История одной смерти

      Чу Ваньнин предупредил, что их отстранили на неопределенный срок. Чу Ваньнин сказал, что все порядке. Чу Ваньнин приказал не беспокоиться.              Чу Ваньнин врал!              Мо Жань ночь провел в лазарете, а утром выслушал от начальника — который смотрел куда угодно, но только не ему в глаза — весь этот бред. Он покивал и вслух порадовался, что отделались они малой кровью, а сам решил глаз с этого идиота не сводить.              — И что теперь? Каникулы?              — Если тебе не надоело бездельничать за тридцать лет, то вперед, продолжай тратить время впустую, — сказал Чу Ваньнин, подарив ему наконец свой злющий взгляд. — А я вернусь к обучению молодняка.              — Я тоже хочу!              — И чему ты их научишь?              — Научу? Да ничему хорошему, — пожал плечами Мо Жань. — Я, вообще-то, к тебе в ученики напрашиваюсь.              Ну, а что? Он давно хотел попросить Чу Ваньнина о спарринге, не каждый день в начальники выдают легендарного Юйхэна. Проиграть Мо Жань не боялся, понятно, что форму он подрастерял, главное, чтобы в пылу схватки ему стояк не слишком мешал.              — Ладно, — сказал Чу Ваньнин. — Только не жалуйся потом.              Ах, если бы Мо Жань меньше фантазировал!              Вместо тренировочного зала Чу Ваньнин привел его в учебную комнату. Там, за длинным низким столом ожидало пятеро учеников.              — Чу-лаоши! — хором поприветствовали малявки и вскочили, кланяясь.              — Тася.. Мо Жань позанимается с нами сегодня. Возвращайтесь на места.              Дети послушно сели, а Мо Жань примостился с краю.              — Продолжим практиковать кайшу, — объявил Чу Ваньнин, и мелкая, во всех отношениях, нечисть бодро зашуршала бумагой.              Он опустился на пятки, устраиваясь за своим столиком.              Множество умений Мо Жань освоил в совершенстве за эти столетия, но каллиграфия в этот список попадать категорически не желала. У него даже был отдельный демон для такого дела. Бегал за ним с кисточкой и пергаментом, записывая все, что государь пожелает сообщить подданным.              Мо Жань сглотнул и потянул на себя лист.              — Сегодня поработаем над чэнъюем из “Книги Перемен”, — сказал Чу Ваньнин, взял в руки кисть и аккуратно обмакнул ее кончик в тушь. — Луна, став полной, пойдет на убыль, — его запястье двигалось быстро, но плавно. Каждая черта споро занимала свое место. — Вода, заполнив емкость, перельется через край.              Пока Мо Жань беспомощно стискивал в руках кисть, бумажное полотно перед Чу Ваньнином заполняли иероглифы. Мелкие тянули шеи, чтобы углядеть, как именно их лаоши ведет рукой.              — Скажи, если заскучаешь. Мы пока разучиваем простые чэнъюи, — сказал Чу Ваньнин, закончив начертание.              Посмеяться надо мной решил, Чу Ваньнин?              — Не бери в голову, мне все нравится.              Пожав плечами, Чу Ваньнин поднялся и закрепил работу на стене.              — Перед тем, как я расскажу о каждом иероглифе, кто мне ответит, о чем это изречение?              К счастью, никто из учеников руки не поднял, и гордость Мо Жаня с облегчением утерла пот.              — Никто? — чуть нахмурился Чу Ваньнин и попытался поймать взгляд Мо Жаня. — Это и предостережение о том, что, достигнув пика, все сущее приходит в упадок. И напоминание — в жизни ничто не длится вечно.              Мо Жань наконец посмотрел Чу Ваньнину прямо в глаза. Говорил ли он о себе? Бессмертный Бэйдоу, великий Юйхэн, который теперь слушается простых людей. Или это о Тасянь-Цзюне?              — Давайте теперь разберем начертание, — сказал Чу Ваньнин и снова взял в руку кисть.              Мо Жань скосил взгляд налево и закусил губу, видя, что девочка, которая ему до пояса едва доставала, принялась уверенно и четко выводить линии на бумаге. Словно вдалеке звучал голос Чу Ваньнина. Тот говорил непривычно мягко, будто ему доставляло удовольствие вот так возить кисточкой по бумаге. Чертята слаженно повторяли за ним. Мо Жань сделал глубокий вдох и принялся за письмо, но линии получались жирные, как обожравшиеся червяки.              — Туши много набрал, — шепнула ему соседка.              Мо Жань споро повозил кистью о край тушницы и вернулся к дурацким иероглифам. Теперь и правда выходило получше, и он поспешил поблагодарить свою спасительницу. Заодно пригляделся к ней поближе: яркие заколки в волосах девочки безумно сочетались с инфернальной чернотой ее глаз, в которых светилась красным радужка. Мо Жань и не представлял, что Сюэ Чжэнъюн подбирает таких маленьких духов. По ощущениям, ей хорошо если пятьдесят стукнуло. Он-то думал, что в отдел попадают те, кто может нести службу.              — Давно ты тут? — тихонько спросил он, убедившись, что Чу Ваньнин поднялся и теперь проверяет работу учеников, сидящих на противоположном конце стола.              — У господина Сюэ? Недавно. Здорово, что он меня нашел, не надо больше думать, где достать еды.              — Ты потерялась?              — Наверное... — с легкой задумчивостью сказала она. — Мама сказала — ждать ее в лесу, но все никак не возвращалась. Мне давно хотелось есть, но я все равно ждала, что она меня найдет, — девочка вздохнула. — Она поздно-поздно вернулась, уже снег сошел. Я совсем не могла терпеть и съела ее.              Мо Жань помнил те годы. По Китаю шел голод такой силы, что люди пожирали друг друга, продавали собственных детей как мясо на базаре. Этого маленького духа Голода даже монстром назвать не получалось. Тем удивительнее, что она пошла против своей природы, и теперь сидела тут и училась писать.              — Ты кисточку в руках, что ли, раньше не держал? — недовольно спросила она, глянув на его мазню. — Вроде большой уже.              — Да я всяким понемногу занимался, — неловко рассмеялся Мо Жань. — А писать не научился. Ты молодец, — сказал он искренне. — У меня так красиво не получается.              — У братика Мо получится, — сказала она и доверительно похлопала его по руке. — Наш лаоши даже такого дурачка научит.              Сто лет назад голова этой нахалки украсила бы стены его замка, но сейчас Мо Жань только рассмеялся, заработав недовольный взгляд Чу Ваньнина, и вернулся к работе.              На последнем иероглифе, означающем “переливаться через край”, Мо Жань завис. Он никак не мог вспомнить, откуда ему начинать. Так и замер с занесенной кистью.              — Мо Жань, — услышал он удивленный голос Чу Ваньнина.              До этого тот одобрительно кивал своим ученикам, проверяя их работу, но перед Мо Жанем остановился в растерянности. Чу Ваньнин смотрел на каракули, испоганившие пергамент, и будто все слова позабыл.              Мо Жань покрепче сжал пальцы, натянул на лицо злобную усмешку и приготовился огрызаться в ответ на придирки. Когда стыд жег его изнутри, в ответ он сам вспыхивал и обжигал всех вокруг.              — Ты кисть так схватил, будто собираешься ее в глаз врагу вогнать. Расслабь руку. Давай покажу… — он осекся и огляделся. — Все свободны.              Под слаженное “до завтра, Чу-лаоши” ученики вышли.              — Я помогу закончить, — вздохнул Чу Ваньнин, не сказав ни слова про разведенную на листе грязь.              Мо Жань смотрел на наставника, а не на бумагу, когда тот осторожно взял его ладонь в свою руку и начал водить ею из стороны в сторону. Между бровей Чу Ваньнина залегла небольшая складка, словно он усиленно думал о чем-то. Через мгновение он и вовсе закусил губу.              Мо Жань мечтал о Чу Ваньнине, видел сны о нем, думал не переставая. Он ему нравился и таким вот умиротворенным, и орущим от ярости. Всяким нравился. Но все его императорское прошлое не давало ответа, что с этим делать, потому что Чу Ваньнин — это не какая-то там наложница или мальчик из борделя. Иногда такая тоска накатывала, что хотелось загнать Чу Ваньнина в угол и сказать прямо: “Обдрочился уже на тебя! Мы же взрослые люди. Давай по-взрослому и потрахаемся”.              — Приходи заниматься почаще, — сказал Чу Ваньнин вместо насмешек, когда последний иероглиф, ровненький и почти красивый, занял свое место.              — Ваньнин.              Мо Жань не позволил ему отнять ладонь — вместо этого накрыл ее левой рукой и сжал покрепче. Похоже, мозг его окончательно вышел из строя, иначе как понять, что из его рта раздалась такая пошлость:              — Дашь мне пару частных уроков?              При этом большим пальцем он ласково погладил выпирающую косточку на запястье Чу Ваньнина. Он ошибся, его холодный во всех смыслах начальник на лед не походил, его кожа напоминала прохладное полированное дерево, которое быстро нагревалось под руками Мо Жаня.              Чу Ваньнин непонимающе на него уставился, а потом прищурился, вырвал свою ладонь из хватки и ошарашил его вопросом:              — Ты некрофил, что ли?       

      * * *

             О любвеобильности Тасянь-Цзюня даже Чу Ваньнин слыхал. Есть такие существа, которым совершенно наплевать, что трахать. Те же братья Мэй Ханьсюэ вот тоже предлагали ему развлечься. Хотя кому они не?.. Похоже, Тасянь-Цзюнь от них недалеко ушел в своих извращениях.              И сейчас только хлопал глазами как идиот и молчал.              — Я мертв. Не понял ещё? Я не возбуждаюсь, не плачу, не ем, не сплю и почти ничего не чувствую.              Мо Жань молчал и смотрел так, словно он Чу Ваньнина жалел. Пришел, руками своими горячими всю душу вывернул, а теперь смотрит!              — Ну так что? Любишь совать член в холодное тело, которое и отреагировать не сможет? Как-нибудь без меня.              Чу Ваньнин не врал. Хоть он и чувствовал что-то, но не напрямую, а словно касаясь рукой в перчатке. Боли больше не было, это правда, но с болью он потерял остальные чувства — даже запахи не вызывали тех эмоций, что раньше. Может, Чу Ваньнин и не стал мертвецом, но и живым его назвать было нельзя.              До встречи с Мо Жанем он смирился с таким вечным посмертием, пообтерся. Привык к своей не-жизни. Но вот увидел этого несносного демона и захотел того, что никак не мог получить. Ха! Теперь Чу Ваньнин знал, что и вправду ни на что не способен в этом теле: ни согреть в объятиях, ни разделить постель. От этого в груди ворочалось что-то шипастое и голодное, что жрало его изнутри, и каждый его день превращался в ментальную пытку. Он, как идиот, то пялился на Мо Жаня и хотел его потрогать, то думал: "Глаза б мои тебя не видели!"              — Ничего не чувствуешь? — с отчаянием спросил Мо Жань, снова хватаясь за него. И это было так больно и сладко, потому что Чу Ваньнин давно не чувствовал с такой силой. Неужели все демоны на ощупь как адское пекло?              Погодите, Мо Жань хотел, чтобы Чу Ваньнин его чувствовал? Он совсем запутался.              Будто он до этого красивых мужчин не видал. У него в команде два инкуба! И ни разу ничего не трепыхнулось внутри. А как этот идиот про свои уроки заговорил, так захотелось на все плюнуть и сказать: “Да!” Но дальше-то что делать с его-то телом? У него и крови нет! Он не врал про возбуждение.              Чу Ваньнин не был таким уж невинным. Нет, технически он никогда и ни с кем, но за годы и годы, прожитые среди бесстыдной нечисти, он начал немного понимать в том, как оно устроено между мужчиной и... мужчиной. Но перед ним раньше этот вопрос не стоял, Чу Ваньнин и не думал, что ему когда-нибудь захочется, потому что сколько бы лет ни прошло, он все равно помнил, как чужие руки шарили по телу, тянули с плеч одежду, как по губам текла кровь из разбитого носа, а правая рука взрывалась болью в раздробленных пальцах.              Никого Чу Ваньнин трогать не собирался после такого, будьте уверены. И к себе прикасаться не позволял.              Он молчал слишком долго, потому что Мо Жань чуть встряхнул его и сказал:              — Ты недоговариваешь.              Чу Ваньнин смотрел на него, полного красок и такого горячего, и не видел, как рядом может стоять кто-то вроде него.              — Оставь меня в покое, — сказал он наконец. — Живое и мертвое… Никогда из этого не выйдет ничего хорошего.              — Чу-лаоши!              Они отпрыгнули друг от друга, но, слава всем богам, это Ши Мэй зашел в кабинет. Его явления в самый подходящий момент стали уже доброй традицией. А ведь Чу Ваньнин со всеми этими волнениями позабыл о том, что заготовлено на вечер.              — Мне пора ехать, — сказал Ши Мэй, теребя рукав пиджака. — Мо Жань, ты готов?              — Чего? — нахмурился тот.              — Ты едешь с Ши Мэем, — сказал Чу Ваньнин. — Ему нужно навестить А-Шу, а ты все равно без дела слоняешься. Отвезешь, ночь проведете у василисков и завтра вернетесь.              К его огромному удивлению, Мо Жань и слова против не сказал. Посмотрел на него долгим взглядом, а потом пошел за Ши Мэем.              Дверь захлопнулась, и Чу Ваньнин устало оперся на стол, но тут же поднял к лицу правую руку и неверяще посмотрел на нее. Снова опустил ладонь на поверхность стола и провел раскрытой пятерней. Стол на ощупь был чуть прохладным, с крошечными вмятинами, оставленными перьями нерадивых учеников.       

      * * *

             Чу Ваньнин! И как ты купился? Мо Жань, конечно, не самый умный тут, но не думал он, что Чу Ваньнин, как и его враги, примет его за настоящего тупицу. Очередной заговорщик так о нем думал ровно до момента, как Тасянь-Цзюнь переламывал ему позвоночник.              Чу Ваньнин просто повод нашел его отослать, и Мо Жань, как послушный ученик, пошел за Ши Мэем. Понятное дело, попытайся он вытянуть правду из Чу Ваньнина — только молчание в ответ получил бы. А вот Ши Мэй — другое дело. Они спустились на парковку, и стоило дверям захлопнуться, как Мо Жань пошел в атаку:              — С каких это пор тебе нужна собака-поводырь? Не знаю, как, но ты видишь. И раньше сам машину водил.              Ши Мэй так удивился, что брови над повязкой показались.              — От меня решили по-тихому избавиться? Скажи правду, ты мне должен.              — Нет! — воскликнул он, а потом замялся. — Я не могу рассказать.              — Хорошо. Значит, дело не во мне? Это Чу Ваньнин?              Ши Мэй не сказал "нет". И отвернулся к окну.              — У него проблемы?              — Было разбирательство. Утром. Он взял всю вину на себя, — сказал он со вздохом.              — А ты чего язык в задницу засунул? Своими… ушами ведь все слышал. Это я! Я сам полез в тот чертов дом.              — Я уважаю решение Чу-лаоши.              — Свои мозги у тебя есть?              Ши Мэй закусил губу, но промолчал.              — Что с ним будет?              — Приехали представители со стороны людей, назначили наказание, я не знаю какое.              — Блядь, я так и знал!              Мо Жань давно так быстро не бегал, но, похоже, все равно опоздал. Коридоры пустовали, будто все вымерли. Ни в кабинете директора, ни у Чу Ваньнина никого не было. Мо Жань замер, принюхиваясь и прислушиваясь, и тут же почувствовал целую толпу нечисти где-то ниже, на тех этажах, где он сам проторчал три десятка лет.              Он сбежал по лестнице и успел заметить, как в огромные двери заходит Сюэ Чжэнъюн.              — Директор!              Мо Жань ожидал, что тот попытается захлопнуть дверь у него перед носом. Но Сюэ Чжэнъюн остался на месте.              — Юйхэн не велел тебя пускать, — сказал он, нахмурившись.              — Другими пусть командует, командир хуев, — со злостью ответил Мо Жань.              Сюэ Чжэнъюн вздохнул, но позволил ему войти.              На платформе в центре зала на коленях стоял Чу Ваньнин. Его руки обвивали цепи, крепящиеся к потолку. Он опустил голову, так, что распущенные волосы закрывали лицо. С двух сторон от него стояли главы двух других команд: Таньлан и Сюаньцзи, а в руках они держали по стальному пруту.              Вокруг платформы теснились сотрудники Отдела, но в зале стояла тишина.              Никто ни слова не произносил, будто все и так знали, почему Чу Ваньнин тут и что произойдет дальше.              — Почему?.. — спросил Мо Жань отчаянно.              — То, что произошло, развязывает руки остальным. Нельзя этого допустить, — сказал Сюэ Чжэнъюн устало. — Люди судят людей, а монстры — монстров. Таков уговор. Я давно бьюсь за то, чтобы мы жили вместе, не скрываясь, и Юйхэн разделяет мое стремление.              Мо Жань непонимающе посмотрел на Сюэ Чжэнъюна.              — Мы должны показать им, что чтим договоренности, — сказал тот и кивнул в сторону стоящих в отдалении странных мужчин. Мо Жань уставился на них, пытаясь понять, что не так, когда понял, что в толпе разномастной нечисти он уловил запах живых людей.              В это момент Таньлан зачитал приговор: “Нарушение договора, нападение на людей, наказание — сто ударов”. А потом эти ублюдки на платформе переглянулись и с размаху опустили прутья на спину Чу Ваньнина, отсчитав вслух. Мо Жань зарычал и рванулся вперед, чувствуя, как клыки удлинились, пробив нижнюю губу. На его плечо тут же упала рука Сюэ Чжэнъюна, и ему показалось, что его словно в цепи заковали.              — Ему проще устроить это представление, чем наказывать тебя. Ему это ничего не стоит, — прошептал директор.              Мо Жань не сводил пылающих глаз с Чу Ваньнина, когда увидел, что очередной удар пришелся не на спину, а выше, туда, где цепь держала его руку. Чу Ваньнин вскинул голову и распахнул глаза, словно в удивлении, но тут же вернул на лицо холодное выражение, и следующий удар встретил без единой эмоции.              — Как это ничего не стоит? — спросил Мо Жань отчаянно. Ему казалось, что это его кости ломаются.              — Ты сделаешь только хуже, Жань-эр. Позволь Юйхэну исправить то, что ты натворил.              И Мо Жань сдался.              Он с ненавистью глянул на пару людей, которые так и стояли в стороне от остальных — никто из нечисти не смел к ним приблизиться. На их лицах застыло недовольное выражение, не изменившееся, даже когда от ударов у Чу Ваньнина хрустнула ключица, а правая рука повисла плетью.              На девятом десятке у Чу Ваньнина целой кости не осталось, и Сюаньцзи замер, замахнувшись, но Таньлан нанес оставшиеся удары без единой заминки.              После этого на помост запрыгнули братья Мэй Ханьсюэ — они подхватили Чу Ваньнина с двух сторон, пока Сюаньцзи и Таньлан снимали цепи, а Наньгун Сы суетился вокруг них, и его хвост яростно хлестал по бокам.              Мо Жань сбросил с себя руку Сюэ Чжэнъюна и начал проталкиваться через толпу.       

* * *

      Под кожей словно черви копошились — кости вставали на место, сухожилия срастались. Но все это было едва ощутимо по сравнению с обжигающими вспышками боли в правой руке.              — Да кто там скребется? Проваливайте! Имейте совесть.              Чу Ваньнин повернул голову к двери. Конечно, кто еще, с его везением, мог сюда притащиться.              — Я тебя подвел, — сказал Мо Жань глухо, подходя к его койке в лазарете.              — Слишком высокого ты о себе мнения, — сказал Чу Ваньнин, мысленно проклиная предателя Ши Мэя. — Думаешь, тебе позволено что-то делать без моего ведома? Прорыв санкционировал я лично. И как наставник, я отвечаю за твои поступки.              Непривычно тихий Мо Жань снова вспыхнул:              — Да мы знакомы неделю! Какой из тебя наставник?              — Считай это моим первым уроком, — отстраненно сказал Чу Ваньнин. Его правая рука дернулась, а кость, вывернутая под неестественным углом, встала на место, и ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не стонать. С сожалением он отметил, что прохлада чуть шероховатой простыни под пальцами сошла на нет, осталось только глухое чувство, что его рука лежит на чем-то мягком. Он снова был собой.              — Ваньнин… — с тоской в голосе позвал Мо Жань, опускаясь на колени рядом с кроватью.              — Мне не больно! — разозлился он. — Мне вообще никак, так что перестань на меня так смотреть и думать то, что ты там себе думаешь.              — Я не слабак, я бы выдержал порку.              — Не сомневаюсь, — сквозь зубы проговорил Чу Ваньнин. — Но их устроило такое наказание только потому, что это был я. Проверенная в операциях, хорошо себя контролирующая нечисть. А тебя отправили бы в подвал лет на сто. Так что хватит тратить мое время. Скажи "спасибо" и проваливай.              — Ты не должен был скрывать от меня правду.              Чу Ваньнин не знал, что на это сказать. Он поступил неправильно, но не хотел, чтобы Мо Жань видел его таким, беззащитным, на коленях, не способным и не имеющим права дать отпор.              Мо Жань потянулся к нему, но Чу Ваньнин дернулся, уходя от прикосновения.              Еще утром он мечтал о том, чтобы Мо Жань желал его касаться. Потом получил, что хотел, и даже боль отзывалась в нем радостью. Он словно был живым! Но если он позволит... если подпустит Мо Жаня, как возвращаться обратно? Хотелось просить: “Подойди ближе, коснись меня, возьми меня”. Вместо этого он сказал:              — Уйди, Мо Жань.              Чу Ваньнин заметил, что тот кривится, когда к нему обращаются “Тасянь-Цзюнь”, а вот настоящее имя обладает над ним странной властью. Мо Жань словно против воли кивнул, но все же, перед тем, как выйти, мимолетно коснулся его многострадальной правой руки.