Тема "Приемная семья"
24 мая 2023 г., 20:46
Вчерашнее утро началось ужасно.
Его растолкал взъерошенный Сюэ Мэн, и Жун Цзю осоловело уставился на него. Как он умудрился сорвать эту скромную ромашку?
Не успел Жун Цзю заговорить, как из-за спины раздался голос старшего Мэй Ханьсюэ — тот советовал подниматься скорее, ведь через четверть часа начинается утреннее совещание. Сразу после его слов в комнату вошел и младший брат с подносом, заставленным стаканчиками с лапшой быстрого приготовления.
Жун Цзю вслух застонал. Трое?
Он мысленно приготовился к тяжелому дню, но, поерзав на постели, осознал, что у него ничегошеньки не болит.
— Порядок? — спросил Сюэ Мэн. — Ты вчера накидался до потери сознания.
Жун Цзю под чужими взглядами почувствовал себя голым — и не в хорошем смысле. Будто он в магазине схватил шоколадку и засунул ее в карман, а другие покупатели его за этим делом застукали. И не понятно, сдадут его охранникам или нет.
— Давайте завтракать, — сказал «покупатель» Мэй Ханьсюэ-младший и добавил с предвкушением: — А потом устроим бой за душ! Или пойдем все вместе, у нас с братом хороший такой агрегат — поместимся.
— Заткнись, — с брезгливостью сказал Сюэ Мэн и схватил ближайшую миску с лапшой.
Жун Цзю тоже взял одну, сказал быстрое «спасибо» и начал есть.
Братья негромко переговаривались о планах на день, Сюэ Мэн следил за ними, как тюремщик за преступниками, а Жун Цзю просто ел и старался не думать, какой счет ему выставят за такую обходительность. Потом, все потом. Он еще с прошлой проблемой не разобрался.
В своей жизни Жун Цзю так и не научился делать три вещи: пить в меру, держать рот на замке и признавать свои ошибки. Сейчас все три слабости ударили по нему изо всех сил. В глубине души Жун Цзю давно признал, что паскудно себя повел, и Вэйсяо не виновата в том, что он забыл про нее. И уж точно она не виновата в том, что волновалась за него больше, чем он сам.
Жун Цзю дожевал свою лапшу и сбежал, оставив Сюэ Мэна наедине с братьями Мэй. Он спешил в свою комнату, представлял, как они оба сделают вид, что вчера ничего такого не было — Жун Цзю был мастак в этом деле — и проблема на этом исчезнет.
Только комната стояла пустой и притворяться было не перед кем. Никаких надоедливых девчонок, ворующих рубашки.
Жун Цзю сел на диван и потеребил кончик хвоста.
После вчерашнего даже такая малявка поняла, что он обыкновенный идиот и пьяница. Лучше бы Жун Цзю перестать нянчиться с Вэйсяо, тогда директор Сюэ быстро пристроит ее в добрые руки.
И Жун Цзю продержался целый день. А потом ночь. Но утром не выдержал и, чувствуя свою полную бесполезность, поплелся к директору, чтобы узнать, куда подевали недолису.
Жун Цзю поскребся в директорскую дверь и после разрешения вошел, а Сюэ Чжэнъюн незамедлительно предложил ему угоститься чаем с печеньем.
От директора он узнал, что вчера утром приехала госпожа Яо, и дети под ее опекой. Тогда же он узнал, что в Отдел подкинули остроухого фея, и теперь у них целых два подростка.
Сюэ Чжэнъюн всех привечал, вот, даже Жун Цзю принял. И обратно позвал, после истории с Сун Цютун, хотя стоило дать крепкого пинка под пушистый зад.
После короткого разговора Сюэ Чжэнъюн засобирался — спешил к жене — и вскоре оставил его наедине с драконьим яйцом. Жун Цзю уселся в директорское кресло, скрестил руки на столе и уложил на них подбородок, разглядывая свое искаженное отражение в золоте скорлупы.
— Сам виноват, — сказал он кривому Жун Цзю.
Наверняка он и внутри такой: перекошенный и ненормальный.
Жун Цзю протянул руку и кончиком когтя коснулся скорлупы. Воздух вокруг яйца раскалился, но он не отнимал руку. Вот так, рядом с Чжу Цзюинем, пусть и непривычно молчаливым, жизнь выглядела не такой уж плохой.
— У меня в голове нужных запчастей не хватает, — сказал Жун Цзю и мягко постучал по яйцу.
Яйцо запульсировало в ответ.
— Я бы ее только плохому научил.
Яйцо согласно качнулось в своей подставке, и Жун Цзю вздохнул — даже зародыш дракона все про него понимает.
Скорлупа жгла пальцы, но он все равно погладил яйцо самыми кончиками. Жун Цзю посидел еще минуту — или все десять, все равно никто не считал — и решил, что пора уходить. В то же мгновение через всю скорлупу прошла длинная молния-раскол, и яйцо дико закачалось в чаше.
— Да вы сговорились? Тебе-то что не понравилось? — с отчаянием спросил Жун Цзю, подскакивая.
Он успел подхватить падающее яйцо и взвыл, но не отбросил его от себя, а плюхнулся на ковер и разжал руки.
— Чжу Цзюинь, ты настоящий мудак!
Жун Цзю лихорадочно дух на обожженные ладони и чертыхался. Он понятия не имел, как принимать роды! И вообще, правильно ли называть родами вылупление из яйца?
В это время трещины расползлись по всей поверхности, потом целый кусок скорлупы отвалился, а через внутреннюю пленку пробилась когтистая лапка.
Пленка едва поддавалась, и Жун Цзю, продолжая ругаться, собственными когтями помог дракончику с этой стороны.
— Ну, и куда ты полез раньше срока?
Дракончик плевать хотел на причитания Жун Цзю и просто-напросто вывалился из яйца, прямо ему в руки. Нововылупленный Чжу Цзюинь истошно заверещал и ткнулся носом в ладонь Жун Цзю, этого ему показалось мало, и следом он попробовал ее на зуб. Пришла очередь Жун Цзю верещать.
Прямо в этот живописный момент дверь распахнулась, и в комнату вошла Вэйсяо, а за ней вчерашний ушастый мальчишка. Вэйсяо вскрикнула от испуга, фейчонок тоже вскрикнул, но с фанатичными нотками восторга в голосе.
— Родился? Уже?
Она шлепнулась на задницу рядом с Жун Цзю, фейчонок опустился рядом, не сводя глаз с дракончика.
— Родился и сразу начал орать, — посетовал Жун Цзю, пряча пальцы от зубастой мелочи.
— Его надо напоить, — робко влез мальчишка.
Жун Цзю огляделся в поисках своей чашки с чаем.
Фейчонок, радостный от того, что его не прогнали, продолжил:
— Драконят поят кровью первые пять дней после рождения, потому что их желудок еще не готов к пище. И только на шестой день дают свежее мясо.
Чжу Цзюинь, счастливый от того, что его нужды хоть кто-то понимает, снова вцепился клычками-иголками в руку Жун Цзю.
— Так он не просто кусает, он меня ест? — возмутился Жун Цзю, выдергивая ладонь из пасти.
Чжу Цзюинь горько заплакал на драконьем.
— Мы сбегаем, поищем в столовой, — подскочила Вэйсяо.
— У нас тут всякие живут, но в столовой вы не найдете горячую кровь, — сказал Жун Цзю и вздохнул, а потом обратился к недовольному Чжу Цзюиню, который все еще охотился за его пальцами, неуклюже приподнимаясь на задних лапках: — Вот раньше ты мою кровь пил хотя бы образно.
Он надрезал когтями кожу, и дракончик, обрадовавшись горячему угощению, припал к кровавому ручейку и наконец заткнулся. Если быть точнее, он все равно тихонько шумел — довольно урчал — и Жун Цзю даже чувствовал вибрацию, которая зарождалась где-то в груди Чжу Цзюиня.
Они втроем разглядывали притихшего дракончика.
На благородного зверя тот не тянул: не было у него изящного тела и длинных усов. Чжу Цзюинь напоминал золотистую булочку, к которой приделали короткие лапки.
Но фейчонок смотрел на пузатую недоящерицу с благоговением, будто перед ним сам император-дракон. Хотя… на деле так это и было.
— Всегда мечтал увидеть дракона, — прошептал Хуа Лишу.
А Жун Цзю наконец поднял взгляд и посмотрел на Вэйсяо, та обеими руками быстро прижала лисьи уши, торчащие из короткого ежика волос, словно попыталась спрятать их.
— Стала бы я просто так тебя искать, — сказала она и вздернула нос. — И что мне с этим делать?
— Учиться оборачиваться, — непроизвольно сказал Жун Цзю и ухмыльнулся, но его ухмылка быстро сползла с лица.
Какой оборот? Ей хвосты отрежут, и все! Пусть директор Сюэ придет и все решит!
В ответ на его безмолвную мольбу дверь открылась.
— Ну, драконище, ну ты дал, — с порога пробасил Сюэ Чжэнъюн.
Он подошел и присел на корточки в кружок, который образовался вокруг Жун Цзю с маленьким Чжу Цзюинем на коленях.
— Почувствовал, что фон заволновался, и сюда побежал. А вы и сами справились.
Он одобрительно посмотрел, как дракончик чавкает и причмокивает, опустошая кровяные запасы Жун Цзю.
— Забирай его уже, — сказал Жун Цзю и потянул малыша за хвост, отцепив от руки.
— Но ведь ты его покормил, куда же я его заберу?
— Туда, где его будут кормить другие.
— Ничего не получится, — вздохнул директор и бросил хитрый взгляд на возмущенного дракончика.
— Первое кормление дракона проводит его мать, поэтому он запоминает запах кормящего и больше никому не доверяет до тех пор, пока не встанет на крыло, — на одном дыхании выпалил Хуа Лишу.
— Похвально, похвально! — похлопал Сюэ Чжэнъюн в ладоши. — Приятно видеть, что молодежь стремится познавать мир.
Хуа Лишу зарделся.
— Все правильно, — сказал Сюэ Чжэнъюн, и обратился к Жун Цзю: — Наш маленький коллега будет доверять только тебе, пока не повзрослеет.
Жун Цзю тут же попытался скинуть дракончика с колен, но тот вцепился в него всеми лапами и отчаянно заскулил. Даже его черное сердце не вынесло таких звуков, и он прижал Чжу Цзюиня к себе, поглаживая его треугольную головку.
— Ладно, ладно, я пошутил. Папа… — подчеркнул он и прищурился, посмотрев на давящих смешки окружающих, — папа о тебе позаботится.
Жун Цзю подгреб дракончика поближе к себе, пряча от жадного взгляда фейчонка. То ли инстинкты проснулись, то ли природная жадность, но теперь он не хотел делиться своим. Жун Цзю был уверен — стоит отвернуться, и у него умыкнут Чжу Цзюиня и будут баловать его, пока тот не станет прежней несносной задницей.
И с этой мыслью пришло понимание, что ему выпала возможность воспитать почтительного и милого дракона, который потом будет заботиться о Жун Цзю. Скажите, кто посмеет его обидеть, если у него в семье будет такая зверюга?
Жун Цзю погладил дракончика по мягкой золотой шкурке.
А еще… А еще!.. Жун Цзю сможет звать этого вороватого дракона «Цзюцзю» в отместку за все уничижительно-ласкательные клички, которые тот давал самому Жун Цзю.
— Я все решил, — безапелляционно сказал он, и Хуа Лишу немного поник. Ну точно уже облизывался на его ребенка. — А с этим что делать?
«Это» скрестила руки на груди.
Сюэ Чжэнъюн сперва спросил разрешения, а после принялся ощупывать голову Вэйсяо, потом еще и за хвосты подергал. Думал, что они оторвутся, стоит хорошенько потянуть?
— Зачем вообще две пары ушей? Я какой-то мутант теперь, — сказала Вэйсяо, продолжая корчить недовольные гримасы.
Жун Цзю на «мутанта» обиделся и сказал:
— Если слушать только лисьими ушами — с ума сойдешь.
— Там второй слуховой аппарат? — она поковырялась в остром рыжем ухе. — Теперь понятно, почему ты такой дурак — места под мозги почти не осталось.
— А у тебя их и не было, поэтому уши так легко выросли.
— Ты!
Директор Сюэ пожевал губу и вмешался в их перепалку:
— Хвосты уже стали частью Вэйсяо.
— Но это часть МЕНЯ, — не выдержал Жун Цзю.
Вэйсяо виновато прижала уши, и это стало последней каплей. Он знал, что такое лишиться целого куска себя, самой важной части. Как будто пытаешься сделать шаг и падаешь, потому что у тебя ноги нет, а ты все никак не можешь привыкнуть. Так и Жун Цзю — постоянно пытался жить как прежде, но вместо этого снова и снова «падал», не в силах делать привычные вещи. И когда утром только открывал глаза, его тело словно бы чувствовало, что хвосты на своем законном месте, но остатки сна рассеивались вместе со сладостным чувством.
И Жун Цзю привык. Годы и годы спустя.
И ему стало хорошо даже с шестью хвостами. Только с девятью было бы лучше, но вот незадача, Вэйсяо-то и без этой тройки будет плохо.
Он знал, насколько.
— Не будем спешить с выводами. Пусть Цзян Си поглядит, — развел руками Сюэ Чжэнъюн. — Примешь решение позже, ладно?
Почему вечно ему решать?
Жун Цзю покрепче обнял свою булочку Цзюцзю, и дракончик сыто отрыгнул излишки крови ему на рубашку.
* * *
Сюэ Мэн так и не взял в толк, кто же он теперь такой. И ему совсем не хотелось возвращаться на службу после того, как он увидел другую сторону мира, нечеловеческую. В участке снова завалят бумажной работой, а все интересные дела утекут к таким вот, из Отдела. Нет, о прежней работе следовало забыть. Но мысли эти были мелкими перед тем, что творилось у него в голове. Его воспоминания о перерождениях будто хранились в отдельных коробках, и Сюэ Мэн в них заглядывал время от времени. Самая первая, та, которую он прожил рядом с родителями, была самой сладкой и горькой одновременно. Сюэ Мэн перед тем, как окончательно заснуть, открыл эту коробку в памяти и выудил те года, когда его мать была радостной и полной сил, улыбалась и шлепала веером разошедшегося отца, а потом сама же гладила его по голове, прощая. И Сюэ Мэна тоже гладила. А отец частенько подкидывал его в воздух, пока он был совсем маленьким, и катал на шее, а потом учил стрелять из лука и сражаться на мечах, хоть мечи были деревянные, и когда он пропускал удар, то получал плоской стороной по заднице. И папа хохотал, пока Сюэ Мэн бежал плакаться маме. Потом в их семье появился еще один, Мо Жань. Сюэ Мэн не собирался с ним делить своих родителей и приготовился драться за их внимание, но тому больше интересны были завтраки, обеды и ужины. Сюэ Мэн тогда жил просто, понятно и счастливо и каждое утро знал, что его ждет только хорошее. Пока родной дом не заполыхал. Огонь не пугал, а вот чужие люди, которые пытались утащить с горы друзей и близких — они пугали. Но все очень быстро сгорело, только Сюэ Мэна огонь не взял. А вот те люди — забрали. Одну коробку Сюэ Мэн приоткрыл только раз и больше заглядывать в нее не хотел. Тогда в первый раз умерла его мама, и он вслед за ней, но свободы они не получили. И дальше было много-много коробок с воспоминаниями, которые походили на один затяжной страшный сон. Хорошо еще, что в памяти Сюэ Мэн видел воспоминания со стороны, как будто кино смотрел, только пересматривать эти фильмы он не собирался. После всех этих жизней он прожил еще одну, самую длинную — почти три десятка лет — и трудно было сопоставить эти годы и самого себя с тем мальчишкой, которого обожали и баловали родители. Сюэ Мэн теперь знал, что у него есть мать и отец, что они прямо тут, можно в любой момент увидеться, но это знание никак не хотело становиться реальностью. Даже когда он робко вошел в больничную палату, даже тогда он не мог поверить, что все это правда. Девушка на кровати выглядела моложе его самого. Нет, он помнил, что были времена, когда его мама и вовсе была ребенком, после очередного возрождения, но он о тех годах старался не думать. Его мать оказалась куда смелее самого Сюэ Мэна, она ни одной жизни не забыла — знала, что их никак нельзя забывать. И когда Сюэ Мэн подошел к кровати, она сначала посмотрела на него с растерянностью, потом почему-то перевела взгляд на этого Цзян Си и расплакалась, протягивая руки к Сюэ Мэну. Он ее обнял без промедления, и пахла мама точно так же, как в детстве — теплым очагом и лечебными травами. Домом. Тогда Сюэ Мэн и поверил. — Мэн-эр, ты такой взрослый, — сквозь слезы сказала она и еще крепче прижала его к себе. Сюэ Мэн успел позабыть, что за его спиной стоял этот раздражающий Цзян Си. Но тот не был бы таким ублюдком, если бы не сказал: — Сначала я проверю состояние Ван Чуцин, и только потом объятия. Мы не знаем, насколько сильны повреждения ее сущности феникса. Вы же не хотите, чтобы от вспышки эмоций весьма буквально загорелся весь Отдел? Сюэ Чжэнъюн вздохнул, но все же похлопал Сюэ Мэна по плечу. Не выражая никаких эмоций, Цзян Си устроился на краешке койки и схватил мадам Ван за руку. — Хорошо, что ты тоже здесь, А-Си, — с улыбкой сказала мадам Ван. Сюэ Мэн поперхнулся и бросил гневный взгляд на отца. Как только Цзян Си закончил проверку, на кровать опустился Сюэ Чжэнъюн и тут же взял обе руки своей жены в ладони, а сам посмотрел на Цзян Си. — Что скажешь? — с тревогой спросил он. — Никаких необратимых травм. Время и уход позволят восстановить истощенные запасы. Цзян Си поправил рукава пиджака, не глядя на Сюэ Чжэнъюна. — Что ж, оставляю вас. Сюэ Мэн недовольно посмотрел ему вслед. Он никогда не простит, что Цзян Си работал на уродов из Павильона Тяньинь. Да, в конце концов тот раскаялся и ушел… Сюэ Мэн сжал руки в кулаки. Он помнил разговор, который подслушал. Не думал о нем слишком много, потому что его отец — Сюэ Чжэнъюн, это точно. Его первое воспоминание было о том, как отец держал его на руках и что-то восторженно говорил его матери. Так что тот, кто мучил его мать, когда она впервые попала в плен — он уж точно ему никто. И в этот момент Сюэ Мэн сложил два и два. Ведь Цзян Си работал на Павильон Тяньинь! Он наверняка знал того урода. Сюэ Мэн тут же решил обязательно выудить из Цзян Си правду. Понятно, что если тот ублюдок был человеком, то его и в живых нет. Но если жив… Когда Сюэ Мэн найдет его — убьет безо всякого сожаления.* * *
Чу Ваньнин медленно моргнул, и над ним появилось лицо Мо Жаня. — Десять часов в отключке, — сказал тот резко. Чу Ваньнин не ждал поцелуев и слез облегчения, но к такому холодному приему точно не был готов. Он поднялся и сел — вокруг были знакомые стены его собственной комнаты, рядом стоял Мо Жань и хмуро смотрел на него. — Решил, я не заметил, как вы с этой ядовитой гадиной переглядывались? Чу Ваньнин сглотнул. — Только скажи, и я пальцем не трону Хуа Биньаня. Я все сделаю, только попроси. Словами, блядь! Мо Жань выпрямился и скрестил руки на груди. — Пожертвовал собой и рад? Хорошо еще, все закончилось обмороком. Но ты не знал наверняка! — Прости. — Когда ты поймешь? Нет ничего ценнее твоей жизни. Для меня — нет. Мо Жань осекся, будто не сразу осознал, что Чу Ваньнин свою вину признает и вообще раскаивается. — Что? — Прости, — повторил Чу Ваньнин. — Я зря это сделал. Он надеялся, Ши Мэй устроит побег своими силами и тогда ему не придется терять лицо, объясняя, зачем отпустил сумасшедшего, который мучил Мо Жаня, а потом и его самого. Хотя пожалел Чу Ваньнин совсем не Хуа Биньаня. Ему стало жалко Ши Мэя, который думал, что украл то, что ему не положено, и бросил того, о ком должен был заботиться. Поэтому он не атаковал Ши Мэя, напротив, позволил ударить первым. Взгляд василиска ослабил его, и этого времени хватило, чтобы Ши Мэй забрал искалеченного Хуа Биньаня и скрылся. Чу Ваньнин так и не придумал, что сказать в свое оправдание, и Мо Жань махнул рукой. — Ладно. Давай спать. — Я не хочу, — сказал Чу Ваньнин и поставил ноги на пол, собираясь встать. Он и так спал весь день, если верить Мо Жаню. — Зато я хочу. И правда, даже на его загорелой коже виднелись темные круги под глазами. А еще Мо Жань выглядел обиженным, и Чу Ваньнин понятия не имел, что с этим делать. Его ждал разговор с Сюэ Чжэнъюном, ждали накопившиеся дела, воспитанник этот, Жун Цзю и его приемыш, но вместо этого он лег обратно, и Мо Жань, недовольно бормоча что-то, залез к нему под одеяло. Сначала он лежал к нему спиной и так напряженно дышал, что Чу Ваньнин уже готов был снова извиниться, но потом Мо Жань выдохнул, перевернулся и подгреб Чу Ваньнина к себе, все так же молча. Похоже, у них обоих были проблемы с разговорами. Мо Жань совсем скоро задышал медленно и спокойно, а Чу Ваньнин, слушая его мерное дыхание, прикидывал, как бы упомянуть мимоходом, что он снова стал самим собой. Юйхэн — это все еще он, как бы Чу Ваньнина это ни злило. В прошлом он долго и терпеливо вымарывал из памяти постыдные воспоминания, но теперь они снова отчетливо видимы. И оказалось, воспоминания эти не такие уж и грязные, когда есть человек, готовый взглянуть на них вместе с тобой. Восстановление Чу Ваньнина не походило на опыт Мо Жаня, который мучительно проживал свое прошлое заново. Нет, ему показалось, будто дверь в настоящее заперли ядом василиска, но как только Чу Ваньнин сломал замок, ничего особенного не произошло. В один момент он осознавал себя как Юйхэна, который до встречи с Сюэ Чжэнъюном хотел только упокоиться по-настоящему. Но как только преграда в сознании испарилась, Чу Ваньнин сразу стал цельным. Целее, чем был до отравления, в каком-то смысле. Он забыл, с чего начался его путь: чего он хотел, будучи живым, от чего страдал, когда умер. И когда Чу Ваньнин попал в Отдел, он стремился забыть свое прошлое «я» не потому, что Юйхэн был злом, а потому, что был невероятно наивным. Его столько раз проклинали люди, которым он пытался помочь, но стремление спасать, доверчивость и жажда принятия никуда не делись. Чу Ваньнин зажмурился. За все те годы дух его не развеялся, и он не умер окончательно. Как и многие глупцы до него, в итоге Чу Ваньнин отбросил прошлое имя и взял это, в надежде, что и жизнь станет другой. Но в нем самом-то ничего не изменилось. Наивность — его проклятье. Трудно найти двух более разных людей, чем он и Мо Жань, но в этой части они удивительно схожи. Чу Ваньнин лежал и прокручивал в голове прошедшие дни, глядя на все события с новой стороны. Он отметил, что надо бы приструнить братьев Мэй Ханьсюэ и расспросить как следует Сюэ Мэна. А еще должным образом побеседовать с воспитанником и поглядеть на хвосты Вэйсяо. Сон не шел. Немудрено, Чу Ваньнин после воскрешения только и делал, что ел и спал. А еще столкнулся с неожиданной проблемой, которая не стояла перед ним — боги, какая нелепость — даже при первой жизни. Чу Ваньнин приподнял одеяло и посмотрел вниз. Хватало одной бесстыдной мысли или знакомого запаха, чтобы внизу потяжелело, и он понятия не имел, как справляться с постоянным возбуждением. Честно говоря, Чу Ваньнин ворчал по привычке, потому что жизнь была бесконечно лучше смерти. Он лежал, прижимаясь к теплу Мо Жаня, в горле чуть пересохло, но Чу Ваньнин не собирался вставать за водой. Хоть он и ругал себя за наивность, но кто вообще смог бы устоять перед Мо Жанем? Чу Ваньнин приподнялся на локте, рассматривая чужое лицо: когда-то ведь он считал, что Тасянь-Цзюня не исправить. Собирался глотку ему разорвать при малейшем подозрении. Почувствовав его взгляд, Мо Жань наморщил нос и повозился, натягивая на себя одеяло, а потом резко открыл глаза. — Ваньнин, — с легкой хрипотцой спросил он. — Что такое? Кошмары? Сонливость уступила место тревоге, и Мо Жань приподнялся на локте. — Случилось что? Чу Ваньнин не ответил. Он никак не мог взять в толк, почему голос Мо Жаня такой мягкий, будто Чу Ваньнин и не разозлил его совсем недавно. Не на шутку встревоженный молчанием, Мо Жань погладил его по плечу. — Ваньнин, расскажи, ладно? Или ты будешь молчать, пока я не скажу: «Юйхэн»? — Не зови меня так больше, — тут же отреагировал Чу Ваньнин. — Что?.. — Не думай, что я забыл, как ты заигрывал со мной. Животное. Мо Жань резко сел на кровати, и глаза его загорелись. — Ты вспомнил? Чу Ваньнин скрестил руки на груди. — Брось, разве можно ревновать к самому себе? — со смехом сказал Мо Жань. — Я, когда потерял память, тоже мигом в тебя влюбился по новой. — Что еще значит «тоже влюбился по новой»? — по привычке начал защищаться Чу Ваньнин, но осекся. Мо Жань сидел рядом, в его постели, вот прямо сейчас. Он только его. И незачем прятаться. — Мне и одного раза хватило, — неразборчиво произнес Чу Ваньнин, не вполне уверенный, что вообще стоило что-то говорить. Мо Жань приподнял брови и перестал улыбаться. — Слушай, мне показалось, или ты имел в виду, что влю… Ай! От крепкого удара Мо Жань с грохотом свалился с кровати. — Чу Ваньнин, не думай, что я против таких практик, — сказал он со смехом, лежа на полу. — И у тебя просто потрясающие ноги, я готов их целовать, что уж говорить о пинках, но это уже традиция. Тебе нравится меня бить? Он улегся на ковре, устроив подбородок на кулаке. Чу Ваньнин наклонился так, чтобы посмотреть на него сверху вниз — Так и будешь лежать? — Ты меня сюда отправил, — ответил Мо Жань. — Возвращайся, — холодно сказал Чу Ваньнин. — Неа, — помотал головой Мо Жань. — Скажи вслух, тогда вернусь. — Не скажу! — рявкнул Чу Ваньнин и отвернулся, укрывшись одеялом до самого носа. — Спи на полу, — пробормотал он. Не то чтобы Чу Ваньнин не хотел, но язык онемел, стоило подумать о том, чтобы вот так, глядя в глаза, в здравом рассудке сказать: «Да, знаешь, я тебя вообще-то давно люблю». Разве Мо Жань сам не понял? — Извини, — Мо Жань вздохнул и поднялся с пола. — Я больше не буду дразниться. Он лег и обнял со спины, и так было легче. Он и правда не заставлял. — Я тебя люблю, — сказал Чу Ваньнин. Объятия стали крепче, и Мо Жань напрягся, словно собирался трясти его, целовать и нести всякую чепуху. Но тут же расслабился и провел кончиками пальцев по щеке Чу Ваньнина, захватывая прядь волос. Потом прижался губами к его уху и прошептал: — Я тебя тоже люблю, Чу Ваньнин.
