Мы были

Патрик Гордон был частым гостем в семье полковника Брюса. Он всегда носил напудренный парик с крупными завитками-буклями, курил трубку и рассказывал интересные истории — в большинстве своём о боевых походах, в которых принимал участие.       Якову больше всего нравилась история о том, как русский посол, узнав о незаурядных способностях господина Гордона, уговорил его перейти на царскую службу, Роману — о том, как усмирял бунтующих казаков в Новом Осколе, а Елизавете — о том, как угодил в плен после битвы под Варшавой. Но сегодня подробности своей любимой истории Елизавете услышать не довелось — из-за простуды она была вынуждена соблюдать постельный режим. К счастью, она всегда могла положиться на Якова: перед тем, как покинуть покои сестры, он пообещал ей пересказать всё, что расскажет сегодня уважаемый гость.       — Должно быть, — сказала с улыбкой госпожа Брюс, — мальчики утомили вас, господин Гордон?       — Ну что вы, любезная? — сказал Гордон, вновь набивая трубку табаком. — Дети — самые благодарные слушатели. Однако, — заметил он с заметным сожалением в голосе, — сегодня в неполном составе.       — Елизавете нездоровится.       — Бедняжка! Пусть скорее поправляется.       — Мальчики, — обратилась госпожа Брюс к Якову и Роману, — ступайте проведайте Елизавету, взрослым нужно поговорить.       Яков поднялся со стула послушно, Роман — неохотно. Прежде чем покинуть гостиную, братья сделали учтивые поклоны и отправились на второй этаж — в комнату Елизаветы.       — И почему мы должны её проведывать? — проворчал Роман. — Будто у нас нет дел поважнее.       — Прояви уважение, — упрекнул его Яков, — она все-таки страдает.       — Вот ты и иди к ней проявлять уважение, а я найду себе занятие поинтереснее.       — Роман…       Но того уже и след простыл. Впрочем, ничего удивительного. Роман был вихрем — неугомонным и порывистым. «Елизавете сейчас вряд ли захочется слышать его громкий голос», — подумал Яков. Лекарь сказал, что ей нужен покой, чего Роман при всём желании не смог бы ей оказать. В этом они с Яковом были прямыми противоположностями.       Отворив дверь в комнату Елизаветы, Яков тихонько переступил порог: мало ли больная почивать изволила?       — Яков! — однако воскликнула Елизавета, отложив в сторону корзинку с вышивкой. — Ну наконец-то!       Справившись о здоровье сестры и миновав все формальности, каким «надлежало следовать строго и неукоснительно» — так говорила матушка, — Яков плюхнулся рядом с Елизаветой на кровать и, ни секунды больше не умаляя её любопытства, пересказывал всё, что рассказывал сегодня господин Гордон.       Ещё не прошло и пары дней с тех пор, как Елизавета простудилась, но ей уже казалось, будто она пропустила все интересные события в слободе. Разумеется, она ждала от Якова самых впечатляющих новостей, но к её огорчению, у соседей не успело произойти ничего интересного. Русские по-прежнему считали иностранцев нехристями — в основном из-за шумных пиров Франца Лефорта, — и искоса поглядывали на их небольшой, раскинувшийся на правом берегу Яузы, европейский островок, а немцы продолжали жить своей жизнью.       — Быть может, — сказала Елизавета, — принесёшь мне цветов из сада, чтобы я не забыла, как прекрасен мир вне этих покоев?       Сказано то было более чем трагично. Якова всерьёз обеспокоило состояние Елизаветы, а потому он приложил ладонь к её лбу. И пусть она оказалась не столь плоха, как воображала, принести ей цветы Яков не отказался.       — Ах, спасибо тебе, Яков, — сказала Елизавета, — только не задерживайся — сидеть весь день в одиночестве так утомительно!       Спустившись в сад, Яков направился к пёстрым клумбам, растущим на заднем дворе. Садов в Немецкой слободе было много, притом плодоносных и красивых. Да у того же господина Лефорта был восхитительный сад — лучший во всей Москве. Ежедневно в нём трудилось около полдюжины садовников. У Брюсов, конечно, столько рабочих не водилось, однако их сад тоже считали образцом истинного очарования. Впрочем, как и сам особняк, который находился на одной из самых тихих и тинистых улочек в слободе.       Дойдя до клумб, Яков услышал приглушенный писк. Он бы мог решить, что это заливается вьюрок, однако вьюрки исполняют более тихие и спокойные песни, их голоса меняются лишь в полёте — становятся острыми, как внезапный укол иглы. Этот же голосок звучал мягко и жалобно.       Определив источник звука, Яков заглянул под цветущий кустик вереска и обнаружил под ним котёнка. Выглядел он так, словно за свою недолгую жизнь успел угодить во множество неприятностей: шерсть в некоторых местах была всклокочена и покрыта грязью, из-за чего определить окрас представлялось задачей крайне сложной.       Яков взял котёнка на руки.       — Как ты сюда попал? — спросил он, оглядевшись по сторонам. — Где твоя матушка?       Если бы котёнок понимал человеческую речь, то обязательно бы ответил. Впрочем, и кроткого “мяу” оказалось вполне достаточно, чтобы Яков сунул найдёныша за пазуху и отправился обратно в дом.       Миновав гостиную, где взрослые по-прежнему ещё вели какие-то важные беседы, Яков взбежал по лестнице и спустя несколько секунд уже стоял перед Елизаветой. Та округлила глаза — вероятно, не ожидала от всегда тихого Якова столь шумного появления.       — Где цветы? — спросила Елизавета.       — У меня есть кое-что получше цветов! — сказал Яков, с чувством крайнего воодушевления продемонстрировав сестре свою находку.       Елизавета в одно мгновение выпорхнула из-под одеяла и уже стояла рядом с Яковом.       — Чем тебе не напоминание о внешнем мире? — сказал Яков. — Цветы-то завянут, а котёнок — нет. Правда, хорошенький?       — Хорошенький. — Елизавета улыбнулась. — Только грязный.       — Ну, это дело поправимое.       — Где ты его нашёл?       — В саду. Только — тс-с!       — Снова папенька с маменькой браниться станут, — прошептала Елизавета, тревожно поглядывая на дверь, — зря ты его в дом притащил. Тебя никто не видел?       — Я думал, — сказал Яков, поникнув головой, — ты обрадуешься…       — Глупенький, да чему же тут радоваться? Отругают!       — Тогда никому не скажем. А как только котёнок окрепнет, мы его выпустим на волю.       — Солгать родителям?! — ахнул Елизавета. — Ложь — страшный грех!       — Ложь? Но это же не ложь вовсе — мы же не оставим котёнка себе.       — Твоя сердобольность тебя до добра не доведет, Яков. О чём ты только думал? Да ты, верно, и не подумал вовсе?       Яков растерялся. Не то чтобы он совсем не подумал о том, что им придётся скрывать котёнка от родителей, об этом он знал; просто первое, что пришло ему в голову, когда он увидел малыша, во что бы то ни стало спасти его, а там — решать, как быть дальше.       — Погляди на него, — сказал Яков, — он же ещё совсем маленький, он бы просто погиб, оставь я его там одного…       Елизавета выразительно завела глаза. Яков знал: ей всех было жалко — и бедного котёнка, и сострадательного брата. Девочкой она была в крайней степени совестливой и сердобольной. Сначала немного поворчит да посокрушается, затем — обязательно поддержит. В случае разоблачения Елизавета как старшая сестра даже попытается взять на себя всю ответственность за необдуманный поступок Якова. Этого ему, к слову, хотелось меньше всего...       — Ты всё сделал правильно, Яков, — сказала Елизавета. — Я бы тоже не смогла пройти мимо.       У Якова тотчас же отлегло от сердца: Елизавета его понимает.       — Надо бы его вымыть, — сказал Яков. — Пойдем в умывальную.       Сунув котёнка обратно за пазуху, Яков выглянул в коридор, огляделся по сторонам и дал знак Елизавете следовать за ним. Рискуя в любую секунду оказаться обнаруженными, они, однако же, с энтузиазмом принялись избавлять котёнка от грязи и блох — уже имели опыт в подобных делах. Однако с Жучкой, которую Яков подобрал на Яузе год назад, справиться оказалось во стократ легче, ведь она была собакой и воды совсем не боялась. С котёнком же совсем другое дело — пришлось повозиться. Мало того, что маленький привереда громко мяукал, так еще и царапался!       В покои Елизавета и Яков вернулись совершенно уставшие. Но даже о кратковременной передышке не могло идти и речи. Будто на пороховой бочке, теперь горе-хозяева реагировали на каждый звук за дверью и спешили спрятать котёнка то в шкаф, то под кровать, то в узкий шкафчик бюро — благо, он туда помещался.       Котёнок, к слову, в перерывах между лихорадочными прятками новоиспеченных хозяев, обошёл всю комнату, обнюхал все предметы и, вскоре утомившись от изучения нового дома, улегся спать на банкетке. Елизавета заботливо накрыла его одеялом.       — У меня во рту, — сказала она, поморщившись, — словно ворох кошачьей шерсти.       Яков почмокал губами, проверяя, чувствует ли он то же самое.       — У меня пока нет.       — Да ты только посмотри, — Елизавета расправила свое ночное платье, — я вся в шерсти!       Яков тоже посмотрел на свою рубашку, провёл по ней ладонью — и в воздух взметнулись разноцветные волосинки. Котёнок оказался трёхцветным.       Однако когда Елизавета предложила переодеться, за дверью снова послышались чьи-то шаги. Точнее — топот, который мог принадлежать лишь одному человеку. Елизавета и Яков хотели было спрятать котёнка обратно в шкаф, но не успели. Дверь отварилась и на пороге комнаты появился Роман — румяный и рыжий, как морковка.       — Что это вы тут делаете? — спросил он, проходя вперёд.       Елизавета и Яков попятились от него назад, закрывая собою котёнка.       — Что это вы тут прячете? — не унимался Роман.       Он встал на носочки и заглянул Елизавете за спину.       — Не нашёл занятия поинтереснее? — хмыкнул Яков.       — Не-а, — ответил Роман, — скукота да и только. Дай, думаю, загляну — хуже не будет. А тут, оказывается, целая сцена! От отца с матушкой милости не ждите.       — Не говори никому, — сказал Яков, — как только он окрепнет, мы его отпустим!       — Святая простота! Он же к тебе привыкнет. Ты то самый умный, то дурачком делаешься.       — По-твоему, я должен был оставить его на улице?       — Тебе что же, Жучки было мало? Забыл, как отец на тебя рассердился?       — Ну, она же до сих пор с нами живёт… И вообще — Жучка была собакой, а не кошкой.       — Ах вот ты что задумал!       — Что?       — Снова дурака валяет — погляди, сестрица!       — А я с тобою вовсе не разговариваю, — холодно бросила Елизавета, сложив руки на груди.       — Это ещё почему? То есть, ну и бог с тобой, нужна ты, с тобой разговаривать.       — Я думаю, — сказал Яков, — что нам нужно подыскать ему дом.       — А если не найдёшь? — спросил Роман. — Что тогда?       — Тогда — упрошу родителей оставить его здесь. Что им, котёнок, что ли, помешает?       — С этого и надо было начинать, дражайший. Но хочешь знать моё мнение?       — Нет, — ответила за Якова Елизавета.       — Родители, — всё же сказал Роман, — спасибо вам не скажут, в особенности — отец. Котёнка вашего за дверь вышвырнут, а тебе, Яков, ещё и розог всыпят.       Якова слова Романа ничуть не задели, он прекрасно знал, что на самом деле ему была вовсе не безразлична судьба котёнка, просто он боялся показаться им с Елизаветой «неженкой».       — Вы его хоть покормили? — спросил Роман.       — Нет, — сказал Яков, — только вымыли.       — Никудышные хозяева!       Сказав это, Роман удалился. За время его непродолжительного отсутствия Елизавета и Яков успели обменяться парой фраз о том, что Роман хоть и задира, но никогда их не предаст.       Вернувшись обратно с блюдцем молока, Роман как мог аккуратно поставил его перед котёнком, всё равно расплескав добрую половину по полу. Елизавета, буквально несколько минут назад готовая простить Роману все его грубые слова, воскликнула:       — Ты что, взял дорогую матушкину посуду?!       — Ну и что? — безразлично сказал Роман. — Ей всё равно никто не пользуется, она лишь бестолково в буфете стоит, а так хоть пользу принесёт.       — Тебе что, жить надоело?       — Это, да будет тебе известно, единственная посуда, которую я смог своровать, не вызвав никаких подозрений!       — В крайнем случае мог бы собачью миску со двора принести.       — Сама тогда носи, раз такая умная!       — Прекратите! — не выдержал Яков. — Роман!       — Она первая начала!       — Она права — зачем ты взял это блюдце? У матушки случится удар, если она об этом узнает!       Между тем, разбуженный лакомым запахом молока котёнок уже вылизал всё блюдце. А затем, словно выражая Роману благодарность, потёрся об его ногу.       — Полюбуйтесь, — сказал Роман, — даже кот благодарнее вас!       С наступлением ночи тревоги потихоньку рассеялись. Яков был уверен: только на время, ведь завтра предстоял новый день и новые страхи быть разоблачёнными.       Чувствуя свою вину перед сестрой, которой надлежало больше отдыхать, Яков решил взять котёнка на ночь в их с Романом покои. Чего и следовало ожидать, Роман наотрез отказался жертвовать сном ради «новой забавы» братца.       — Я что, — сказал Роман, — из-за твоей глупости не должен теперь глаз сомкнуть? Ну нет! Ступай-ка к Елизавете, и вместе там над ним сидите, нечего мне тут глазки строить.       Поскольку они пока ещё жили в одной комнате, Якову ничего не оставалось, как подчиниться Роману. И пусть он был старше Якова всего лишь на год, но на правах старшего брата мог принимать решения за них обоих. Якову это не нравилось, но правила есть правила. Будь он старше, сам бы помыкал Романом, как ему только вздумается, хотя... Нет, Яков бы так не смог — совесть бы не позволила.       — Противный, — буркнул Яков и направился обратно к Елизавете.       В отличие от Романа та приняла его со всем радушием.       — Ты на меня внимания не обращай, — сказал Яков, — ложись и туши свечи, а я в кресле посижу.       — Какие глупости! — сказала Елизавета. — Вместе сидеть будем.       — Нет, тебе нужен покой — так лекарь наказал.       — Тогда спать будем. Погляди — он уже угомонился.       Котёнок действительно улёгся, свернувшись калачиком на полюбившейся ему банкетке. Да только надолго ли? Если он вздумает пищать, то родители вмиг всё поймут. С Жучкой так и случилось — ребята тоже прятали её в комнате Елизаветы, а ночью Жучка как завоет на весь дом! В общем, несладко пришлось. Но это только сначала, потом-то родители сжалились и разрешили им оставить Жучку.       Утром, начавшимся для Елизаветы и Якова раньше, чем для Романа (и даже для родителей), они совсем не чувствовали себя отдохнувшими: и не только потому, что целых два раза спускались в кухню, чтобы напоить котёнка молоком, но и потому, что они по-прежнему были как на иголках. Даже забыли о том, что Яков должен почивать в своей комнате. Совершая свой ежедневный утренний обход, госпожа Брюс была весьма удивлена, обнаружив его с Елизаветой.       — Яков пришёл меня проведать, маменька, — нашлась с ответом Елизавета. — Всю ночь, бедненький, обо мне беспокоился и не выдержал — пришёл ни свет ни заря. Ах, до чего же у меня заботливые братья!       Как ни странно, госпожа Брюс этой незатейливой лжи поверила. Во-первых, Елизавета никогда бы не соврала матушке, во-вторых, Яков искренне волновался о здоровье сестры.       — Будь тут Роман, — призналась Елизавета Якову после ухода матушки, — мы бы так просто не отделались!       К слову о нём. Несмотря на то что ночью он помогать желания не изъявил, поиграть с котёнком заявился охотно. Выспавшийся и довольный Роман лишь вызвал раздражение у бледных и сонных Елизаветы и Якова.       — Надо дать ему какое-нибудь имя, — сказал последний.       — Дашь имя — привяжешься, — сказал Роман. — Это любая малявка знает. Стыдно, Яков, тебе в мае уже как-никак девять лет исполнится.       — Принеси лучше ещё молока, — бросила Елизавета, — пока он снова не начал пищать!       — Да не могу я — матушка уже и без того обеспокоилась, куда мне столько молока понадобилось.       — Я думала, ты втихомолку молоко воруешь!       — Я говорил, что ношу тебе — чтобы ты, мол, поправлялась.       — От молока разве поправляются?       — Мне почём знать? Я — лекарь, что ли? Сказал, что первое на ум пришло. Какие же вы, девчонки, всё-таки невыносимые!       — Сам невыносимый! — сказал Яков. — Даже не помог!       — Эй, а молоко кто носил?       — Подумаешь! Молоко и мы всю ночь носили, тоже мне — помощник!       Роман уставился на Якова как на последнего предателя. Аж пятнами от возмущения пошёл — россыпь веснушек на его щеках слилась с пунцовым румянцем. Надеясь на простую мальчишескую солидарность, Роман обозвал Якова слабаком, болваном и тупицей — и удалился.       А когда на занятиях встретил Якова, даже не захотел смотреть в его сторону. Впрочем, когда начался урок математики, Яков забыл не то что об обиде, но даже о своей усталости. А уж когда господин Тиммерман⁶ заговорил о звёздах, для Якова уже не существовало ничего, кроме любимой астрономии.       После пришёл господин Голдман, который преподавал мальчикам географию и языки. Благодаря тому, что Яков и Роман росли в непосредственной близости от Москвы и слышали русскую речь, довольно быстро освоили этот сложный язык и даже говорили на нём лучше некоторых взрослых. Отец часто заставлял говорить детей на русском и дома, чтобы исключить бросающийся во внимание акцент. Однако господин Голдман учил мальчиков не только русскому, но и немецкому и французскому языкам, которые также все время были у мальчиков на слуху — в Немецкой слободе проживало много иностранцев. И если Роман всё время путал немецкое произношение с французским, то Яков запоминал всё со свойственной ему прилежностью.       После занятий Роман продолжал упрямо строить из себя обиженного. И это несмотря на то что у Елизаветы снова поднялся жар. Даже сочувствия не проявил! Чем, собственно, и поплатился, когда госпожа Брюс попросила одного из сыновей сбегать в аптеку к господину Блюментросту. Опередив Романа, Яков помчался из дому со всех ног.       К господину Блюментросту тогда обращались все. Он был лейб-медиком у самого царя, Алексея Михайловича, и пользовался высоким авторитетом у жителей Москвы. И конечно же, самой Немецкой слободы, где проживал.       Получив нужное лекарство, Яков понёсся было обратно домой, но по дороге встретил пастора Фогеля. Он был добрым и сострадательным человеком. Но в отличие от своей «говорящей» фамилии, больше напоминал не птицу, а шафрановую булочку — пухлую и румяную. У него даже глаза были похожи на две большие чёрные изюминки.       Увидев Якова с лекарством из аптеки Блюментроста, пастор Фогель озабоченно спросил, кому в добром семействе Брюсов стало дурно. Рассказав пастору всё, как есть, Яков спросил:       — Ваше преподобие, подскажите, пожалуйста, грешна ли ложь во благо?       — Ложь во благо? — переспросил пастор Фогель, почесав подбородок. — А ты что же, решил обмануть кого-то во спасение другого, сын мой?       Яков опустил глаза и призадумался: стоит ли пастору знать правду? Ну, конечно же, стоит, как можно соврать пастору? Тем более — Фогелю.       — Котёнка спас, — сказал Яков, — а родителям не сказал. Да ещё и возложил свой секрет на брата и сестру. Мы с нею всю ночь не спали, из-за меня ей стало дурно — я знаю! Что вы посоветуете, ваше преподобие?       — Ты не оставил котёнка одного — ты проявил сострадание, которое вполне возмещает грех обмана. Но на твоём месте я бы рассказал родителям правду, ведь ты не сделал ничего дурного.       — Боюсь, отец не пожалеет нашего котёнка. Он строго-настрого запретил нам приносить животных в дом. Получается, я его ослушался. Но... я как представлю, что придётся расстаться с котёнком, так мне так больно делается — собаки его такого маленького загрызут, да и замерзнет он один, изголодается...       — Тогда приноси его к нам в приход — мы его пристроим.       — Благодарю вас, ваше преподобие! Так значит, я не согрешил?       — Это был благочестивый обман.       Пастор Фогель улыбнулся — на его розовых щеках появились ямочки.       Яков же, преисполненный надеждами на лучшее, припустил домой. Однако удивительный душевный подъём резко сошёл на нет, когда он увидел матушку, держащую на руках их котёнка.       — Ну, что же ты нам сразу ничего не рассказал? — спросил у Якова отец, встретив сына строгим взглядом.       Яков быстро глянул на Романа, который стоял в изголовье кровати Елизаветы. «Я ничего не говорил, — прочёл он в его бессовестных глазах, — они сами догадались!» Елизавета даже голову не осмелилась поднять, хотя ей-то как раз положение позволяло не чувствовать себя виноватой — как-никак болеет, ей бы сейчас любую провинность простили.       — Простите меня, — тихо сказал Яков, при этом шумно вздохнув.       — Что ты можешь сказать в своё оправдание? — продолжал отец. Его суровый взгляд не оставлял надежд на разрешение назревающего наказания.       — Это был благочестивый обман, — выпалил Яков, — мне так их преподобие пастор Фогель сказали. То есть… ничего, сэр.       И опустил голову. Поэтому не увидел, как родители обменялись едва заметными улыбками.       — Ему котёнка жалко стало, — на удивление, робко вставил в тяжелую паузу Роман.       — И нам с отцом котёнка жалко, — сказала госпожа Брюс, — однако мы не можем безрассудно подбирать одного за другим.       — Этот особенный, — подала голос Елизавета, — этого Яков в нашем саду нашёл...       — Вы хоть имя-то ей дали? — спросил полковник Брюс.       — Ей? — переспросил Яков. — Мы думали...       — Три цвета имеют только кошки, — с улыбкой сказала госпожа Брюс.       — Роман сказал, что если мы дадим ей имя, то привяжемся и восвояси отпустить не сможем.       — Что ж? — сказал полковник Брюс. — Придумайте ей подходящее имя.       Елизавета, Роман и Яков обменялись счастливыми взглядами.       — Вы разрешаете нам её оставить?! — воскликнул Яков.       — Разрешаем, — сказал полковник Брюс, — но это в последний раз. Больше — никаких животных.       Но этого Яков обещать никак не мог...       Яков Вилимович Брюс очень любил животных, превосходно разбирался в ветеринарии и имел множество любимцев. Однако особенную любовь он питал к лошадям. Во многих письмах Яков Вилимович отдает различные поручения своим подчиненным, связанные с покупкой, обменом и лечением его собственных лошадей.       А однажды, скучая в походе, он попросил прислать ему его любимых собак, одну из которых звали Жучкой.