Предназначение

      Лёгкой поступью, бегло перебирая босыми ногами по плавным деревянным ступеням, Вавилия поднималась по высокой парадной лестнице; бережно прижимала рукой покойное дитя к вздымавшейся груди, а другой придерживала подол хмурого платья, волочившегося следом по скрипучим половицам. Преисполненная зыбучей волей своих демонов, она глубоко дышала, поглаживала ногтями вышивку на изысканном подоле, в нетерпении покусывая губы и всеми фибрами души злорадствуя, предвкушая близящийся ритуал и победу над вполне ощутимой опасностью. Любовь — женщина издавна презирала это гнусное чувство, пропитанное слабостью и фальшью. Никто не заботился о ней больше, чем Велес. Ни единая душа не прикасалась к потаённым уголкам почерневшего сердца. Похоть, вынужденные убийства, со временем обратившиеся в желание. Вавилия упивалась властью, жаждала зачать дитя, породить нового «правильного» старшего сына, не опороченного гадкими чувствами! Сильного и верного, до смерти любящего семью и трепещущего в родовом предназначении. Она видела его зависимым и отстранённым. Надо же, а ведь когда-то в далёком прошлом и Ян был таким.            Вавилия поднялась на второй этаж, обернулась, и, ухмыльнувшись, затяжным взглядом поманила сына следом. Ползком, хрипя и изнывая от боли, Ян на подогнутых ногах опирался дрожащими руками о паркет, подбираясь к лестнице, против воли, ведомый животным инстинктом, испытывая обезумевшее притяжение. А мать молча улыбалась. Он видел оскаленные зубы, чувствовал ненавистный взгляд, изнутри изнывая и мучаясь от неконтролируемой боли. Разум постепенно туманился, сознание погружалось в уже привычную негу и состояние невесомости. Ян будто вновь сжимался до размера неразличимого атома и нёсся по округе с бешеной скоростью, из последних сил сопротивляясь. Конечности болели, колени скользили по ступеням, плечи прижимались к вековым половицам, а руки хватались за резные перила. Близилось обращение, но Ян боролся, противился материнской воле, расплачиваясь с каждым новым шагом, испытывая невыносимые муки. — Вот так, зверь, — громогласно повелела Вавилия, выпустив подол и взмахнув скрюченными пальцами над головой, — ступай следом, обратись во тьме, даруй жизнь роду, поработи свои человеческие чувства. Ты нужен мне другим. — Мама, — пробормотал Дамьян, появившись в тёмном коридоре, — положи дитя, оставь рядом с жертвенником. — Он сжимал в своих руках кряхтящий комочек, завёрнутый в плотное одеяло. — Ты получила то, к чему стремилась. Зачем же мучить брата? — Он должен очиститься, — медленно протянула женщина, ласково поглядывая на мёртвое дитя в своих руках, — обязан подчиниться и избавиться от никчёмной девчонки. До тех пор, пока Ива жива, нам не видать полноценной защиты. — Ян уже вернулся, какой смысл в убийстве? — Дамьян взглянул на обессиленного брата, едва передвигавшегося по ступеням, испытав укол непомерной вины. — Брось это, давай наслаждаться будущим. — Оно невозможно без крови и ритуала, — твёрдо заявила Вавилия, свысока наблюдая за безуспешными попытками Яна подняться на второй этаж особняка. — Теперь, когда ребёнок здесь, нет смысла суетиться. Она сама придёт. За ним. — Женщина с лукавой ухмылкой кивнула в сторону старшего сына. — Мы спокойно подготовимся к ритуалу. — Вместе, — тихо согласился Дамьян, прикрыв глаза и ощутив прохладные пальцы матери на своём запястье. — Да, дорогой, только ты и я.             Вавилия неспешно приблизилась к нему и, даже не взглянув на кряхтящего младенца, ласково погладила любимого сына по взъерошенным волосам, провела кончиками заострённых ноготков по щетинистому подбородку и едва пробившимся усам над верхней губой. Она изучала Дамьяна пламенным взглядом, поглаживала ершистую кожу, нарочито медленно приближаясь, лишая сына последней воли. И в ту минуту он не мог думать ни о чём, кроме бледных губ и тихого дыхания, бездонных карих глаз, поблескивавших в полумраке коридора, освещённого редкими канделябрами. Дамьян вовсе позабыл о брате и названной жене, не думал о живом ребёнке в своих руках, и мёртвом дитя в объятиях матери. Только о ней. О Вавилии, и совместной страсти, разрывавшей на части, заставлявшей, вопреки здравому смыслу, прикасаться друг к другу и сладостно желать, вторгаться в белоснежное тело, припадать губами к фарфоровой коже и ласкать плоть своими руками... У Дамьяна голова пошла кругом от материнской близости. Он прикрыл глаза, и, поверхностно вздохнув, вдруг услышал голос собственного отца.            Станимир появился внезапно, завидел Яна с нижнего яруса и, впопыхах присев, попытался помочь. Вавилия мешать не стала. Явно увлечённая сыном, она проигнорировала законного мужа, приникая приоткрытыми губами к щекам Дамьяна. — Васса была права, — уверенно подметил Станимир, затащив полубессознательного сына на второй этаж и, осторожно похлопав по лицу, прислонил к деревянным перилам, — ты совсем лишилась рассудка. Так нельзя. — Он повернулся к Вавилии, заледеневшей в одной-единственной позе. — Ян не выдержит столько оборотов. Умрёт раньше. — Да, верно, — равнодушно и с толикой злости отозвалась женщина, неохотно отдалившись от Дамьяна и обернувшись к мужу, — наш новорождённый сын пройдёт ритуал, и через двадцать один год заменит этого выродка. Яну ни к чему доживать до старости.             Она гордо вскинула подбородок, осторожно опустив мёртвое дитя в люльку у приоткрытой дубовой двери в безлюдную комнату, украшенную одиноким перевёрнутым крестом из почерневшего металла. — Что с тобой стало, Вавилия? — отчаянно спросил Станимир, поднявшись на ноги и заглянув былой любовнице в глаза. — Я продала душу Велесу, бросила в ладони Люциферу в обмен на воскрешение старшего сына. Ты и сам прекрасно знаешь, как это произошло, — грозно произнесла женщина, глянув исподлобья. — Нет, ты потеряла душу окончательно убийствами младенцев. Таких, как он. — Станимир указал пальцем на малыша в руках Дамьяна. — А вместе с тем сгубила не один десяток ни в чём не повинных девиц. И заставила родного сына лечь с тобой в постель.           Мужчина сунул руку в карман штанин. Он не хотел смотреть и мириться с этим. Но был ли выбор?.. — Ребёнок, рождённый Ивой наш сын — мой и Дамьяна. И это поможет вернуть первенца! — Очнись, у тебя уже есть старший сын! — воскликнул Станимир, бросив мимолётный взгляд на Яна. — Он мучается от боли! — А ты хочешь облегчить его участь? — язвительно поинтересовалась Вавилия, впившись разъярённым взглядом в лицо мужа. — Думаешь, нам это подвластно? Оторваться друг от друга? — Женщина ступила вперёд, размеренно вышагивая, пробуждая мурашки на затылке Дамьяна. — Думаешь, мы это контролируем? Ты, старый изменщик, порождение сатаны, обративший меня в чёртову веру! — Не вини в своих грехах, — спокойно подметил Станимир, различив в почерневших глазах опасные огоньки. — Ты, мерзкий человек, влюблённый в цыганскую ведьму! — без устали продолжала Вавилия, погружаясь в истеричное состояние, напоминавшее участившиеся припадки. — Ты был обещан мне! Вывез из родного дома, поселил в глуши и насильно сделал своей женщиной. Ты изнасиловал меня в гостиной за день до свадьбы. И я просила ребёнка! Но и тот родился мёртвым! — Она оскалила зубы, склонив голову набок, пробудив в душе Дамьяна истинную панику. Этот взгляд и поза не сулили ничего благоразумного. — Ты был заодно с Вассой, позволил ведьме сбежать! И что стало с этой никчёмной старухой? Я убила их обеих! Одну освежевала, а вторую подожгла заживо! Кто на очереди? — Что ты сделала?.. — прошептал Станимир, и глаза его расширились от нахлынувшего ужаса. — То же, что и с тобой, — процедила Вавилия сквозь стиснутые зубы, пригвоздив супруга к половицам, одним взглядом заставив опуститься на колени и приклонить голову. — Ты бесполезен. И больше никому не нужен. Теперь я веду Христовых. — Мама... — выпалил Дамьян, осторожно опустив малыша в колыбель рядом с люлькой, но она не услышала. — Сгинь навстречу Велесу, — прошептала Вавилия, запрокинув голову и закатив глаза. — Будь ты проклят, Станимир!             Ян расслышал слова матери издалека. Он пребывал в неощутимом тумане, омывавшем плечи и голову, подхватывавшим тело, превознося боль на пьедестал почёта и невысказанной любви. Смирившись с дикой ломотой и сильным головокружением, Ян приоткрыл отяжелевшие веки и, завидев страшную картину, не смог и пальцем пошевелить. Родная мать, склонившись над отцом, вонзала остриё ножа в бездыханное тело. Поваленное на пол и забрызганное багровой кровью, оно не подавало признаков жизни. Светлая рубашка насквозь пропиталась яркими пятнами. Голова и лицо оказались полностью исполосованы глубокими ранами. На теле отца не осталось ни единого живого места!.. Только мясо, вспоротая кожа и плоть. Терпкий солоноватый запах ударил в ноздри, отрезвил сознание и воротил к искажённой реальности, а вязкие капли, упавшие на лицо и волосы показались невыносимо горячими и тягучими! Они будто прожигали кожу насквозь.             Ян поморщился, попытался вздохнуть, но получилось лишь сипло выпустить воздух. С бешено колотящимся сердцем, он наблюдал за тем, как мать, бросив нож рядом с телом, провела окровавленной рукой по волосам, измазав бледную щеку и, подхватив подол платья, приблизилась к Дамьяну, тотчас же заключив в страстные объятия. Она запечатлела на губах родного сына пламенный поцелуй, преисполненный жаждой и желанием, перепачкала колючие скулы и подбородок в алых разводах, намеренно покусывая рот до явной боли, доставляя удовольствие и распаляя животную тягу.           И время будто замерло на месте. В доме воцарилась болезненная тишина, пробивавшая до самых жил, до продрогших костей. Ян не смотрел, он лишь слышал, сильно зажмурив глаза, различал сиплое дыхание, приглушённые стоны и лёгкие удары бёдер о нагую плоть. В ту самую секунду Ян впервые обратился к богу, отвергая родовое бремя, умоляя сжалиться и прекратить, завершить эту ужасающую пытку. И постепенно сознание бледнело, силы снова оставляли измученное тело. Иисус будто бы услышал, различил молитвы и даровал затмение.            Ян погружался в небытие, постепенно забывая о любви и ненависти, страхе и омерзении. Он потерял сознание за мгновение до громкого всхлипа. Вавилия, обхватив шею Дамьяна, судорожно вздрогнула и, впившись зубами в окровавленное плечо сына, громко кончила, ознаменовав начало долгожданного ритуала.