Мы были

С наступлением осени девочки каждую субботу собирались друг у друга в гостях: пили чай и беседовали, как настоящие светские дамы. Это было не обязательно, но если ты не посетила так называемый дамский клуб, то считалась белой вороной.       Эти бессмысленные посиделки проходили уже два месяца, и успели набить Елизавете оскомину. «Ну сколько можно сплетничать? — думала она. — Им самим-то не надоело?» Будь её воля, она бы вовсе не пришла, но деваться некуда — нужно. Елизавете же не хотелось, чтобы и её высмеяли со всех сторон!       Сегодня главной темой обсуждения стали мальчики, а именно — братья. Кэтти сказала, что всё на свете бы отдала, чтобы вместо двух младших братьев иметь одного старшего. У Елизаветы были и тот и другие, но ей не хотелось их ни на кого менять. Даже Романа. Он хоть и противный, но всё-таки её.       — Я считаю, — сказала Модеста Монс — старшая сестра маленькой Анны, — что с братьями дружат только те девочки, которые себя совсем не уважают. Я ни за что на свете не стала бы общаться с такой особой — у неё на уме нет ничего полезного, кроме беготни и грубых проказ. Ах, Елизавета, потому я тебя совсем не понимаю! Ты позволила Роману и Якову стать твоими близкими друзьями, а ведь это совсем не красит молодую леди — дружить с мальчиками. Я бы посчитала тебя настоящей сумасбродкой, если бы не знала, как хорошо ты воспитана.       Елизавета растерялась, да что там — обомлела: как? Она не думала, что дружба с Романом и Яковом — преступление. Ладно Роман, но Яков-то у неё прелесть: никогда не скажет грубого слова, всем поможет, всех утешит. Девочки были от него в восторге. Елизавета гордилась тем, что у неё такой исключительный брат!       — Романа мне приходится терпеть, — пошутила Елизавета. — А Яков…       — А Яков — душка, — закончила за неё Кэтти. — Честное слово, девочки, я была так поражена, когда он пришёл к нам перед Праздником урожая и отдал половину своих билетов! Вы не подумайте, я просила его этого не делать, но вы бы видели, какое удивлённое выражение приняло его лицо — он будто не ожидал отказа. Думаете, мои братья когда-нибудь поступили бы так же? Да у них и мысли бы такой не возникло — я их знаю! Яков не такой, как они. Да и все мальчики.       — Да, — сморщив носик, сказала Модеста, — мне было бы стыдно, имей я такого брата.       Елизавету едва удар не хватил! Вместо того, чтобы разозлиться, она ощутила страх, да такой холодный и парализующий, что едва могла дышать. И пусть Модеста не являлась вершительницей судеб, смелость не позволила Елизавете противостоять ей и встать на защиту Якова.       — Что ты имеешь в виду? — спросила Елизавета.       — Уж извини, моя дорогая, — ответила Модеста, — но Яков излишне простодушен, и часто ведёт себя просто глупо: то сову в дом притащит, то собаку. Теперь вот, как дурачок, носится по всей слободе со своими щенками — смех да и только!       — Мы, к слову, — вставила Кэтти, — взяли себе одного щенка. Мои младшие наконец-то оставили меня в покое.       — У нас остался ещё один щенок, — несмело сказала Елизавета. — Яков расстраивается, что никто не хочет его брать. Он попросил меня спросить у вас, нужна ли кому собачка?       — Боже, как это трогательно!       — Кэтти, — резко оборвала её Модеста, — твои восторги совершенно неуместны! Поощрять пороки Якова только потому, что однажды он дал тебе билетик…       Окажись Елизавета на месте Кэтти, провалилась бы сквозь землю от стыда! Модеста не должна была так унижать её, да ещё и при всех. Елизавете было вдвойне обидно за Кэтти, потому что она знала: всё совсем не так. Кэтти была слишком безупречно воспитана и имела слишком честное сердце, чтобы кому-то удалось подкупить её.       К счастью, она никогда не отличалась трусостью, и зардеться могла разве что от злости.       — Хочешь сказать, — с вызовом спросила Кэтти, — что я так корыстолюбива, Модеста?       — Ну что ты, дорогая, — ответила Модеста, — я ничего такого не имела в виду.       — Ещё как имела, и нанесла мне этими словами большое оскорбление! Да будет вам известно: я всегда восхищалась Яковом. Его способность искренне сопереживать ближнему — чрезвычайная редкость в наше время.       — Но ведь в этом и заключается проблема, Кэтти! Если мужчина позволяет себе излишнюю нежность, значит — он не мужчина вовсе. Скажи, Елизавета, Яков часто плачет?       Елизавета попыталась вспомнить, когда Яков плакал в последний раз, да и плакал ли вообще. Кажется, в тот день, когда они спасли сову. Отец ещё прогнал Якова из дома, и он брёл по дождю к кирхе, чтобы попросить Лисандра о помощи. Ну, тут бы каждый расплакался, это не какая-нибудь ерунда.       Но стоило Елизавете это озвучить, как Модеста усмехнулась и со знанием дела сказала:       — Налицо все признаки неженки. Но это совсем не удивительно — Яков ведь самый младший. Наверное, госпожа Брюс души в нём не чает, и уделяет ему куда больше внимания, чем тебе или Роману?       — Роман не любит нежностей, — сказала Елизавета, — маменька целует его не так часто, как Якова.       — И Яков, конечно, не сопротивляется её ласкам?       — Нет, я бы даже сказала, что они ему нравятся.       — Ну вот! К сожалению, совсем скоро Яков будет безнадёжно потерян для воспитанного общества…       — Как же ему помочь, Модеста?       — На твоём месте я бы полностью прекратила общение с Яковом.       — Боже мой, да я просто представить боюсь, что с ним случится, если я отрину его дружбу!       — Послушай, Елизавета, — Модеста взяла её за руку, — я понимаю: тебе очень жалко Якова. Да и как может быть иначе? Всё-таки он твой брат. Но с этого дня ты должна забыть возиться с ним, иначе вас обоих ждёт незавидная судьба. Ты же не хочешь, чтобы вас засмеяли и признали отщепенцами?       — Нет, конечно, нет!       — Тогда прими мой совет: откажись от его дружбы. Вам обоим это пойдёт на пользу.       Слово Модесты имело вес. Она возглавляла клуб и являлась устроительницей чаепитий; к тому же её семья входила в число зажиточных семей Немецкой слободы — господин Монс был виноторговцем, содержал собственную лавку и владел гостиницей. Поэтому у Модесты всегда были лучшие наряды, украшения и игрушки. Девчонки считали её образцом для подражания — все старались одеваться так, как одевалась она, говорить то, что говорила она, придерживаться тех моралей, которые установила она. Если девочкам воспрещалось тесная дружба с братьями, значит — так тому и быть, значит — это истина, и по-другому быть не может.       — В следующий раз собираемся у Елизаветы, — объявила Модеста. — Посмотрим, как продвигаются дела с Яковом: исправляется ли он или по-прежнему ещё неженка и плакса?       Прежде чем Елизавета покинула дом Монсов, Модеста подозвала её к себе и тихо сказала:       — Хотела предупредить тебя о Кэтти, Елизавета. Не доверяй ей, она ослеплена щедростью Якова, и сама не знает, что говорит. Не подумай ничего плохого, я искренне сочувствую Кэтти. Всё-таки она потеряла мать во столь юном возрасте — ей, кажется, и шести не было! Вообразить боюсь, каково это: жить с мачехой. Наверное, новая госпожа Гордон не особенно её жалует. Маленькую Мэри она, безусловно, обожает, а вот нашу Кэтти…       — Да, мне тоже очень жалко бедняжку Кэтти…       — Да тебе всех жалко, моя дорогая. Такая уж ты у нас сердобольная. Ну, до встречи в субботу!       Елизавета откланялась, обещая Модесте не прислушиваться к советам Кэтти. Они вышли от Монсов вместе, и в отличие от подруги Елизавета была мрачнее тучи. Разве могла она ожидать, что поведение Якова не вписывается в рамки нормального? Она всю жизнь считала его джентльменом…       — Модеста не всегда такая злючка, — нарушила тишину Кэтрин. — Не расстраивайся из-за того, что она сказала о Якове.       — А ты, Кэтти, — спросила Елизавета, — ты считаешь Якова странным?       — Я уже сказала, что думаю о нём. Он у тебя просто очаровательный.       — Вот именно, и ведёт себя совсем не как мальчик!       — Какие глупости! Если Яков не ведёт себя, как образина, это ещё не значит, что он ведёт себя не как мальчик.       — Кэтти, он каждый день моет уши! Даже я их каждый день не мою.       — Ну и что с того? Пусть себе моет.       — Мальчики не любят мыться. Роман ненавидит.       — Моя Мэри тоже ненавидит, а она — девочка. Яков просто чистоплотный.       Но Елизавету эти, безусловно, весомые аргументы в пользу Якова совсем не утешили. Кэтти ещё добавила, мол, Господь послал тебе такого замечательного брата, а ты ещё дуешься! Как не дуться? Господь послал ей самого чудного брата на свете, из-за его поведения ей пришлось краснеть перед девочками!       Всю дорогу Елизавета думала о Якове, вспоминала его поступки и манеры. Ну да, всё сходится: Яков — не от мира сего. Даже несмотря на то что он был не таким уж и оторванным от общества, и мальчики с ним охотно общались, Елизавета успела причислить его едва ли не к сумасшедшим.       Вернувшись домой, она решила ещё понаблюдать за Яковом, а уже потом решить, правда ли он такой дурачок, как о нём говорят? Елизавета встала у двери в комнату братьев: Роман лежал на своей кровати, задрав ноги на стену, Яков — сидел на своей и гладил щенка, спящего у него на коленях.       — Она такая славная, — сказал он. — Ну почему её никто не берёт?       Роман лениво повернул голову к Якову и сказал:       — Да потому что она неказистая.       — Очень даже казистая! Посмотри на неё: чем она хуже своих братьев?       — У её братьев лапы были длинные, а у неё — короткие. Кому нужна такая собака?       — Да ты что! Она, знаешь, какая умная? Вся в Крошку.       — Не сказал бы, что Крошка умом блещет…       — Роман, ты мне совсем не помогаешь!       — Ну а что я должен сказать? Походи по соседям ещё раз. Может, со второго раза до кого-нибудь дойдёт, что им нужна собака?       — Я боюсь, что им не нужна именно эта собака. Бедная моя Крошечка…       — Может, ты плохо предлагал, чтобы родители разрешили тебе её оставить?       — И в мыслях не было!       — Не ври. Я тебя, думаешь, первый день знаю?       — Раз так говоришь, значит, в самом деле первый. Я вообще-то вернулся сегодня раньше, потому что новые туфли оказались такими тесными…       — Ой, да не оправдывайся!       — Правда! Хочешь посмотреть, как я натёр ногу?       — Ну-ка?       Бережно уложив собачку на одеяло, Яков развязал ленточку, поддерживающую чулок на коленке, с мученическим выражением лица стянул его и показал Роману пугающе огромную водяную мозоль на мизинце. У неё ещё и цвет был страшный — тёмно-бордовый. Елизавета таких мозолей ещё никогда не видела.       — Ничего себе! — с восторгом произнёс Роман. — Это нечестно, у тебя даже мозоли интереснее, чем у меня!       — Я же не специально, — сказал Яков.       — Одолжишь мне свои туфли?       — Ты же не собираешься натереть себе такую же?       — А давай лопнем?       — Нет!       Роман схватил чулок прежде, чем Яков успел натянуть его обратно на ногу.       — Я всегда их лопаю, — сказал он. — Давай!       — Не надо, — ответил Яков, пытаясь выхватить чулок, — сама лопнет, отдай!       — Но это же самое интересное. Или ты испугался, что больно будет?       — Их нельзя лопать — произойдёт заражение крови.       — Ну и кто тебе сказал такую глупость?       — В книге прочёл.       — Значит, чушь это всё! Ну ты и трусишка, ну ты и девчонка!       Они чуть не порвали чулок: Роман тянул его в одну сторону, Яков — в другую. Затем до Романа наконец дошло, что не чулок его основная цель, и он переключился на Якова. Между ними завязалась борьба. Роман выкручивал Якову руки, пытался повалить на постель и добраться до ноги; Яков — как мог сопротивлялся. У Елизаветы кровь стыла в жилах, когда они дрались. Обычно в такие моменты она всегда вбегала к ним в комнату и пыталась разнять, но не сегодня. Пусть Яков сам справляется.       — Если не дашь лопнуть, — сказал Роман, зажимая голову Якова локтём, — расскажу отцу, какой у него нежный сын — пусть тебе будет стыдно!       — Это тебе должно быть стыдно, — стоял на своём Яков, отчаянно вырываясь, — раз ты такой ябеда!       — Ябеда? Да я никогда ни на кого не ябедничал! Если я и говорю что-то, то только правду.       — Тогда не угрожай мне, я твоих угроз не боюсь!       — Да кому ты нужен, угрожать тебе! — Роман фыркнул и наконец-то отпустил Якова. — Ну и пожалуйста, не хочешь со мной дружить, жди свою Елизавету — вон, скоро вернётся, опять тебе все уши прожужжит про своих подружек.       — Вот и хорошо! — сказал Яков, поправляя волосы. — В отличие от некоторых Елизавета не ведёт себя, как дикарка!       — А ты и рад стараться — слушать её девчачьи бредни.       — Опять ты за старое! Не говори мне нечего о Елизавете — никому не позволю её обижать, даже тебе!       — Да больно нужна она мне, Елизавета твоя.       У Елизаветы едва не разорвалось сердце: Яков был готов броситься и в огонь и в воду, чтобы защитить её! Быть может, Модеста не права, и ей не стоит отстраняться от Якова? В конце концов, будь Модеста такой мудрой, как о ней думают, не стала бы сегодня публично уличать Кэтти в жадности. Что-то подсказывало Елизавете, что она ошибается и в отношении Якова. Ну чем может быть опасна их дружба? Елизавета очень хорошо знает Якова — разве он когда-нибудь расстраивал её? Да он не перестаёт каждый день удивлять её неисчерпаемым запасом всевозможных идей! И не всё ли равно, мальчик Яков или девочка, если он хороший друг?       С другой стороны перспектива стать белой вороной Елизавете совсем не льстила…

***

      Узнав, что Елизавета вернулась, Яков схватил со стола чертежи и понёсся в её покои.       — Нужно стучаться, — возмутилась Елизавета, — прежде чем входить к сестре, Яков.       Яков обескураженно застыл в пороге. Раньше Елизавета никогда не говорила с ним так строго. Ни дать ни взять, как маменька, когда не в духе. И никогда раньше он не стучался к ней — это ещё что за глупости?       — Извини, — сказал Яков, прикрывая за собой дверь. — Я не знал, что ты занята.       — Я не занята, просто стучись в следующий раз, когда пожалуешь ко мне с визитом. Так поступают воспитанные братья, уважающие своих сестёр.       Яков до того изумился, что так и застыл на месте словно истукан. Что это с ней?       — Елизавета, — с беспокойством спросил Яков, — тебя кто-то обидел?       — Нет, — отрезала Елизавета и отвернулась к окну.       — И всё-таки что-то случилось, я чувствую.       Яков прошёл вперёд, встал рядом с Елизаветой и заглянул ей в лицо — холодное, обиженное. Она на него даже не посмотрела — продолжила стоять и глядеть немигающим взглядом в окно. Тогда Яков осторожно положил руку Елизавете на плечо — этот жест у них всегда выражал поддержку; однако она до того резко от него отшатнулась, что он вздрогнул. Можно было подумать, что его прикосновение её обожгло!       Усевшись на софу, Елизавета снова отвернулась от Якова. Присев рядом, он только было открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, как Елизавета отодвинулась от него на самый край. Ещё и руки на груди скрестила.       Яков ничего не понимал! Быть может, это игра какая-то? Или Елизавета с ним так шутит? Ну да, сейчас обернётся и воскликнет: «Поверил! Поверил!» Но на всякий случай Яков незаметно понюхал рукав кафтана — может, от него неприятно пахнет? Да нет, как обычно.       — Как вы посидели с девочками? — непринуждённо спросил Яков. — Роман никогда не признается, но ему ужасно любопытно, в кого они влюблены.       — И он надеется, — раздражённо ответила Елизавета, — что в него?       — Ещё бы!       — Так передай ему, что девочки по-прежнему влюблены в Лисандра, Андрея и господина Лефорта.       — Слишком предсказуемо!       Елизавета промолчала. Только нетерпеливо вздохнула: мол, когда же ты уйдёшь?       — Елизавета, — сказал Яков, — ты за что-то на меня обиделась, да?       — У тебя ко мне что-то важное, Яков? Зачем ты пришёл?       — Я закончил чертежи. — Яков развернул большой лист бумаги, где спроектировал большой красивый особняк в два этажа с колоннами и лепниной. Чертёж был исполнен так аккуратно, как будто над ним трудился взрослый.       — Правда, — застенчиво сказал Яков, — неплохо получилось?       Елизавета равнодушно взглянула на чертёж и без всяких эмоций отрывисто сказала:       — Правда. Неплохо.       — Елизавета, ты меня пугаешь! Пожалуйста, скажи мне: что случилось? Если тебя кто-то обидел, так и знай, я от него мокрого места не оставлю!       Елизавета глянула на Якова с пренебрежительной ухмылкой: ты? Ну, хоть какая-то эмоция — и на том спасибо.       — Меня никто не обижал, Яков, — устало бросила Елизавета. — Если это всё, что ты хотел сказать, можешь идти.       — Как это? — не понял Яков.       — Встретимся на ужине, Яков. До свидания.       — Что?       — Ты, кажется, оглох? Оставь меня одну!       Яков ещё никогда не чувствовал себя в покоях Елизаветы так неловко. Он тихо свернул свой чертёж в трубочку, отошёл к двери, ещё раз посмотрел на Елизавету и растерянно сказал:       — Ну, пока…

***

      Пока Якова терзало беспокойство о Елизавете, Романа снедала обида на Якова. Казалось бы, ну не дал он тебе лопнуть эту несчастную мозоль, так что же с того? Но ведь это означало, что Яков Роману совсем не доверяет! Вроде, младший брат, вроде, должен беспрекословно его слушаться. То есть прислушиваться, конечно же. А тут выходит, что у Якова есть своё мнение — неправильно это. Коль уж Роману выпала такая доля — быть старшим братом — значит, нужно спасать Якова. Даром пропадает мальчишка! Эту светлую головку не должны посещать столь мнительные, нежные и ещё бог знает какие девчачьи мысли.       А помочь Якову можно было лишь при содействии взрослых. С маменькой о таких делах и говорить нечего — она не видит в Якове ничего плохого, стало быть, помочь может только отец. Роман застал его в кабинете — очень хорошее место, никто их не услышит.       Полковник, правда, весьма удивился — Роман нечасто заходил к нему. А если и заходил, то никогда не церемонился; и сегодня не стал:       — Долг старшего брата толкнул меня на сей шаг, сэр, — сказал он. — Яков в беде.       — Он уже дома? — насторожился полковник.       — Да вы не волнуйтесь, сэр, дома он, но в том-то и проблема. Он намеренно приволок щенка обратно, хотя вы ему не велели. Сказал мне, что натёр ногу, пока ходил туда-сюда по слободе. Нет, ногу он в самом деле натёр, и на то мне пожаловался — даже ранку свою показал. Ерунда, а не мозоль, говорю, а он всё хнычет: больно, больно! Что за вздор, говорю? Притворяешься, говорю, ничего тебе не больно. У меня, что ли, таких мозолей не было? А он заладил своё — у меня, говорит, кожа нежная, холёная, а у тебя, говорит, грубая, плебейская, ничего ты, Роман, не понимаешь. Ага, говорю, как же не понимаю? очень даже понимаю: как девчонка ты себя ведёшь. А он мне и говорит: я, говорит, всегда хотел девчонкой быть — у них платья красивые, разговоры интересные; а ты иди, говорит, к своим грязным мальчишкам, если тебе так нравится! Я было подумал: да не может это быть правдой, это он в шутку, наверное, сказал! А как вспомню его тон — серьёзный, даже какой-то грустный, — так мне аж плохо делается! Что ж делать с ним? Меня-то он совсем не слушается, всё больше с женщинами…       По нахмуренному взгляду отца было яснее ясного: Роман попал в яблочко! Если полковник и вышвырнет его из кабинета, обозвав ябедой, так после этого хотя бы вставит Якову по первое число. Ну и что, что Роман слегка приврал — он вообще-то придерживался мнения, что иногда во имя всеобщего блага правду можно и приукрасить, а то больно скучная.       Зато теперь все мысли отца занимал неудавшейся сыночек Яков! Ну пусть, пусть. Может быть, хотя бы полковнику удастся сбить с этого зануды спесь?

***

      Яков всю голову сломал.       Елизавету словно подменили. До посиделок с девочками она была такой улыбчивой, мягкой — словом, самой собой. Это могло означать лишь одно: либо кто-то обидел её по дороге к Монсам, либо — у самих Монсов. Но кто мог её там обидеть? И разве это повод обижаться на него, Якова?       С другой стороны не очень-то на обиду и похоже. Когда Елизавету в самом деле обижают, она бросается в слёзы, но не ходит вся надутая, как ощетинившийся ёжик. Тут что-то другое.       На ужине Яков попытался ещё раз заговорить с Елизаветой, но она продолжала упрямо его игнорировать. Неужели она больше не хочет с ним дружить? Но что такого он мог натворить? Всю предыдущую неделю Яков занимался чертежом, делал уроки и читал книжки — ничего плохого. Откровенно говоря, это было совсем не в духе Якова — делать что-то плохое.       Однако беда не приходит одна: полковник тоже вёл себя странно — всё время глядел на Якова не то с презрением, не то с разочарованием. Но это-то хотя бы можно было объяснить — наверное, отец злился на него за то, что он рано вернулся и не пристроил Крошечку.       — Извините, сэр, — нарушил тяжёлую тишину Яков, — я повредил ногу и Крошечка уже проголодалась — мы заспешили домой…       — Кто? — сердито переспросил полковник.       — Крошечка.       — Какая ещё Крошечка?       — Дочка Крошки, сэр. Она уже большая, ей нужно было дать какое-то имя.       — Ну не Крошечка же! — воскликнул Роман.       — А как ещё? Она очень похожа на Крошку, но ведь не может у нас быть две Крошки.       — Яков, — сказала госпожа Брюс, — мы ведь просили тебя не давать ей имя.       — Я знаю, маменька, оно как-то само привязалось. Но вы не волнуйтесь, я просто скажу её новым хозяевам, что её зовут Крошечка, и никто на меня не обидится.       — Чтобы завтра никакой Крошечки здесь не было, — строго заявил отец, — ни то я и Крошку выброшу обратно на улицу!       Яков так опешил, что даже не помнил, произнёс ли это механическое «да, сэр»?       — Сударь, — сказала госпожа Брюс, — зачем же так сурово? Яков обещал, что пристроит Крошечку, и я не сомневаюсь в том, что она найдёт новый дом, правда, Яков?       — Да, маменька.       — Что же до новых туфель, то можешь надеть завтра старые, чтобы…       — Это ещё к чему? — перебил её полковник. — Пойдёт в новых. Рано или поздно туфли разносятся, но для этого их нужно безусловно обязательно носить, сударыня. Настоящие мужчины не плачут из-за каких-то мелких ран.       — Не говорили бы вы так, если бы видели эту «мелкую рану».       — Вы, женщины, всё преувеличиваете!       — А вы, мужчины, всё преуменьшаете! — Госпожа Брюс рассмеялась, но вышло кисло. Яков сразу понял: маменька хотела разрядить обстановку.       — Ах, сударь, — продолжала она, — будет вам горячиться! Если вы действительно так хотите, чтобы Крошечка скорее обрела новых хозяев, то позволите сыну пойти в удобной обуви.       — Оставим этот разговор до вечера, сударыня, — отрезал полковник.       Больше никто за столом не пытался завязать беседы.       Когда Крошечка бодрствовала, её маленький рыжий хвостик вилял без остановки, всё равно что маятник. Только услышав голос Якова, она неслась к нему на своих коротких лапках, заваливаясь то на один бок, то на другой. И всегда ложилась на спинку, чтобы он почесал ей бархатное розовое пузо.       Ну да, она была похожа на сардельку, ну да, она абсолютная трусишка, но это ещё не делало её дурной собакой. Нет, это совсем плохая презентация. Яков стал думать дальше. «Моя Крошечка, — скажет он завтра, — не подходит для сторожевой работы, её можно носить собою под мышкой, потому что она комнатная собачка!» Да, вот это уже лучше! Не будь Елизавета обижена на Якова, обязательно придумала бы ему хорошую речь, убедительную.       Он решил ещё раз зайти к ней перед сном — возможно, с третьей попытки ему удастся разузнать, что случилось на чаепитии. На сей раз Яков постучал, прежде чем получить разрешение войти.       Елизавета, правда, его не впустила — открыла дверь ровно настолько, чтобы Яков видел лишь половину её лица.       — Чего тебе? — грубо спросила Елизавета.       — Я хотел пожелать тебе спокойной ночи, — сказал Яков.       — Ага, и тебе — того же.       — Тогда до зав…       Но Елизавета уже захлопнула дверь, не дав Якову договорить до конца. В отчаянии от непонимания своей вины, он постучал в дверь более настойчиво:       — Елизавета, что я сделал?! За что ты на меня обижена?! Хотя бы объясни причину, чтобы я понимал, в чём я перед тобой провинился!       Елизавета молчала. Яков уже просто не знал, что и думать.       — Елизавета, — мягко сказал он, — если ты не хочешь об этом говорить, я не буду больше настаивать, но знай: что бы там не случилось, я тебя очень люблю. Если дело во мне и ты больше не хочешь со мной дружить, что ж, как пожелаешь…       Елизавета снова ничего не ответила. Постояв у двери ещё минуту, Яков опустился на колени и, просунув в щель между дверью и полом указательный палец, сказал:       — Елизавета, смотри, к тебе ползёт червяк! Он хочет тебе что-то сказать. — Яков зажал ноздри большим и указательным пальцами и, изображая голос червяка, прогнусавил: — Елизавета, я — червячок, спешу передать тебе, что если Яков плохой друг, дружи со мной!       Никакой реакции. Из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука. Можно было подумать, что там вовсе никого нет.       Яков поднялся и, чувствуя себя как никогда глупо, сказал:       — Ладно, я пойду. До завтра.       Елизавета же тем временем сидела у закрытой двери и, подобрав колени к подбородку, горько плакала.       Если бы Яков знал, что следующий день окажется хуже предыдущего и войдёт в один из таких дней, какие хочется навсегда забыть, ни за что бы не поверил.       Елизавета по-прежнему с ним не разговаривала; Роман что-то воображал и вёл себя надменно; госпоже Брюс было некогда — она спешила на встречу к госпоже Бухгольц; а полковник словно с цепи сорвался. Старые туфли Якова он выбросил, мизинец на ноге перевязать не дал и даже не согласился глянуть на его удивительную мозоль, дабы оценить степень повреждения.       — Если снова явишься с щенком, — сказал он, когда Яков стоял в пороге и уже собирался выходить, — пожалеешь.       — Да, сэр, — ответил Яков, — я понял, сэр.       Он надеялся, что нога хоть немного заживёт за ночь, ну или хотя бы привыкнет к неудобной туфле, но чуда не произошло. Каждый шаг Яков делал с большим усилием — боль пронизывала его до самой макушки. Туфли словно отрастили зубы и кусали его, как злые собаки. Будь на дворе лето, он бы вовсе их снял, но стоял ноябрь — только дурак бы пошёл босиком.       Кое-как добравшись до площади, Яков присел на бортик фонтана, снял туфлю и увидел на чулке кровь. Она расползлась по носку и скорее всего успела болезненно прилипнуть к потревоженной мозоли.       — Ничего, Крошечка, — сказал Яков заскулившей собачке, — отец нас не прогонит, если узнает, что мы вернулись по уважительной причине. Ох, ещё и дождь накрапывает! Всё, пойдём скорее домой.       Однако дома их с Крошечкой ждал совсем не тот приём, на который Яков рассчитывал. Он нашёл полковника вместе с Романом в конюшне. Отец учил его, как правильно седлать лошадь, «потому что в армии за тебя этого никто не сделает». Яков не хотел срывать урока, поэтому держался в стороне до тех пор, пока он не закончился. Не без гордости он подумал о том, что уже давно знает, что за чем идёт — вальтрап, седло, подруга, стремя…       Заметив же появление Якова, полковник не дал ему и слова сказать — ни объясниться, ни оправдаться, — вместо этого унизительно высек его кнутом. Притом с такой яростью, которую Яков ни за что не смог бы объяснить! Он старался укрыть Крошечку за пазухой, чтобы и её не задел жгучий удар.       От кого угодно Яков мог ожидать подобного предательства, но только не от отца! Разве мог он допустить мысль, что после истории на ярмарке, полковник снова ударит его? Яков только начал ему доверять, только понял, как ошибался, считая отца человеком неумолимым и вспыльчивым. Выходит, взрослые тоже совсем не учатся на своих ошибках?       — Если и завтра ты вернёшься с щенком, — сказал полковник, когда наказание закончилось, — я выброшу его на улицу.       С этими словами он покинул конюшню.       Наблюдающий сию страшную сцену Роман наконец вышел из оцепенения. Пока Яков задыхался в слезах обиды и стыда, он осознал, что натворил что-то ужасное — что-то такое, за что ему нет оправдания. И уж тем более — прощения. Роман не думал, что отец зайдёт так далеко! Ну да, он ожидал, что полковник чуть-чуть поругает Якова, а потом скажет: «Погляди, какой Роман у нас славный малый — бери с него пример!»       Прежде отец никого не порол, и то, что Яков стал первым, было неправильно, совсем неправильно; даже кощунственно! Яков же ангел во плоти, как у отца только рука поднялась такое сделать?..       Роман опустился рядом с ним на колени и растерянно спросил:       — Яков, ты как?..       Но Яков ничего не ответил. Вместо этого он крепко прижался к Роману и зарыдал ему в грудь. Снаружи лил дождь и приглушал эти душераздирающие звуки.       — Успокойся, Яков! — говорил ему Роман, обнимая за плечи и поглаживая то по спине, то по волосам. — Пожалуйста, не плачь!       И хотя эти слова звучали искренне и изливались из самой души, Роман чувствовал, что сам заслуживает наказания. Злость на себя и жалость к Якову душили его. Поэтому они плакали вместе — каждый о своём горе.       До сего дня Яков не знал, что Роман может быть таким хорошим другом. Вернувшись домой, он заботливо умыл Якова, при этом не переставая ворковать слова поддержки, а после взял его чертеж и сказал:       — Я видел на чердаке много ненужных дощечек. Давай смастерим из них твой домик?       Яков охотно согласился, только подняться за материалами для изделия домика отказался: сильно болела нога.       — Покажешь? — спросил Роман.       Они уселись на ковёр и Яков наконец избавился от злой туфли. Сегодня Роман не восхищался его мозолью, даже не притронулся к ней, когда Якову пришлось отдирать прилипший чулок от повреждённой кожи.       — Отец должен это увидеть, — серьёзно сказал Роман, — и понять, как ошибался.       — Нет! — сказал Яков. — Никто ему не скажет.       — Я скажу!       — Если скажешь, он решит, что это я тебя послал, и ещё больше разозлится.       — А чертежи ему свои ты показывал?       — Нет, только тебе, Елизавете и маменьке.       — А ему почему не показал?       — Вчера он был совсем не в духе…       — Ну и зря! Будь я на твоём месте, обязательно показал бы ему, чего я стою. Да кого я обманываю? Будь у меня хоть толика твоего таланта, я бы каждый день ему об этом напоминал — у него бы уши завяли меня слушать! Тебе нужно научиться быть заметным — ей-богу, пропадёшь зря!       — Я очень благодарен тебе за эти тёплые слова, Роман, но это ничего не изменит. Я ослушался — я не пристроил Крошечку. Никакие чертежи не смягчат этого преступления в глазах отца. — Яков вздохнул и принялся водить пальцем по узорам ковра. — Признаться, я не думал, что он так разозлится. Хотя… ах, я ничего не понимаю!       — Чего ты не понимаешь?       — Я сделал что-то плохое: Елизавета больше со мной не дружит, отец вдруг сорвался… В толк не возьму, где я мог ошибиться, да ещё и так крепко? Я всё вспоминал, вспоминал, но ничего не идёт на ум… Может, ты знаешь?       — Конечно, знаю: ничего ты не сделал! Ты самый добрый человек, который только бывает на свете. Ангелы и те не такие добрые, как ты! А знаешь что? На!       Роман снял свои туфли и протянул их Якову, а его забрал себе.       — Мне не нужно каждый день ходить такие огромные расстояния, — объяснил он. — Поменяемся, хотя бы пока ты Крошечку свою не пристроишь. А отцу не скажем, раз он такой буйный.       Яков сомневался, что это правильное решение — как бы ему снова не влетело от полковника. Но Роман уверил его, что они не попадутся и что так, между прочим, поступают настоящие друзья и братья — помогают, несмотря на риски. Яков был счастлив, что у него такой брат…       — Только без слёз! — воскликнул Роман. — Хотя можешь и всплакнуть, пока я схожу на чердак. Но не сильно — я быстро вернусь.       Ужин прошёл спокойно. Яков больше не чувствовал себя одиноко. То, что произошло в конюшне, сильно повлияло на Романа — отныне он не отходил от Якова дальше метра; за столом старался затрагивать с ним исключительно «мальчишеские» темы, шутил и таки при всех похвалил его чертёж. Услышав об этом, полковник весьма заинтересовался и попросил Якова непременно показать ему свои труды.       Он, к слову, вёл себя так, будто ничего не произошло. С одной стороны это приносило Якову облегчение, с другой — весьма расстраивало. Да, он был страшно обижен на отца, но, пожалуй, больше обиды испытывал страх. Стараясь сделать всё возможное, чтобы на него не обращали внимания, Яков сидел тихо, почти неподвижно, да что там — он даже жевал с осторожность, медленно. А поскольку он сидел по правую руку от полковника, то часто вздрагивал, когда эта большая рука совершала взмах или брала кубок, наполненный грушевой наливкой.       Что ж, если с отцом всё было более-менее ясно, то с Елизаветой — нет. Она всё ещё оставалась для Якова непостижимой загадкой. Ещё за завтраком она отсела от него на правую сторону стола, хотя до этого они вместе сидели на левой.       Глядя на блюдечко, в котором лежало два имбирных печенья — их с Елизаветой любимых! — Яков решил, что отдаст ей свою долю. Ну и что, что господин Поуп пёк их нечасто; Якову ничего не жалко для Елизаветы, а уж тем более такую мелочь. Ему ли не знать, как она обожала это печенье? Однажды Елизавета слопала целых пятнадцать штук — никому не оставила. У неё потом всю ночь болел живот, за что маменька её отругала. «Ну ты и обжора!» — сказал тогда Елизавете Роман, за что маменька отругала и его: сестре, мол, и без того плохо, где же твоя поддержка? С тех пор, если господин Поуп и пёк имбирные печенья, то совсем немного — каждому по два.       После ужина Яков отправился наверх и написал на маленьком клочке бумажки: «Я тебя люблю!» Он оставил её на столе в комнате Елизаветы вместе с печеньями.       На следующий день Яков снова отправился в путь. Небо с самого утра заволокли низкие серые тучи.       — Сегодня выпадет снег, — предсказал Яков ещё за завтраком. — Первый в этом году.       — Ничего подобного, — сказал полковник. — Зима в этом году будет бесснежная.       Но снег всё-таки выпал, и был встречен детьми с особой радостью. Казалось, в Немецкой слободе вымерли все взрослые — улицы заполонили радостно подпрыгивающие мальчики и девочки. Забыв об извечной вражде, они смеялись, водили хороводы, ловили снежинки языком, поздравляли друг друга, строили планы, каких потрясающих снеговиков построят, когда снега будет совсем много. Встретившийся Якову по дороге Адам и вовсе счёл нужным пригласить его на снежные бои в декабре.       — Обязательно придём! — пообещал Яков. Он присоединился ко всеобщему веселью совсем ненадолго — боялся, что холодный воздух навредит Крошечке.       Но ему всё-таки пришлось задержаться, потому что он встретил Кэтти.       — Здравствуй, Яков! — сказала она. — Что, никак не получается пристроить последнего щенка?       — Добрый день, Кэтти! Ничего, пристрою. От такой собаки, как моя Крошечка, просто грех отказываться.       — И то верно.       — Кэтти, а ты случайно не знаешь, никто не обижал Елизавету?       — Нет, а что случилось?       После того, как Яков всё рассказал Кэтти, она положила руку ему на плечо и с теплотой в голосе сказала:       — Не волнуйся об этом. Я поговорю с Елизаветой.       — О чём? — с подозрением спросил Яков. — Выходит, ты всё-таки что-то знаешь?       — Знаю, но… ах, не могу сказать!       — Почему?       — Потому что она… потому что ты… — И Кэтти резко замолчала, опустив глаза долу.       — Ладно, — сказал Яков, — я не настаиваю, но скажи хотя бы: это что-то — что бы оно ни было — точно не навредило Елизавете? Не сделало ей больно?       Отчего-то Кэтти так растрогали эти слова, что на глазах у неё выступили слёзы. Она уверила Якова в том, что с Елизаветой всё будет в порядке; и чтобы не расставаться на такой грустной ноте, с улыбкой добавила:       — Если Елизавета больше не захочет с тобой дружить, приходи к нам — я с удовольствием стану твоей новой сестрой.       Яков посмеялся, конечно, но никогда не променял бы Елизавету даже на такую хорошую сестру, как Кэтти.       Мозоль хоть и лопнула, но всё ещё доставляла ему неудобство. Даже в поношенных туфлях Романа совершать большие расстояния было сродни пытке. Но соседи об этом ничего не знали, как не знали они и того, что случится с Крошечкой, если Яков не найдёт ей новый дом. Он побывал уже у всей слободы, но соседи словно сговорились: нет — и всё; у людей вообще-то дел по горло, хватит сюда ходить!       Между тем время неумолимо поджимало — к пяти часам по-зимнему потемнело, крупный снег сыпал без остановки, холодный ветер пробирал до костей. Привыкшая к тёплой постели, хорошей пище и ласке Крошечка просто не выживет зимой на холодной улице. Нет, Яков не пойдёт домой; останется ночевать у фонтана на площади, если придётся, но с Крошечкой не расстанется!       Правда, он уже так устал ходить от дома к дому, что решил немного передохнуть — это правилами не запрещалось. Да и Крошечка уже была без сил — всё скулила, тявкала, просилась на свободу. Яков планировал зайти в гостиницу к вдове Джилсон — попросить для Крошечки молока, но забрёл так далеко, что идти назад уже не было сил. Да и что потом, снова сюда возвращаться? Ну уж нет, так у него совсем ноги отвалятся!       Яков зашёл в какой-то заброшенный овин — честно говоря, он нечасто бывал во столь отдалённых точках Немецкой слободы, поэтому не знал, правда ли здание заброшено, или всё ещё кому-то принадлежит. В темноте разве углядишь?       — Э-эй, здесь кто-нибудь есть? — позвал Яков.       Тишина. Только его собственный голос отдаётся одиноким эхом от старых бревенчатых стен. В овине, к слову, оказалось тепло — намного теплее, чем на улице. Неужели уже так поздно, и люди просто разошлись по домам? Ну да, с нижнего яруса, где находилась печь, всё ещё исходит тепло. Яков забрался по неустойчивой дощатой лестнице на второй этаж, где на специальных перекладинах должны были находится вниз колосками снопы пшеницы — здесь их сушили перед молотьбой.       Яков уселся на полу и прислонился спиной к стене. Запах костра и жжёной листвы насквозь пропитал стены овина — приятный аромат. Вообще-то Яков не планировал здесь задерживаться, но натопленное помещение и усталость сделали своё дело — он задремал. Сны ему, правда, снились какие-то бешеные — то отец кидался на него с кнутом, то Елизавета кричала на него, какой он гнусный предатель.       Яков проснулся от холода. Нагретый печью воздух уже давно остыл. Изо рта шёл пар. Руки и ноги совсем замёрзли. Проверив, не озябла ли Крошечка, Яков сунул её обратно за пазуху и поспешил покинуть овин, пока его не хватились.       Но вот странно — отчего-то Немецкая слобода была погружена в тишину. На обычно шумных улицах не было ни единой души. В окнах домов не горел свет. Ну не может уже быть так поздно! По ощущениям он проспал всего полчаса.       Не зная, что и думать, Яков постоял на пустой улице и двинулся дальше — нужно продолжать стучаться во все двери, за которыми ещё не легли спать. Один такой дом Яков нашёл сразу — дом семьи Эдер. Ну конечно! Как он раньше не догадался, что Урсуле нужна собачка? Она ведь настоящая дама, а Крошечка — настоящая карманная собачка!       Дверь ему открыла матушка Урсулы — в кружевном чепчике и шали, накинутой на плечи.       — Д-добрый веч-чер, госпо-жжа Эд-дер, — сказал Яков, стараясь не стучать зубами, что у него плохо получалось. От холода губы у него онемели и совсем не двигались. — И-ззвините, что отвлекаю в-вас во столь поз-здний час, но я не займу много вашего вр-ремени. Могу я предло-жжить вам соб-бачку? Она у меня с-совсем д-домашняя, комнатная, вы т-только взгляните…       Госпожа Эдер воскликнула:       — Святые угодники!       Она наклонилась к Якову и крепко прижала его к себе. Яков ничего не понимал, но был удивлён, что его приход так обрадовал госпожу Эдер. К чему бы это?       — Уолтер! — закричала она. — Уолтер, скорее!       Но Уолтер — сын госпожи Эдер — уже давно спустился в прихожую и смотрел на Якова не иначе, как на призрака.       — Отец! — позвал он. — Урсула!       Урсула появилась в прихожей в сопровождении господина Эдера такая бледная и заплаканная, что Яков ни на шутку взволновался: кто-то умер. Последовав примеру матери, Урсула обняла Якова. А потом ещё и расцеловала его в обе щёки. Если Роман узнает об этом, с ума сойдёт от ревности…       — Уолтер, сынок, — сказал господин Эдер, — скорее седлай лошадь, беги к мужчинам!       — Где они сейчас, батюшка?       — Час назад прочёсывали реку, наверняка, и теперь там.       — И смотри, — добавила мать, — не кричи «Нашёлся!», кричи: «Живой!»       — Понял, матушка, — сказал Уолтер. — А вы, батюшка, вы не возьмёте лошадь?       — До особняка Брюсов рукой подать — как-нибудь уж добегу. Ну, ступай же!       После того, как Уолтер выбежал из дома, даже не надев треуголки, Яков начал догадываться, что случилось. Как только Урсула проводила его в гостиную и усадила возле камина, он с содроганием взглянул на большие настенные часы: два часа ночи!       — Главное, — предупредила его беспокойство госпожа Эдер, — что ты нашёлся, сынок. Всё страшное — позади. Урсула, дочка, налей мальчику чаю, он весь холодный, точно ледышка!       Они не хотели его расстраивать, поэтому почти ничего не говорили о поисках. Да и что тут скажешь? Яков и сам догадывался, что пришлось пережить его семье в эти страшные часы — безысходность, отчаяние, ужас…       Урусула накинула на плечи Якова одеяло и дала в руки горячую чашку чая, а госпожа Эдер велела ему поставить ноги на каминную решётку, чтобы они скорее согрелись, — честно говоря, он их уже давно не чувствовал. Урсула и её матушка сели по обе стороны от Якова и всё спрашивали: где он был? что делал? зачем ушёл? когда ушёл? почему решил вернуться именно в ночной час? Яков всё рассказал, только не стал упоминать, что отец намеревался расправиться с Крошечкой — не хотел, чтобы его в чём-то обвиняли.       Когда в дом пожаловало почти всё мужское население Немецкой слободы, учувствовавшее в поисках, прочёсывающее леса, канавы, реки и болота; не знающее устали, неравнодушное и готовое пожертвовать отдыхом, чтобы найти его, Яков понял: его очень любят. Убедившись, что он цел и невредим, мужчины хлопали друг друга по плечам, обнимались и облегчённо вздыхали.       Потом Яков увидел полковника — увидел его слёзы, которые он не пытался сдерживать и которые Яков никогда не забудет.       Он не успел извиниться перед отцом и сказать, что так и не пристроил Крошечку, как тот стиснул его в объятиях.       — Слава богу! — воскликнул он, целуя Якова и снова прижимая к себе. — Господи, жив!       — Сэр, — сказал Яков, обхватив его шею руками, — простите меня! Я вовсе не хотел, чтобы всё так вышло. Не надо вам было обо мне так беспокоиться…       — Что ты такое говоришь, Яков? — Полковник отстранился и взял его плечи. — Как же не беспокоиться? Ведь ты мой сын — самое дорогое, что у меня есть! Разве мы с маменькой сможем жить, если в нашей жизни не будет тебя?       Яков пожал плечами. Раньше он никогда не задумывался об этом. И хотя полковник задал вопрос, отвечать на который было совсем не обязательно, Яков сказал:       — Наверное, вы с маменькой расстроитесь…       — Расстроитесь? — переспросил полковник. — Яков, да если мы потеряем тебя, мы навсегда потеряем самих себя!       — И Елизавету, — добавил Яков, — и Романа.       — И их — тоже. — Отец улыбнулся. Но почему-то слёзы всё ещё текли по его щекам. — Прости меня, Яков! Я не должен был… Я так виноват… Но господи боже мой, ты жив, мой мальчик! Больше мне ничего не нужно…       Полковник ещё раз крепко прижал Якова к себе. Как будто боялся, что если отпустит, он снова куда-нибудь пропадёт.       Яков положил голову отцу на плечо и случайно задел взглядом стоящих в гостиной людей. Он ещё никогда не видел, чтобы столько мужчин плакало…

***

      Роман смотрел на недостроенный домик, шмыгал носом и стирал рукавом слёзы. Вот она: цена гнусной клеветы! Яков, может быть, больше никогда не вернётся домой, и всё из-за него. Но сколько бы Роман не признавался в своей вине, родители его не слушали.       Когда Яков не пришёл домой к восьми часам, матушка забеспокоилась и отправила полковника поискать сына. Отец не возвращался полтора часа, а когда вернулся, сообщил матери, что Яков пропал и они с мужчинами немедленно отправляются на поиски. Госпожа Брюс хотела последовать за ним, но полковник сказал:       — Будь здесь, вдруг он вернётся.       Госпожа Брюс с тяжёлым сердцем проводила мужа. Но не так-то просто сохранять спокойствие, когда приходится ждать в четырёх стенах. Бедняжка не находила себе места: ходила кругами по гостиной, садилась, снова вставала, пила какие-то капли, тревожно смотрела в окна — нет ли кого?       Новость о пропаже Якова распространилась со скоростью пожара; в считанные часы особняк наводнили женщины. Пожертвовав сном, они пришли поддержать госпожу Брюс. Сначала Елизавета не верила их утешительным речам. Она ожидала, что вот-вот гостьи накинуться на её бедную мать и растерзают её в клочья самыми гнусными оскорблениями. Она так и слышала их пренебрежительно брошенные слова: «Сама виновата: не уследила за ребёнком! Слишком поздно ты опомнилась, ещё бы завтра тревогу забила! Да что у тебя за сердце такое, которое даже не почувствовало беды?» Не за тем ли они пожаловали, чтобы стать свидетельницами «позора» госпожи Брюс? Не за тем ли сунули свои любопытные носы в их дом, чтобы наутро сплетничать о том, какая госпожа Брюс дурная женщина и никудышная мать?       Но к удивлению Елизаветы из уст пришедших женщин не сорвалось ни единого упрёка. В ту ночь она увидела, что такое настоящий дамский клуб: женщины говорили с её матерью очень ласково, как будто та была маленькой девочкой; успокаивали её самыми добрыми словами; были рядом, когда ей становилось дурно и она думала, что сейчас лишится чувств…       Елизавета не сомневалась в том, что Яков погиб, ведь на него это совсем не похоже — он бы уже давно вернулся домой. Но она не стала озвучивать своих опасений вслух. Это сделало бы её близким ещё больнее. Убило бы их надежду.       В ту ужасную ночь Елизавета вспоминала последние дни: как была несправедлива и груба с Яковом; как он просовывал ей в дверь палец, изображая червячка; как оставил на столе её любимые печенья… Будь он теперь здесь, она бы ни за что не оттолкнула его.       Спустившись на первый этаж в два часа ночи, хотя им уже давно велели ложиться спать, Елизавета и Роман тихо уселись у двери в гостиную, чтобы их никто не заметил.       — Как думаешь, — в сотый раз спрашивал Роман, — его найдут?       — Я надеюсь, — отвечала Елизавета. — Как думаешь, он сильно замёрз?       — Даже дома теперь холодно, разумеется, замёрз!       А потом раздался стук в дверь. Мягкие голоса женщин разом стихли. Казалось, в это бесконечно долгое мгновение само время остановило ход.       Госпожа Брюс поднялась с места и, пошатываясь, направилась в прихожую. Юбка её платья зашуршала громче обычного, а стук каблуков до того пронзительно отдавался в ушах, словно удары молотка.       Дверь со скрипом отварилась.       — Живой, госпожа Брюс! — раздался счастливый голос господина Эдера. — Нашёлся!       Госпожа Брюс рухнула на колени и зарыдала. Господин Эдер присел с нею рядом и обнял за плечи. Женщины окружили маменьку, восклицая: «Какое счастье!», «Господь милостив!»       Казалось бы, господин Эдер принёс самую добрую весть, какую только могли услышать стены этого дома, но маменька совсем не успокаивалась. С её дрожащих уст снова и снова срывалось слово «спасибо». И неясно, кому она адресовала благодарность: господину Эдеру, мужчинам, женщинам или Богу?       К счастью, когда Якова привели домой, маменька окончательно пришла в себя; но пока она не увидела сына собственными глазами, пока не прижала его к себе, не успокоилась. Да что там, все они встречали Якова так, как будто он вернулся издалека и пропадал вне дома несколько лет! Правда, из-за того, что родители не отпускали его от себя, Елизавета не успела извиниться перед ним и сказать, как сильно его любит.       А потом маменька и вовсе объявила:       — Вы все уже давно должны быть в постелях!       Пришлось ждать, когда все уснут. По подсчётам Елизаветы эта радостная минута наступила примерно через полчаса. Тогда она нетерпеливо покинула комнату и прокралась к братьям. Роман, как всегда, спал, запутавшись в простыне; одна нога у него была бесстрашно высунута из-под одеяла; голова вечно лежала, где угодно, только не на подушке. То ли дело Яков — даже во сне он оставался джентльменом: волосы аккуратно расчёсаны и блестящими волнами покоятся на подушке; руки бережно обнимают Веснушку; одеяло — без единой складочки.       Елизавета кое-как примостилась на краешке его кровати и осторожно, чтобы Яков не проснулся, погладила его по плечу. Возможно, он никогда не простит её молчания. Она была готова к этому. Даже хотела, чтобы он обиделся на неё в ответ — это было бы справедливо! В силу гордости Елизавета не будет стоять под дверью его комнаты и требовать впустить её; но будет приходить по ночам, ложиться рядом, смотреть на Якова, вспоминать, какими хорошими они были друзьями, целовать в лоб и уходить к себе…       Кто же мог знать, что у Якова и мысли такой не было — дуться на Елизавету? Не успел он открыть глаза и увидеть её, как радостно прошептал:       — Елизавета!       Накрыв её своим одеялом — тёплым, почти горячим, — Яков заботливо подоткнул его и встал с постели.       — Подожди, — сказал он, — не уходи, я сейчас!       Елизавета ничего не понимала, но внимательно следила за тем, что он делает. Достав из шкафа второе одеяло, Яков лёг рядом и накрылся им.       — Одеяло, должно быть, холодное, — прошептала Елизавета. — Давай поменяемся.       — Не надо, — ответил Яков. — Мне тепло.       — Ни за что не поверю!       — Но это так, потому что ты пришла. Моя Елизавета! — Яков заправил ей за ухо прядь волос. — Ты больше не обижаешься на меня?       — Я никогда на тебя не обижалась, — сказала Елизавета, прижимая его руку к своей щеке. — Всё, что было… ах, я была такой глупой!       И она рассказала Якову всё, что произошло на чаепитии.       — Не представляю, — сказала Елизавета, — как теперь смотреть тебе в глаза…       — Какие глупости! — отмахнулся Яков. — Ты же хотела, как лучше.       — Я не хотела, чтобы меня считали белой вороной, Яков, как ты же не понимаешь? Я была готова пожертвовать нашей дружбой в угоду общественного мнения…       — Ну и что? Да, раньше ты думала так, но теперь думаешь по-другому. Ты ведь всё осознала, к чему же теперь себя корить?       — Не знаю…       — А давай, когда в эту субботу девочки пожалуют к нам на чай, мы сделаем вид, что больше не дружим? Тогда никто не будет считать тебя белой вороной.       — Никакого чая здесь не будет, Яков! — отрезала Елизавета.       — А как же ваш этот… дамский клуб?       — И клуба больше никакого не будет. Всё кончено! Я завтра же пошлю Модесте письмо, что больше никогда не приду на её дурацкие чаепития, где все только и делают, что сплетничают друг о друге. Настоящие дамы себя так не ведут. Они всегда готовы прийти на помощь, поддержать, побыть рядом в трудную минуту — вот, что значит быть настоящей подругой. Так что пусть Модеста думает обо мне, что хочет!       — Быть может, не следует с ней так резко? Модеста ведь неплохая девчонка. Помнишь, как в прошлом году она отдала тебе свои туфельки, когда ты потеряла свои на Яузе?       — Да, точно, я совсем забыла…       — Модеста — хорошая подруга, просто иногда выдумывает какую-то чепуху. Завтра она решит, что дружба мальчиков и девочек — это модно, и все снова станут друзьями. Просто не ко всему, что говорит Модеста, следует прислушиваться.       — Ты прав: всегда нужно прислушиваться в первую очередь к себе. Когда я приняла это подлое решение, то очень страдала, Яков, поверь!       — Я знаю.       — Мне было так больно, что я больше не могу быть рядом с тобой.       — Зато теперь мы снова вместе! Ты хочешь присоединиться завтра к строительству нашего домика?       — Конечно, хочу, я так мечтала об этом!       — Эй, — недовольно пробормотал Роман, — хватит там бубнить, надоели! Дайте уже поспать, а!       Елизавета и Яков зажали губы кончиками одеял, чтобы громко не рассмеяться: Роман никогда не исправится!       После выхода в отставку Якова Вилимович решил перебраться из шумного Санкт-Петербурга обратно в Москву. Но старый дом в Немецкой слободе пришёл в негодность и оказался мелковат для химической лаборатории, библиотеки и астрономической обсерватории. Поэтому Брюс задумал построить новый дом, и самостоятельно спроектировал будущий план имения. Однако Якову Вилимовичу было важно обосноваться в более уединённом месте, чтобы старые сослуживцы и знакомые не докучали ему ежедневными визитами и не отвлекали от важных научных работ, поэтому его выбор пал на подмосковное село Глинки.       «Брюс был очень сведущ в делах архитектуры, — пишет в дореволюционном журнале «Старые годы» академик архитектуры И. Е. Грабарь — «…прелестный дом, который он выстроил себе в деревне, сочинён им самим». Усадьба совершенно нового образца, которого не видели не только в России, но и в Европе. Своим уникальным архитектурным решением Яков Вилимович превзошёл соотечественников и опередил время: лишь в конце XVIII века в Европе появились подобные усадьбы.       Имение существует по сей день в городе Лосино-Петровском. После масштабной реставрации в 2018 году в особняке открыт действующий музей. Усадьба Якова Вилимовича является ценным историческим памятником и входит в объекты культурного наследия.