Ink Me

Соль сыплется в небольшую прозрачную банку с ритмичным шелестом. Белая горка собирается треугольником и выравнивается двумя короткими ударами по стойке. Закручивается синяя пластмассовая крышка с двумя отсеками. На банку лепится маленький белый стикер, на котором чёрным маркером аккуратно выводится «Соль». Она отставляется в деревянную настольную полку. В следующую насыпается молотый чёрный перец, заставляющий Хёнджина громко чихнуть. Заколка, державшая чёлку, слетает вниз прямо в банку. - Говна кусок. Достав её, Хёнджин недовольно морщится, отряхивает и, немного подумав, промывает в раковине. Смахнув капли, он вновь собирает волосы пальцами, придавливает и закалывает с громким щелчком. Досыпав перец, он закрывает его крышкой, приклеивает стикер, выводит название и ставит к соли. Через этот процесс проходит ещё несколько стеклянных баночек: сушёный чеснок, красный перец, паприка, орегано, базилик, розмарин, сахар, корица и ванилин. Полка заполняется полностью, Хёнджин довольно осматривает её и начинает запечатывать упаковки, которые затем отправляются в настенный шкафчик. Его достало, что все приправы и специи валялись друг на друге, поэтому он купил органайзер, а всё остальное аккуратно сложил в пластиковый ящик с отсеками. Отряхнув руки, Хёнджин открывает рисоварку, уворачиваясь от горячего пара, ложкой несколько раз загребает рис и кладёт его в глубокую тарелку, которую ставит на стол поближе ко входу, чтобы остывал на сквозняке. Тем временем, из холодильника достаётся консервированный тунец и майонез. Выжав из тунца воду и вывалив его в миску, Хёнджин начинает смешивать его ложкой с майонезом. Палец коротко проходится по татуировке. Кожа начала шелушиться, какие-то кусочки отпали, но в целом цвет выглядит хорошо. Может быть, нужно будет подправить пару крошечных мест, однако общая картина вполне себе радует глаз. С посиделок на пляже прошло три дня и все были крайне рады тому, что каким-то чудом никто не простыл. Так что от вечера остались одни лишь приятные воспоминания, к которым Хёнджин возвращается чаще, чем следовало бы. Он вспоминает, как по лицу Чанбина скользили янтарные всполохи огня, как чернильные тени обтекали его скулы, как блестели его угольные глаза. Его спокойный низкий голос сочетался с треском костра и шелестом волн настолько потрясающе, что Хёнджин был готов слушать его часами. Есть люди, которых просто хочется слушать вне зависимости от того, что они говорят. Чанбин определённо был их выдающимся представителем. Он не просто притягивал внимание, он его нагло крал. Впрочем, помимо самих посиделок у костра Хёнджин не менее часто вспоминает момент, когда Чанбин подхватил его на руки. Он прижал его к своей груди и держал крепко. Несмотря на холодный ветер, кожа его была горячая. Даже когда, выйдя из ледяной воды, они вчетвером тряслись под одним пледом. Тогда Чанбин приобнял его за плечи и прижался вплотную, Хёнджин чувствовал его бедро своим. - Так, хватит. Ладонь шлёпает по щеке, требуя концентрации. Хёнджин закусывает губу, пытаясь подавить улыбку. От крутящихся в голове мыслей слегка защекотало живот. Он отставляет тарелку в сторону, достаёт из шкафчика кунжутное масло, сам кунжут, нашинкованный ким и добавляет это всё в чуть остывший рис. Надев прозрачные перчатки, чтобы хотя бы немного сдержать жар, он начинает перемешивать все ингредиенты. Если быть честным с собой, ему это нравится. Темп, в котором они двигаются, узнавая друг друга. Конечно, физические ощущения намекают, что не отказались бы от чего-то посерьёзнее, в конце концов, Чанбин его откровенно привлекает во всех смыслах. Но при этом они оба намеренно не торопятся. Для Хёнджина такое в новинку и потому завораживает, затягивает вдвойне. Раньше всё было достаточно прямо и без топтания вокруг да около. Но почему-то ему до глупого покалывания в груди нравится нарастающее предвкушение. Чем-то напоминает подарки под ёлкой, которые положили заблаговременно до Рождества. Они перед глазами, их можно открыть. Однако он их не открывает, отчего его любопытство, его желание их открыть только лишь растёт. Так что вместо самих подарков он сосредотачивается на празднике, как таковом. Потому что подарки – это лишь его часть. Без всего остального уже будет не то. Подарки откроются, радость будет получена, но затем они будут отставлены в сторону. Зато останутся накрытый стол, украшенный дом и воспоминания. Из них и состоит праздник, о них тоже нужно позаботиться. Рис оказывается слишком горячим и несколько раз приходится с шипением остановиться. С трудом, но Хёнджин умудряется справиться с жаром, вылепляет в ладони слой из риса с кунжутом и кимом, добавляет в сердцевину тунца с майонезом, накрывает ещё одним слоем и превращает всё в толстенький треугольник. Таких набирается целый пластиковый контейнер. Обед уже прошёл, до ужина остаётся несколько часов. Хёнджин закончил работу и собирается встретиться с освободившимся Чанбином, с которым они отправляются на прогулку в лес на местной горе, чтобы слегка развеяться. Подготовив еду, Хёнджин, напевая All I Want из репертуара Kodaline, моет руки, вытирает их об себя и идёт переодеваться. Нацепив свои обычные чёрные шорты, он надевает такую же чёрную футболку и, немного подумав, сверху накидывает зелёную рубашку, оставляя её расстёгнутой. Пока что он старается прикрывать татуировку, чтобы та особо не маячила под солнцем. Посмотревшись в зеркало, он снимает заколку, расчёсывает волосы, убирает их назад и завязывает резинкой на макушке, выгибая маленький хвостик так, чтобы тот смотрел вниз, а не топорщился, как пучок моркови. Побрызгавшись персиковыми духами, Хёнджин убирает контейнер с рисовыми треугольниками в небольшой рюкзак из чёрной мешковины, закидывает его за спину и покидает дом. Солнце перевалило за зенит и приглушённо светило за тонким слоем белёсых облаков, напоминающих растянутую по лазурному полю марлю. У соседских роз, ползущих по забору, вьются бабочки. На дороге вылизывается белый кот с рыжими ушами. Он с любопытством приподнимает морду, когда Хёнджин наклоняется, чтобы погладить его, и идёт дальше. На участке с кованными витиеватыми воротами играет музыка конца прошлого столетия, слышно, как топор разрубает поленья. Сойдя с просёлочной дороги на асфальтированную, Хёнджин поправляет выбившийся из кроссовки шнурок и спускается по небольшому склону. В рубашке немного душновато, но терпимо. Из-за облачности жара днём была не такая изнуряющая. Несколько минут спустя асфальт сменяется деревянными досками моста над тонким ручьём. На другой стороне уже стоит Чанбин в джинсовых шортах и чёрной майке. - Вечер добрый. - Привет, один здесь? – Хёнджин деловито закидывает локоть на перила и корчит заигрывающее выражение лица. - Уже нет, забирай, если хочешь, - подыгрывает татуировщик, кокетливо склоняя голову. - Долго ждёшь? - Да нет, минуты две, ты вовремя. - Попить взял? - Естественно. Купил холодный чай с грейпфрутом. - Супер. - А ещё вот тебе кое-что. Стянув рюкзак со спины, Чанбин открывает его и протягивает удивлённому Хёнджину небольшой букет из маленьких жёлтых цветов. Он состоит из двух видов растений, которые, однако, похожи друг на друга. - Это к чему? - Я не могу подарить тебе цветы просто так? - Можешь, просто… - уголки губ Хёнджина ползут вверх. – Я не помню, когда мне последний раз цветы дарили. Спасибо. - Есть ещё кое-что, - Чанбин вручает ему знакомую чёрную книгу с надписью «Флориография». – Дома поизучай. - Э? Зачем ты мне свою книгу отдаёшь? - Это не моя, я вчера её купил. Тебе же интересны растения. Будешь просвещаться. Хёнджин недоумённо смотрит то на книгу в своих руках, то на букет. - Там зашифровано какое-то супер-послание типа «Не забудь мазать тату»? - Может быть, - Чанбин лукаво играет бровями. - Издеваешься надо мной, да? Мне же теперь интересно. - Это просто цветы, успокойся. - Ну да, ага, - Хёнджин касается гладких лепестков. – Играешься со мной. - Как с тобой не играться, когда у тебя такой очаровательный хвостик? Хёнджин на секунду даже запинается о вдох, совершенно не ожидая этого. Он смотрит в озорные угольные глаза и, не в силах подавить улыбку, отворачивается к журчащему ручью под мостом, качая головой. - Дурак. - Как ты относишься к дуракам? - Сугубо отрицательно, если они не татуировщики с лимоном на рёбрах. - Как мне повезло с профессией и тату, - Чанбин смеётся, явно польщённый таким ответом. Книга и букет убираются в рюкзак. Сначала Хёнджин думает нести цветы в руках, чтобы не помялись, но приходит к выводу, что это неудобно и он скорее их все замучает так, что они умрут ещё до того, как пересекут порог его дома. Миновав автобусную остановку, они идут в сторону, противоположную морскому холму. Впереди высится тёмно-зелёная гора с редкими сероватыми просветами из каменных уступов. Под ногами скрипит галька, время от времени мимо с ветерком проносятся машины. Участки в округе зеленеют всё больше, перемешиваясь с пролеском. - Что сегодня бил? - Череп с розой в глазнице. - Голос у тебя такой воодушевлённый, как будто ты череп на кладбище вырыл для референса. - Это просто такая унылая татуха, - вздыхает Чанбин, поправляя лямку рюкзака. – Я не осуждаю, кому-то, может, это очень нравится, но мне вообще не вставляет. А я этих черепов набил уже херову тучу. - А там есть какое-то сакральное значение? - Вообще сам череп часто используется, как защита от смерти и злых духов. Где-то его используют, как символ горькой правды времени. Но чувак, который его набивал, и большинство остальных выбирают его чисто по приколу. Типа выглядит круто. - Стильно, модно, молодежно? – едко хихикает Хёнджин. - Ага, сто раз, именно так. - Тогда есть тату, которую ты хотел бы набить? - Есть. Я давно вынашиваю идею о планетах. Знаешь, чтобы набить кому-то все планеты солнечной системы вокруг талии. Не знаю, чего она мне так всралась, но вот прям хочется. - Звучит прикольно, - Хёнджин кладёт руки себе на бока, примеряясь. – Может быть я бы даже и набил. - Серьезно? Или это опять из серии «если бы да кабы бабка имела член, то она была бы дедкой»? - Серьезно. Только солнце тоже туда входит? Мне кажется жёлтый шмат бы не очень на мне смотрелся. - Если бить на тебя, то тогда оно и так будет. Планеты будут вращаться вокруг него. У Хёнджина уходит около трёх секунд на то, чтобы обработать и осознать смысл сказанного. Затем он начинает хохотать и закрывает лицо руками, не в силах поверить, что Чанбин действительно выдал такое вслух. - Господи, ты невыносим. - Но тебе ведь понравилось, - татуировщик игриво толкает его плечом. – Я сказал чистую правду. - Молчи. - У тебя буквально солнечные волосы. Я ослеплён. - До свидания, дальше я сам. Хёнджин ускоряет шаг, переступая через чертополох и входя в лесную арку из сплетённых веток ясеня. Влажная паутина попадает на лицо и он отмахивается, уворачиваясь от остальных паучьих ловушек. Чанбин со смешками следует за ним, нагоняя и закидывая руку на плечи. - Поздняк метаться, уже пришли. - Будешь выдавать кринж – тогда из этого леса не выйдешь. - Посадим здесь своё дерево и построим свой дом? - Ага, и родим сына. - Дикого кабана, которого мы потом зажарим и съедим. - Ужасно. Мягко пахнет древесной корой с отголосками листьев берёз, которые белеют по правую сторону чащи. Издали доносятся крики кукушки. Куст шиповника вздрагивает, когда сквозь него проносится рыжеватая белка, испугавшаяся незваных гостей, и исчезает в кроне дуба. Листва над головами приглушает свет на несколько тонов. - Тут так свежо, - Хёнджин вдыхает полной грудью, неспешно шагая по спутанной траве и мелким веткам, хрустящим под подошвами кроссовок. - Вообще, воздух прямо физически легче ощущается, - Чанбин тоже с наслаждением дышит, осматриваясь. – Листья так прикольно шевелятся. Как будто волнами. - Смотри, закусь, - Хёнджин срывает тонкий стебель овсяницы. - Это ещё что? - Ты никогда не жевал? - Траву? - Кончик, - низ стебля выглядит светлее и Хёнджин закусывает его, размазывая зубами. – Мы в детстве часто так срывали и жевали. - Я придерживаюсь того, что концы жевать не нужно. Закатив глаза, Хёнджин шлёпает его по плечу. Довольный собой татуировщик всё же срывает незнакомое ему растение и с любопытством отправляет его в рот. - Ну как? - Безвкусно. - Раньше жевать было прикольно. Представляли себя ковбоями из фильмов. - Это как жвачка в виде сигарет. - О да, вьетнамские флэшбэки. Высокие травинки щекочут голые лодыжки. Иногда в лицо врезаются мошки. Шелест листвы окутывает со всех сторон, арочного прохода за спиной уже не видно. Только лишь размеренно пышущий жизнью лес с мелькающими среди деревьев птицами и ядерно-зелеными кузнечиками, фейерверками выскакивающими из-под ног. Мелодичный покой словно накрывает мягким мхом неприятные осадки после противных утренних клиентов. Ладони проходятся по всем попадающимся кустам. - Я почему-то вспомнил, как мы в средней школе ездили в ботанический сад и я стащил там банан с дерева, - делится Чанбин, когда они заступают на первый подъём склона, где в засохшей земле просматривается тропа. - Боже, ты как умудрился? - Подловил момент, когда учительница с гидом ушли вперёд, а работники отвлеклись на одноклассников, которые поспорили на то, что им не слабо потрогать кактус. Сорвал какой-то зеленющий банан с ветки, которая низко висела, и убрал в карман. - Ну ты даёшь, - Хёнджин смеётся, переступая через толстые корни деревьев, пробившиеся сквозь почву. – И нахрена он тебе зелёный нужен был? - Просто. Дома начал есть и он, во-первых, был жёсткий и какой-то рассыпчатый, как будто из кусков застывшего песка, во-вторых, горький ужасно, я сразу выплюнул его и выбросил. Но гордился собой, как хрен знает кто. - Маленький преступник. - А то. Неуловимый похититель фаллосов. - Сука, я такую историю вспомнил, - Хёнджин хлопает. – Короче моя подруга в универе рассказала, что она как-то стащила дилдак из сексшопа. Денег не было, а верного друга хотелось, тем более качественного. В итоге, эта гениальная, блин, женщина в примерочной для всяких извращенских костюмов засунула его в себя и так донесла до ближайшего туалета. Гогот разносится среди старых дубов, эхом проносясь по покачивающемуся лесу. Чанбин останавливается и сгибается пополам, держась за колени и от души хохоча так, что ему позже приходится утирать слёзы. - Героиня, ёб твою, серьёзно, отныне она мой кумир. Если я когда-нибудь её встречу, то от души пожму руку. - Я просто стоя ей аплодировал. Потом сходил угостил кофе, потому что заслужила, - посмеивается Хёнджин. - Охренеть, это лучшее, что я слышал, если не считать признание Джисона. - Я тебе отвечаю: я ржал, как раненая лошадь, когда он мне по пьяни рассказал. Причём, знаешь, это не казалось неожиданным в том плане, что это звучало именно как то, что сделал бы Джисон. И то, что Минхо его потом долбанул и вместо романтического вечера на пристани они попёрли в больницу, звучало именно как суть их отношений. Понимаешь, о чём я? - Да, - Чанбин несколько раз насмешливо кивает и уворачивается от цикады, сорвавшейся с дерева. – Мне кажется, они идеально друг другу подходят. Вроде разные, но с одинаковой дурью. Джисон с него прям пылинки сдувает. - Согласен. Минхо сам за ним в любую жопу полезет. По нему так сразу и не скажешь, но он над ним очень трясётся и иногда смотрит так, что аж завидно. Мы один раз отдыхали в кафе на пляже, Минхо был на смене. Джисону позвонили с работы, все мозги выели так, что он уже от стресса не выдержал, у него тогда вообще жесть какая-то в жизни творилась, разревелся от злости и пошёл по пляжу бродить. Так Минхо тогда вылетел из бара, забил хрен вообще на работу и то, что его могут уволить, и пошёл его успокаивать. Я тоже попёр издалека проследить, чтобы всё нормально было, и они где-то часа два просто сидели в обнимку на пляже, Джисон вроде как ревел ему в плечо, а Минхо его по волосам гладил, успокаивал, как мог. Не знаю, вроде мелочь, но я тогда прям проникся. Понял, что у них всё серьёзно. - Ну, звучит так, что да. Ради кого попало в нашу экономику работой не рискнёшь. Я бы так рванул, только если бы человек был мне реально очень дорог. Чтобы прям никому и ни за что его. - У меня такого не было, - Хёнджин ведёт плечом и потуже затягивает хвост, когда за волосы цепляется тонкая незаметная ветка. – В плане, ещё не было таких отношений, чтобы я прямо думал об общем доме, общем быте, может даже старости. Вроде да, прикольно вместе, но не было каких-то порывов прочно вдвоем обустроиться, подумать об общей машине там, ремонте, собаках. Я не чувствовал такую надёжность от других. - У тебя и участка раньше не было, - со смешком подмечает Чанбин. – Это теперь есть свой дом, из которого точно не погонит арендодатель и в котором можно делать, что хочешь, вить своё гнездо на всю жизнь вперёд. - Ну да, - весело фыркает Хёнджин. – И руки рабочие в огороде нужны. - А то. И картошку вскопать, и массаж сделать, и мясо с рынка нарубить, и бульон куриный сварить, если простынешь. - О, звучит на самом деле очень секси. Самое всратое в соло-жизни – это когда ты болеешь и еле ползёшь до туалета, а тебе некому даже чай заварить и таблеток притащить. - Я зимой слёг с гриппом, а дома всё закончилось. Мне было так стрёмно дёргать своих друзей, что я по стенкам пополз в аптеку. Уже не помню, как обратно домой дотащился. - Та же хрень. Чуть выровнявшийся подъём проходит под активное обсуждение болячек и таблеток. Нет ничего лучше, чем обменяться своими способами понизить подскочившее давление и сравнить, у кого какие суставы хрустят больше. Чем выше они поднимаются, тем свежее становится ветер. Вместе с тем лес слегка темнеет, облака над верхушками становятся плотнее. Рассыпчатые тени вытягиваются, треплются листья на кустах и маленьких опушках. Начинает казаться, что от земли идёт естественный едва заметный гул природы, переплетающийся с пением птиц и шелестом листвы. Перепрыгнув через небольшую расщелину из огромных валунов, торчащих из почвы, они пробираются сквозь череду орешника, оплетённого паутиной, на которой висит многолетняя труха, слетевшая с верхушек ежегодно опадающих деревьев. Кусты расступаются, открывая вид на небольшую поляну с деревьями лагерстрёмии, фактически чёрные ветви которой покрыты бархатными алыми цветками. Яркое пятно в спокойной зелени чащи выглядит едва ли не сказочно. Чанбин шагает среди красных подрагивающих волн, пальцы касаются мягких лепестков. Его волосы подхватываются прохладным ветром и плавно ерошатся в такт окружающей листве. Цветки скользят по чернильному орнаменту на правой руке, когда он опускает одну из веток к себе, чтобы рассмотреть её поближе и принюхаться. Хёнджин не может удержаться. Он в считанные секунды достаёт из кармана телефон и делает фото. - Что за папарацци? – услышав характерный щелчок, Чанбин поворачивает голову. - Грех было упустить такой кадр, - Хёнджин улыбается, делая ещё одно фото. – Тебе чертовски идёт красный. - Не так сильно, как тебе идут хвостики. - Ты опять? – он закатывает глаза. - Тебе можно, а мне нельзя, что ли? Иди-ка сюда. Подозвав его к себе, татуировщик вытаскивает свой телефон и вытягивает руку. Хёнджин встаёт рядом на фоне алых ветвей. Тени падают на их лица и только лишь тонкий лучик света просачивается через промежуток среди переплетённой над головами листвой. Раздаётся щелчок. Следующий кадр Хёнджин решает сделать немного поинтереснее. Его голова опускается на чужое плечо, пряди, которые не попали в хвост, скользят по шее с татуировкой месяца. Нос обдаёт мятной волной. Улыбка на губах Чанбина становится шире. Он тоже опускает голову, утыкаясь в его макушку щекой. - Распечатаю и повешу на стену в салоне, - сделав фото, татуировщик довольно рассматривает его. - За это вообще-то деньги платят. - За сколько тебя можно купить? - У тебя столько нет. - Заработаю. - Не заработаешь. - Сколько скажешь – столько и заработаю. Какое-то время они смотрят друг другу в глаза. Ветер приносит хвойные дуновения с череды сосновой чащи, идущей дальше по склону. В воздушной лесной полутьме их взгляды словно мимолётно сверкают. - Дурак, - Хёнджин со смешком отворачивается и проходит дальше под красными деревьями. - Этого хватит, чтобы тебя купить? – Чанбин следует за ним, продолжая воодушевленно улыбаться. - Секрет. - Ишь какой таинственный. - Да, я такой. - Люблю загадки. Кроссовки несильно проскальзывают по траве, растущей на относительно крутом подъёме. Судя по тому, как мощно всё заросло без единой проплешины и продавленности, в этой части леса люди бывали не часто. Они явно сошли с главной тропы и отдалились от стандартного маршрута. Приходится хвататься за шершавые деревья и подтягивать себя вверх. Пот проступает на лбу, вскоре их дыхание чуть сбивается. На преодоление ведущего к елям и соснам порога уходит около десяти минут. Встряхнув липнущую к спине футболку, Хёнджин оборачивается, смотря на путь, который они преодолели. Отголоски красного остались далеко внизу и практически перекрылись листьями и стволами. Хвойный запах холодит лёгкие. Чанбин достаёт из рюкзака бутылки с грейпфрутовым чаем, по которым текут мелкие капли, и они останавливаются на минуту, чтобы перевести дыхание и утолить жажду, после чего двигаются дальше уже по более пологой местности. - Да ладно, земляника? – опустив взгляд, Хёнджин с удивлением понимает, что они идут по петляющей среди деревьев ягодной поляне. – Она вообще до июля обычно цветёт, а сейчас уже скоро середина августа. - Может тут почва какая-то плодовитая? И прохладнее, чем в низине, поэтому это дело медленнее идёт, - предполагает Чанбин. - Может быть. Но странно. Не то чтобы мы прямо на самую верхушку забрались, чтобы тут чуть ли не климат был другой. - Хрен её знает, как это работает. Выросла и выросла, - татуировщик опускается на корточки, срывает пару багровых овальных ягод и отправляет их в рот. – Сладкая, кайф. - Я весь июнь такие собирал, задолбался чистить. Но их классно в йогурты добавлять. - Их бы в протеиновый коктейль. - Кому что, а этому качалку. - Здоровье. - Ну да. Присев рядом, Хёнджин тоже ощипывает стебли, отправляя сразу по несколько ягод в рот. На вкус те и правда сладкие, настолько мягкие, что размазываются по пальцам, если схватить чуть ниже чашелистика. Явно отцветают свои последние дни и больше не дадут новых. Сорвав несколько стеблей в крошечный букет, Хёнджин вдыхает сахарно-пряный аромат и протягивает его Чанбину. - Понюхай. - Офигенный запах. Как крем для рук. Или детская зубная паста. - Нашёл сравнение. - А что, не так, что ли? - Похоже, но всё равно в разы свежее. - Это-то понятно, натуральные же. - Единственная натуральная вещь, которая мне нравится. - Плюсую. Они оба смеются и дают друг другу пять, продолжая обгладывать маленькие кустики. Устав ползать на корячках, через несколько минут они выпрямляются под хруст коленей и двигаются дальше, шагая прямо по землянике, которой вокруг было слишком много, чтобы её обойти, ничего не повредив. Пронзительность хвои перемешивается со сладостью ягод. Кроны деревьев в этой части леса не переплетаются друг с другом вплотную, давая взглянуть на небо. То уже стало полностью молочным и лишь слегка подсвечивалось изнутри цветом колосков где-то на западе. Заметив среди стволов сосен проблески фиолетового, Хёнджин пробирается сквозь разросшийся чертополох, и выходит к опушке с чабрецом. Скинув с плеч рюкзак и распахнув его, он собирает плотный букет, чтобы потом добавлять его в чай. Чабрец рос и в районе дома, но там его окатывала пыль от машин и велосипедов, на него могли лететь капли из помоев, средства от насекомых, а тут он фактически кристально-чистый без какой-либо отравы извне. Так что собрать что-то максимально натуральное, когда подвернулась возможность, явно будет не лишним. Закончив с чабрецом, они двигаются дальше, вновь поднимаясь по горным склонам и уже начиная понемногу уставать. Чанбин мчится по выступам относительно легко, нагрузки были привычным делом для его подготовленного тела, а вот Хёнджин, который часами работает за ноутбуком, так много и активно двигаться не привык. Уход за огородом больше затрачивает физическую силу, чем выносливость от энергичных движений. Через двадцать минут они достигают открытого пространства на лысом горном утёсе, где среди сосен, елей и кустов можжевельника фактически красуется дыра, где обрыв заканчивается гладью скалы со свисающим мхом и открывается вид на кусочек поселений внизу. Пара крошечных домиков мелькает около витка сероватой реки и зелёной рощи. Устроившись на выступе и свесив с него ноги, парни скидывают рюкзаки и приступают к поеданию остывших рисовых треугольников. После подъёма разыгрался явный аппетит, хотя, конечно, больше всего хочется пить и просто сидеть, ощущая, как горят икры и гудят ступни. - Вкусно готовишь, - Чанбин жуёт с явным одобрением на лице. - Это каждый дурак слепить может, - пожимает плечами Хёнджин, выбирая для укуса место с большим количеством начинки. - Ну не скажи. Рис можно запросто испортить, тунец может быть слишком водянистым, мазика можно дофига вкачать. А тут самое то. - Что ж, принимаю комплимент, спасибо. - Тебе спасибо. Отличный перекус. Кроссовки болтаются над пропастью, раскидывая комками спадающую с подошв грязь. Холодный чай приятно скользит по пищеводу, слегка отрезвляя после утомительных скачков по склонам и сорняков, заставляющих спотыкаться. Ветер остужает лоб, надувает футболки. По деревьям внизу прокатывается рябь. На верхушку они, может, и не забрались, но явно находились выше уровня небоскрёбов. Воздух здесь гладкий и юркий, сам наполняет лёгкие травяными соцветиями. - Хорошо здесь, - доев, Чанбин отряхивает руки, осушает бутылку почти до дна и чуть откидывается назад, наблюдая за раскинувшимися впереди просторами. - И не говори, - Хёнджин тоже отправляет в рот последний кусочек треугольника и убирает контейнер обратно в рюкзак. – Спокойно так. Мотоциклов этих обосранных не слышно, задолбали. - О да. Вонючие тарахтелки. - В Сеуле полно гор, но я только на Намсан забирался. И то доверху дополз весь красный, как рак, потому что пошёл по маршруту для бешеных, которые этим с пелёнок занимаются и пробегают вообще, как будто на променад по набережной вышли. - У меня друг очень любил горы. Каждые выходные ходил, а летом, так вообще чуть ли не каждый день. Обходил всё, что есть на восточной части страны, от Сораксана до всяких гор вокруг Кёнджу. Всё мечтал в профессиональный альпинизм податься и Эверест покорить. - И как успехи? Умотал покорять? - В какой-то степени. В выпускном классе сиганул с моста из-за проблем дома. Теперь покоряет горы на том свете, - с грустной улыбкой сообщает Чанбин. - Мне жаль. - Да, мне тоже. Хороший пацан был. Вообще вида не показывал, всегда ярче всех. Или, может, я просто слепой был. Не увидел. Не поговорил, когда надо было. Был немножечко слишком влюблён и думал совсем про другое, когда смотрел на него. - Ты не мог знать, такое не всегда на показ выставляется. Это был его выбор, от тебя это не зависело. Возможно, так ему стало легче. - Надеюсь. Просто… я тогда таким говном себя чувствовал. Он же мне нравился. А я даже поддержать не смог. Ну, он не просил, да. Но… мог ведь. Если бы я вызывал больше доверия может быть. - Нет, не в этом дело, - Хёнджин качает головой. – Это не в доверии дело. В мозгу. Он не хотел это вываливать на кого-то, чтобы не нагружать, у каждого ведь свои проблемы. Тем более, на кого-то близкого. Чтобы обузой не быть. - Откуда ты знаешь? - Знаю. Был на его месте. Чанбин поворачивается. Хёнджин наблюдает за сойкой, перескакивающей с ветки на ветку растущих у скалы деревьев. - Что случилось? - Устал. Дома с деньгами была полная жопа тогда, родители постоянно срались из-за этого, были злые, как черти. На учёбе тоже залупа началась, это был предпоследний класс, что ли. Не мог всё никак со своей ориентацией смириться, считал себя каким-то косячным и грязным. За то, что на девушек вообще не смотрел, а вот один парнишка с курсов по алгебре очень даже нравился. У меня как будто лампочка в голове перегорела и хлопнула. - И что ты сделал? - Встал ночью в окно. Размазывал слёзы и сопли по роже, пока предки опять срались на кухне. Поднял ногу, собирался шагнуть. В последний момент посмотрел на город. На дома, на горы вдали, на огоньки. И так обидно стало. Что город большой, а я его толком и не видел. Да и мир не видел. Сексом никогда не занимался. С дельфинами не плавал. С парашютом не прыгал. И вообще я же не слабак, - Хёнджин издаёт смешок. – Я всегда считал, что самоубийцы смелые, но слабые. Так что я решил, что не хочу быть слабым и выберусь из всего этого дерьма всем назло. Закрыл окно и лёг спать. Как-то так. - Ты молодец, - Чанбин кладёт руку ему на бедро и чуть сжимает, покачивая. – Спасибо, что не сдался. - Спасибо-то за что? - За то, что я встретил человека, на котором хочу набить галактику. Это заставляет Хёнджина рассмеяться. Он поворачивает голову и смотрит в тёплые угольные глаза. Единственные глаза, которые знают о его самой сокровенной тайне, которой он вдруг поделился, даже не заметив этого. Почему-то он почувствовал себя достаточно безопасно, чтобы об этом рассказать. Ему кажется, что Чанбин это дальше горы не унесёт. - Если что, то звони мне в любое время. Если надо с кем-то поговорить там, высказаться, что угодно, - взгляд татуировщика приобретает настойчивость. - Я уже давно не суицидальный мальчик, не переживай. - Всё равно. Если будет кто-то нужен, то я рядом. Не забывай об этом. - Хорошо. Я это ценю. Хёнджин кивает ему с искренней признательностью. Ему и правда очень важно это слышать, особенно когда Чанбин выглядит так серьезно. Угольные пряди перебираются ветром. Тепло от горячей ладони на бедре по-прежнему остаётся. Несмотря на достаточно увесистую тему разговора, атмосфера расслабленная. Порхает доверчивое понимание. Не хочется прикрыться от другого человека. Хёнджин не чувствует себя уязвимым рядом с ним. Скорее защищённым. - Ты тоже звони. Если захочется поговорить о чём-то. Поныть. Поворчать на противных клиентов. Обосрём их вместе. - Договорились, - Чанбин посмеивается. – Я всегда считал, что ненавидеть одинаковые вещи сближает намного больше, чем любить одинаковые вещи. - Что-то есть в этом психологическое. - Наверное. Но так приятно вместе срать какого-нибудь мудилу. - Согласен на миллион процентов. - Оливки любишь? - Издеваешься? Говно собачье. - Правильно, гори они в аду. - Гори они в аду вместе с маслинами. Над обрывом проносится довольный смех. Вниз слетает несколько листьев, сорванных порывом с деревьев. Тела полностью остыли после разогнавшего кровь подъёма. Теперь чуть кусачий холодок бегает по позвоночникам и голым коленкам. - Что ты терпеть не можешь в партнёрах? Вот прямо жёсткое «нет» в отношениях? Кроме того, что мы обсуждали, - Хёнджин пальцем поддевает божью коровку, сидевшую на листе подорожника у его руки. - Враньё. Любое враньё абсолютно. Либо мы полностью доверяем друг другу и честно выкладываем, даже если кто-то крупно обосрался, а потом разбираемся с этим вместе, либо нахер такие отношения, - Чанбин чётко подчёркивает движением ладони каждое слово. – Про измены я вообще молчу. Это буквально моя единственная просьба: не вертеть ничего за моей спиной. Я всё могу простить. Срывы на меня, опоздания, забывание обещаний, ревность с пустого места, докапывания. Но измену нет. Вообще никак и ни за что. Хлебнул своё, больше не хочу. Моя политика – это всегда говорить, как есть. Чувства пропали? Понравился другой? Говори. И эта отговорка «Я боялся сделать больно» такая тупая. Потому что, когда я узнаю, что меня буквально предали и врали мне в лицо, мне в охренеть сколько раз будет больнее, чем если бы мне честно всё сказали и мы разошлись мирно. - Знакомо, да, - Хёнджин вздыхает, согласно кивая. – Я тоже за прозрачность. Не вижу смысла что-то недоговаривать и утаивать, потому что это всегда боком выходит и не решает проблему. Типа если тебе не нравится, что я на ночь окна полностью открываю, то скажи мне об этом и давай это обсудим, придумаем какой-то компромисс, а не молча бесись на меня, показательно хлопая створками. Или если прозвища мои не нравятся, или если в сексе что-то не нравится, в общении, в привычках. Зачем молчать, терпеть и потом злиться, что приходится терпеть, когда можно об этом поговорить? - Тоже не понимаю прикола, - Чанбин массирует занывшее основание шеи. – Бывший раньше во время секса зачем-то пихал мне пальцы в рот, в какой-то порнухе это увидел, типа эротично, возбуждает, все дела. Я ему сказал, типа, может ты перестанешь так делать, мне как-то совсем это не по кайфу. Ну и всё, перестал, всё нормально стало, никто не умер. - Так вот именно. Это же всё проще делает, когда словами через рот. Но нет, некоторые люди держат какие-то претензии в себе, прямо смакуют их, пропитываются и потом срываются из серии «Как же ты достал так делать». Так я откуда знаю, что тебя это не устраивает, если ты молчишь? Идиотизм. - Ну, по крайней мере, мы выяснили, что оба за проговаривание ситуаций, - Чанбин многозначительно кривит губы. - И это меня очень даже радует, - Хёнджин усмехается в ответ и поднимает руку, давая ползавшей по ней божьей коровке улететь. Усилившийся ветер подхватывает её, снося в сторону плотно насаженных друг на друга елей. Вдалеке у горизонта словно зарождается пока что тонкая пасмурная дымка. Сама линия начинает темнеть по периметру, наливаясь какими-то грязными бронзовыми оттенками пылающего за плотными облаками заката. - Двинули обратно? - Пошли. Собрав вещи и отряхнувшись, парни сходят с узкой поляны, вновь входя в лабиринты из деревьев. Тени внутри чащи заметно погустели, просачивающийся сквозь листву свет поредел и округа как будто размазалась. Как если бы по не до конца высохшему полотну с пейзажем провели широкой кистью. Очертания вполне видны, просто деталей больше нет и похожие цвета слились друг с другом. Плотность рядов стала нечёткой, определять разницу в направлениях в разы труднее. - Мы же отсюда пришли? - Вроде да. Шишки хрустят и трескаются под кроссовками. Спускаясь по крутому склону, с которого скользит размазанная земля, приходится хвататься за тонкие стволы и ветви, чтобы удержать равновесие. Птицы мечутся в кронах активнее, повсюду летает труха, шевелятся листья, раздаётся шелест. Преодолев спуск, они идут сквозь череду смешанных хвойных деревьев, пытаясь высмотреть какую-нибудь тропу и помятые кустарники, которые отмечали бы их прошлый путь. Вновь пахнет пряным чабрецом. - Это разве та поляна? – Хёнджин вертит головой и чуть хмурится. - Чабрец же, нет? - Та была такая овальная, которая последняя. А эта какая-то угловатая, вон, смотри: там вообще заросли из крапивы, которую мы точно не видели. Чанбин осматривается и тоже слегка сводит брови от озадаченности. Фиолетовые ряды чабреца идут какими-то зигзагами, иногда прерываясь жёлтой матрёшкой, по правому краю растёт целая колония крапивы. - Может, это просто какая-то боковая часть? Мы же вроде два-три раза сворачивали, когда обходили овраг и чертополох, потом ещё шли туда, где кусты повыше были. - Наверное. Та линия, по которой мы шли после земляники, наверное, идёт за этой. - Да, скорее всего. Идём, пока не стемнело. Переходя фиолетовую поляну насквозь, они вновь оказываются среди сосен, отмахиваются от паутины и переступают через заросли вьюнов, которые сползли со стволов и плотно переплелись друг с другом. Пару раз приходится скидывать с себя налипших клопов и прихлопывать комаров. Бурые деревья вокруг сливаются в единые пласты, среди которых сложно высмотреть проёмы. Ни другой поляны с чабрецом, ни поляны с земляникой не появляется. - По-моему, мы уже должны были спуститься до следующего уровня, - Хёнджин заправляет за ухо выбившуюся из хвоста прядь. - Мне кажется, мы просто обошли место с ягодами, - Чанбин вытягивает шею, всматриваясь в ели, которые начинают чередоваться с дубами. - Тогда где те красные деревья? - Ещё рано. - Думаешь? Они такие яркие, их точно должно быть видно издалека. - Сейчас потемнело просто. Мы ведь в том же направлении пошли, как мы могли сбиться с дороги? - Не знаю, но как-то мне это не нравится, - Хёнджин обводит взглядом абсолютно одинаковое окружение и делает шаг назад, случайно наступая на лопух, из-под листьев которого выскакивает болотного цвета лягушка, торопливо уносящая ноги. – Нет ничего знакомого. - Это лес, тут так не запомнишь всё. Давай попробуем дальше пройти и там уже будем решать. Может, ещё не до конца спустились, - Чанбин приободряюще похлопывает его по лопаткам. Однако ни через пять минут, ни через десять знакомых валунов, через которые они переступали, или деревьев с красными цветами не появляется. Более того, шедшая вниз дорога вдруг берёт угол вверх. Они останавливаются, чтобы перевести дыхание, теперь уже оба испытывая лёгкий нервоз. - Давай посмотрим, где мы хотя бы примерно, - Хёнджин достаёт телефон и открывает карты, вот только экран приветствует его точкой, мигающей в белом пространстве и не реагирующей на обновление. – Твою мать. Здесь сеть не ловит. Ни интернет, ни обычная связь. - Вышки далеко, - Чанбин тоже водит телефоном в воздухе, пытаясь уловить хоть какое-то трепыхание сигнала. – Наверное, мы ещё высоко. - Докуда достаёт сеть? До второго подъёма? Первого? - Понятия не имею. Головы растерянно вертятся. Под шевельнувшимся кустом можжевельника мелькает коричневый ёж с желтоватыми иголками. Ветер с тихим свистом носится среди веток. Пот, проступивший из-за хождений по скатам и кустарникам, холодеет. Если бы не старое упавшее дерево, оплетённое мхом, то после пары поворотов на месте было бы практически невозможно определить даже ту сторону, из которой они только что пришли. В воздухе постепенно вырисовывается неприятная проблема. - Мы потерялись, - констатирует Хёнджин. - Сбились с дороги, - поправляет Чанбин. - Называй вещи своими именами. Мы понятия не имеем, где находимся. - Мы примерно знаем, где мы находимся. Только отклонились от курса и сейчас либо ниже зоны, через которую поднимались, либо выше. - Это и означает потеряться. - Потеряться – это когда ты бродишь и вообще не имеешь ни малейшего понятия, где верх, где низ, где что. Мы точно знаем, что вверх идти не надо. Значит, будем идти дальше вниз и куда-нибудь выйдем. Этот лес не такой уж и большой. - Со стороны Каннына – да. Со стороны запада он уходит уже дальше, - Хёнджин разводит руки. – Так можно и до какого-нибудь Пёнчана дня за три дойти. - Давай не будем паниковать, ладно? Мы с нужной стороны горы. Спустимся вниз, посмотрим, что там. До заката ещё больше трёх часов. Может, пониже связь словит. Кроссовки продолжают скользить по плантациям подорожника и клевера. Иногда попадаются выступы с торчащими из почвы валунами, с которых свисает плющ. Отрывисто щебечут птицы, отдаляющиеся при виде людей. Обернувшись, Хёнджин замечает, что верхушка горы начинает сочиться белёсым туманом, возможно, предвещающим дождь. Скорее всего ночной. По крайней мере, он так надеется, в прогнозе на вечер никакого дождя точно не было. Справившись с неудобным спуском, идущим через плотную череду колючего шиповника, они вновь пробуют словить связь телефонами, но ничего не меняется. Чуть потускневшая обстановка тоже не вызывает никаких ощущений дежавю внутри. Такой одинаковый, но такой не похожий на себя при подъёме лес сбивает с толку. Они блуждают по чаще уже сорок минут, иногда коротко разговаривая о какой-то брехне, вроде любимых мультиков в детстве, чтобы чем-то заполнить тишину и приглушить напряжение, но диалоги становятся всё реже. - По-моему, мы ушли куда-то слишком далеко в сторону и тупо шатаемся между одними и теми же уровнями, - Хёнджин допивает свой холодный чай и утирает рот рукой. - Мы точно идём вниз, только что со склона спустились, - Чанбин трясёт майку, продолжая пытливо вглядываться в кусты и стволы. - До этого тоже спускались, а потом вильнули наверх, чтобы обойти крутой овраг, и в итоге где мы? - Где-то как минимум ниже места, с которого мы начинали в прошлый раз. - Откуда ты знаешь? Мы несколько раз так меняли маршрут, может мы уже вообще прошли дальше той части, из которой пришли, и сейчас только дальше в дикий лес заходим? - Я сужу по тому, сколько мы ходим в каждом направлении. Сейчас пойдём ещё ниже и постараемся не сворачивать по возможности. - С какой стороны мы зашли? – Хёнджин открывает компас на телефоне. – Нам строго на восток нужно? Юго-восток? Северо-восток? - Да откуда я знаю? Я в городе не по компасу ориентируюсь, хрен его поймёшь, с какой именно стороны был вход в лес, - выдыхает Чанбин сквозь зубы, поджимая нижнюю губу и устраивая руки на боках. - Ты здесь всю жизнь живёшь и не знаешь, как ориентироваться? - Я что, блин, в горы каждый день хожу? Я первый раз здесь и понятия не имею, где, как и что здесь. - Может надо было тогда вернуться, когда я предлагал, и найти поляну с чабрецом? - Сейчас-то уже зачем об этом думать? - Если бы ты признал, что мы потерялись, то мы вернулись бы назад и начали всё заново. - Если бы ты не попёр тогда за своим чабрецом хрен знает откуда, мы бы точно знали, по какой тропе и через какую поляну спускаться. - Так а чего ты не следил тогда, как мы идём, раз я такой безголовый за чабрецом попёрся? - Да кто ж знал тебя? Это ты тут огородник, дитя природы, сам говорил, что уже в горы ходил за своей травой. - Так я в пролесок на первом подъёме ходил, там даже слепой потеряться не сможет. - Вот и нехер тогда было выделываться. - Вот и нехер тогда было клювом щёлкать. Они замолкают, сверля друг друга взглядами, после чего отворачиваются, практически одновременно стискивая челюсти, чтобы не наговорить чего-нибудь ещё. Напряжение из-за потери ориентации, подогреваемое накатывающей сумрачностью, смешивается с разгоревшимся раздражением, которое усиливается из-за стресса. Темнеет, может, и не быстро, но день так или иначе движется к концу. В лесу без сноровки и опыта сложно ориентироваться даже днём, не говоря о позднем вечере и ночи. После перепалки тишина стоит ещё минуту. - Пошли. Чанбин натягивает на плечи рюкзак, который снял, чтобы размяться, и шагает по треплющейся ветром траве, фокусируя затвердевший взгляд на деревьях впереди. Запахнув рубашку плотнее, Хёнджин молча следует за ним, плотно сжимая губы, превратившиеся в полоску. Тревога внутри купается в противном осадке, вызванном руганью. Ветер свистит пронзительнее. Четверть часа спустя относительно пологий наклон вновь начинает уходить вниз, под ногами хлюпает непонятный ил и перегной из старых листьев. Один раз по траве проносится маленький чёрный уж. Так и не произнеся ни слова, парни спускаются, держась за деревья и осторожно переставляя кроссовки. Неподалёку одиноко кукует кукушка, эхо проносится по округе. Туман на горе сполз, словно пытаясь угнаться за ними. Связь не появляется, но куски белёсого, в некоторых местах слегка кукурузного неба, мелькающего в разрезах среди крон, дают надежду, что дождь ещё не собирается, а время до заката и правда остаётся. - Тихо, - вдруг говорит Чанбин. - Я вообще… - Тс-с! Он вскидывает палец, грубо обрубая его. Возмущение бурлит в Хёнджине с новой силой от такого хамства. Он уже открывает рот, чтобы начать высказываться, как его слух тоже улавливает какой-то новый звук. Тоже похож на шелест, но как будто не листвы. Напряжённо вслушиваясь, он понимает, что уже где-то слышал подобное. - Вода, - осознаёт Хёнджин. - Это либо ручей, либо родник, либо река. Туда нам надо. Парни направляются в сторону едва разборчивого звука, который мало-помалу набирает силу и становится чётче. Обойдя строй из колючих кустарников, они забираются на небольшой илистый холмик, спрыгивают с обратной стороны и пробираются через вплотную стоящие ясени, перерастающие в пышные ивы с длинными тонкими серёжками, тянущимися к воде. У подножья невысокого берега перед ними раскидывается активно бегущий ручей с каменными порогами, торчащими в разных местах. Вода вокруг них подпрыгивает и пенится, пуская пузыри. - Передохнём здесь. Хотя ручей и не значит, что они нашли дорогу, потому как по пути вверх его не было, он по крайней мере является чем-то новым в весьма однотипных зелёно-коричневых пейзажах, среди которых они мотаются уже час. К тому же, он наверняка впадает в реку, а вокруг таких мест обычно можно найти следы человека после кемпинга и рыбалки, значит, шансы выбраться обратно в цивилизацию в ближайшем будущем увеличиваются. Окунув собранные лодочкой руки в воду, Чанбин умывается, стараясь не соскользнуть вниз и опираясь ногой о прочный камень. Затем он делает несколько глотков. Ледяная вода обжигает пищевод чистотой и слегка приводит в порядок мысли, отрезвляя. Расстояние между берегов едва ли достигает два метра, однако этого достаточно, чтобы зона окидывалась молочным светом, значительно отличаясь от мрачной чащи, из которой они вышли. - Извини, - говорит татуировщик спустя две минуты перевала. – Я не должен был так себя вести и грубить тебе. Просто вся эта хрень с дорогами меня немножко вывела. - Ты тоже извини, - Хёнджин поднимает на него голову. – Что огрызался. Я тоже чутка на взводе из-за того, что мы потерялись, как лохи. - Закалка для начинающих лесников. Запомним, что в следующий раз нужно вешать ленточки на деревья. - А лучше не сходить с протоптанных троп, - Хёнджин какое-то время молчит, после чего протягивает ему руку. – Мир? - Мир. Чанбин пожимает её, на пару секунд задерживая тёплую хватку, и улыбается. С ручья на лица летят крошечные холодные капли. Вода звонко бурлит, не останавливаясь ни на мгновение. Отдых в светлом и в какой-то степени живом месте приводит в себя, придавая сил. Они двигаются дальше, идя вдоль ручья, определённо уходящего вниз, пусть и не под крутым углом. Камней становится больше, на берегах появляются ярко-салатовые папоротники. - Смотри! Спустя десять минут спуска, палец Хёнджина показывает на абсолютно точно новый и выделяющийся из общего вида объект. Ветхий деревянный мост, соединяющий два берега. Значит, в этом месте хотя бы бывают люди. - Тропа, господи, да неужели. Подойдя к мосту, Чанбин рукой проводит вдоль протоптанной земли, уходящей в берёзовый пролесок, идущий на явный спад. Раз не наверх, значит, точно к городу, либо к какому-то поселению. С души словно скидывают несколько гирь. - Погнали отсюда быстрее, я уже хочу нанюхаться выхлопных газов. Входя в тенистую арку, Хёнджин достаёт телефон и с ликованием обнаруживает, что связь вернулась. Интернет работает не очень быстро, но всё-таки работает, показывая, что они действительно двигаются в правильном направлении. Судя по карте, они прошли дальше участка, через который поднимались, на целый километр. Настроение поднимается, уставшие ноги даже набирают скорость, воодушевившись осознанием, что ночевать в лесу всё же не придётся. - Эй, аккуратно, эй! Думая о мягкой кровати для уставшей спины, Хёнджин огорошено дёргается в сторону, когда краем глаза выхватывает резкий взмах руки. Спускаясь по очередному склону, Чанбин спотыкается о торчащий из земли корень, скрытый при этом травой, пытается ухватиться за что-нибудь, однако летит вниз и падает набок, успевая поддержать себя правой рукой, чтобы не плюхнуться плашмя. - Живой? – Хёнджин тут же опускается рядом с ним, обеспокоенно рассматривая. - Вроде, - Чанбин шипит от неприятных ощущений и сжимает пальцы на опорной руке, проверяя работу. – Кости целые. - Ну, слава богу, ты прям… ёб твою, у тебя кровь. Хёнджин показывает на ногу. По правой стороне стекает первая струйка, за которой следует вторая. Капли набираются сразу в нескольких местах. Приземляясь, Чанбин прошёлся прямо по торчащей коряге, прорезавшей кожу как минимум на пятнадцать сантиметров в длину. - Вот же говно, - он оттягивает кожу пальцем, морщась, чтобы оценить глубину. - Тут вроде больница недалеко. - Да хрен с ней, не так страшно. Царапина просто. - А если заражение? - Вроде чистая. Дома обработаю и буду как новенький, - Чанбин поднимается и водит ногой, проверяя подвижность и уровень боли. - Ты сколько сейчас ехать будешь с такой красотой? Зайдём ко мне, тут недалеко, - Хёнджин с сомнением поглядывает на рану. - Да ладно, нормально, доеду. Высохнет. - Людей пугать будешь? У тебя уже натекло до ступни, сейчас ещё хлюпать будет. Хоть кровь смоешь. Татуировщик озадаченно хмурится, прикидывая возможные варианты. Вся правая сторона ноги уже действительно была алая. - Ладно, зайду. Спасибо. - Идти можешь? - Конечно, говорю же, что просто царапина. - Ну, окей, тогда пошли. Только аккуратнее. Впереди уже маячит деревянная табличка с указателями. Едва слышно бренчит звонок от чьего-то велосипеда. Вылазка в лес наконец-то завершилась.