывают, а девушки очаровывают! Но и разочаровывают, да.» Самое мучительное с девушками было то, что никогда не совпадали желания: вот девушка влюбляется в Александра, а Александру она неинтересна; или Александр чувствует влечение к девушке, а для неё он ничего не значит. Странность, нелогичность такого мироустройства удивляла Александра. «Это слишком уж жестоко устроено. Впрочем, я просто привык с детства к безусловной материнской любви и ожидаю того же отношения к себе в окружающем мире. Но разве мир виноват в том, что моя мать меня так избаловала?» Александр вытер слезу. «А я разве виноват?» «Я к девушке отношусь, как к матери. Люблю её, но и веду себя, как любящий и в целом покорный сын. А девушке не сын требуется, ей муж требуется. Но ведь если я стану разыгрывать из себя уверенного мужа, я перестану быть самим собой! Маменькиным сынком. Да я уже и пробовал сколько раз быть настоящим мужчиной. Ничего не получается, но главное — я не получаю удовлетворения от такой роли. А от чего я получаю удовлетворение?» Александр покраснел. «Ну, я... Я переодеваюсь. Я и так сам себе девушка. Постареть никак не могу, всё стройный да красивый, а уж полсотни лет стукнуло. Я раболепствую перед девушками. Причём не облекаю эти дела в возвышенно-благопристойную форму сонетов и служения прекрасной даме, а натурально стою перед ними на коленях, лижу им всё, что прикажут, терплю от них порку и еблю. Конечно, это особые девушки. У них такой же сбой программы, как и у меня. Разница у нас только в том, что они не пишут.» Александр перебирал в памяти страницы прошлых писателей, которые на него произвели большое впечатление, и отмечал, что за этими страницами скрывались те или иные извращения. «Они скрывают свои извращения, приписывают их своим героям или облекают в высоконравственную форму. А я свои извращения не скрываю, прямо их практикую и прямо описываю. Но при этом я вовсе не борец; я не протестую против коммунистического строя общества. Если я критикую капитализм, то это не в плане борьбы. Каждому здравомыслящему человеку очевидно, что капитализм сравнительно с коммунизмом — извращение. Нет смысла утверждать очевидное и бороться за очевидное. Но вот что касается личной жизни гражданина, это вопрос. Если сексуальность человека удовлетворяется путём извращённым, то что должно делать общество? Позволять эти извращения? Если позволять, то до каких пределов? Если бы моим извращением была маниакальность, разве общество позволило бы убийства своих членов? А если запрещать, то до каких пределов запрещать? Ведь как-то надо же человеку удовлетворять свою сексуальность? Нам сейчас из нашей современной жизни все запреты прошлого, направленные на сексуальную жизнь, кажутся извращением. Но ведь им-то тогда, в те эпохи, так не казалось! Они запрещали в полной уверенности! В трезвом уме и доброй памяти. Попробовал бы я переодеваться в прошлом! Тогдашнее общество живо бы меня встряхнуло и заперло.» Александр зевнул и потёр глаза. Он вспомнил вдруг анекдот в таком уморительном пересказе одноклассника, что засмеялся, словно он вновь оказался на перемене в школе. «Убегают такие Чапаев с Петькой от белых. А тут колодец. Ну, они туда спрыгнули, сидят. Подходит белый к колодцу и орёт туда: - Есть кто-нибудь? Петька не растерялся и тоже орёт, как будто эхо: - … кто-нибудь... кто-нибудь... Белый снова: - Так что ж, нет никого? Петька тоже: - … нет никого... нет никого... - А может, сюда гранату кинуть? - … так ведь нет никого... нет никого...»