Последняя мера

У Алвы были по-юношески тонкие запястья с выступающими косточками. Ричард смотрел и не мог поверить, что в этих руках может скрываться так много яростной, необузданной силы. Однако он сам становился свидетелем тому, насколько эта хрупкость обманчива, и не раз. Алва улыбнулся ему на редкость приветливо, и Ричард отметил, что его эр стал будто бы моложе. Красота Алвы теперь не казалась ослепительной, скорее ломкой и одновременно еще не расцветшей. Отвести глаза все равно не получалось. Лезвие кинжала ярко блеснуло в закатном солнце. Ричард зажмурился: Алва нарочно пускал ему в лицо солнечных зайчиков и звонко, серебристо смеялся. От выступивших слез перед глазами все расплывалось. А потом Ричард увидел кровь, до того ясно и четко, что его немного замутило. Кровь была повсюду — на впалых щеках Алвы, на манжетах белоснежной рубашки, на столе. Кровь темнела на кинжале, кровь стекала по запястьям. Серебристый смех звенел в ушах; Ричард понимал, что не успеет спасти Алву, крови уже слишком много. Она текла по полу алым потоком. Сердце заколотилось так, что едва не пробило ребра — и Ричард распахнул глаза. За окном занималось раннее свежее утро. Ричард проснулся разбитым. Он любил поспать подольше, и ничто не могло изменить эту непреложную истину. Да и увиденный сон бодрости не добавлял: окровавленные ладони Алвы до сих пор стояли перед внутренним взором. Что еще более неприятно, Ричард ощутил привычную утреннюю тяжесть в паху, и образы из сна нисколько этому не мешали. Скорее наоборот, распаляли сильнее. Ричард и без того неизменно чувствовал себя испорченным всякий раз, когда торопливо и стыдливо прикасался к себе, утоляя похоть. Сегодня, запуская руку под одеяло, он чувствовал себя полным мерзавцем. Интересно, что за способ нашел Алва, чтобы не резаться? Как помогал себе? В голову ничего не приходило, все мысли занял собой Алва из сна, юный, хрупкий и, очевидно, умирающий. От отвращения к себе передернуло — особенно от того, как стремительно твердела плоть из-за этих жутких фантазий. Алву из сна хотелось спасти. Алву, что наверняка уже проснулся, хотелось… Мысль предательски сбилась. Быстро и ритмично двигая рукой, Ричард вспомнил вчерашний вечер, холод стали, порезы, что до сих пор саднили, произнесенное шепотом: «Тише». Ему было так спокойно, так легко, и Алва… Алва был таким красивым, почти по-женски. Особенным. На самой грани Ричард воскресил в своих фантазиях то, как заботливо Алва перевязал его рану, теперь уже поджившую — и с этой мыслью излился себе в ладонь. Пытаясь выровнять дыхание, он некстати вспомнил, что яд — тот, из-за которого началось это новое безумие — по-прежнему покоится в ящике бюро. Хотелось не думать о нем, похоронить кольцо среди бумаг навсегда, но Ричард знал: ничего не выйдет. Он подвел эра Августа, поставил свое удовольствие выше общего дела, и с каждым прожитым мигом все отчетливее понимал, что не знает, как исправить сделанное. Вернее сказать, несделанное. Поговорить с Алвой откровенно? Но что, если это превратит его в еще более опасного человека? Проявленное к Ричарду добросердечие вовсе не означало, что той же милости удостоятся другие. Попытаться угрожать кардиналу? Ричард истерически рассмеялся. Да он умрет прежде, чем откроет рот! Умирать до стыдного не хотелось, хотя после пережитого позора, после того, что он позволил с собой сотворить, следовало бы захотеть. Убить Алву и выжить самому было постыдным. Ричарду казалось, будто он стремительно теряет рассудок, и остановить это можно было лишь одним способом — расцарапав себя до крови. Однако Алва запретил причинять самому себе боль. Ричард осознал, что хрипло воет в подушку, весь перепачканный в семени и вспотевший. Если бы только можно было исчезнуть, никого этим не подведя! Резкий стук в дверь испугал до тревожно замершего сердца. — Соберано ждет вас на тренировку, — донеслось громкое. — Он крайне просил вас не опаздывать слишком сильно. Тренировка! Ричард не ожидал, что Алва вдруг снова вспомнит об этом. Очевидно, вчера была лишь временная передышка. — Я сейчас приду! — крикнул Ричард, вскочив с кровати так стремительно, что голова закружилась. Он спешно привел себя в порядок и сбежал вниз, будто за ним гнались. — Опаздываете, юноша, — протянул Алва, едва Ричард ступил на тренировочный двор. Он выглядел спокойным и собранным, ничем не напоминая того, кто вчера водил лезвием по спине Ричарда и говорил пугающе откровенные вещи. Не то чтобы Ричард ждал чего-то особенного, нового, но все-таки такое равнодушие неприятно задело. Возможно, для Алвы случившееся было очередной шуткой и ничего не значащей игрой? Втайне Ричард чувствовал, что дело обстоит именно так, а милосердие и прочее он придумал себе сам. — Прошу прощения, — сухо ответил Ричард и взялся за шпагу. На Алву он старался не смотреть, и это не способствовало мало-мальскому успеху. Монсеньор и прежде играюче уходил от его беззубых атак и обезоруживал в несколько выпадов, но сегодня все валилось из рук. Уколы шпаги, пусть и безопасные, напоминали о вчерашнем, и одно это смущало до безумия. — Да что с вами такое, — недовольно процедил Алва, явно рассерженный очередной слишком быстрой победой. — Сколько же вам нужно спать, чтобы высыпаться? «Неужели не знаете, что со мной?» — чуть было не выкрикнул Ричард. В ухмылке Алвы, в его равнодушных синих глазах ему мерещился пошлый намек на то, что происходило прошлым вечером. Это сводило с ума — как и осознание, что он придет к Алве снова, когда жажда боли станет невыносимой, и мешанина темных, неправильных чувств рано или поздно уничтожит его. Алва же останется жить, пить, драться, соблазнять женщин… Если только Ричард не наберется мужества и не убьет их обоих. — Мне нездоровится, — выдохнул он, опустив глаза. — Что ж, могли сразу сказать, — отрывисто бросил Алва. — В этом случае я не тратил бы на вас свое время. Можете быть свободны. Униженный и раздавленный, Ричард скрылся в особняке. Он просидел в библиотеке до темноты, не запомнив ни строчки из прочитанных фолиантов.

***

Вечером принесли записку от эра Августа. Некоторое время Ричард тупо смотрел на нее, не решаясь развернуть. Это было неизбежно, но искушение сделать вид, будто ничего не получал, становилось все более огромным. Вечно прятаться в особняке, никогда не выходить на улицу, ни с кем не заговаривать… Встряхнув головой, чтобы прогнать безумные жалкие идеи, Ричард взял записку в руки. Разумеется, эр Август не доверил бумаге ничего опасного и важного. Он лишь справлялся о самочувствии Ричарда и просил навестить, как только тот ощутит себя здоровее. Следовало ответить, и короткие почтительные строки, в которых Ричард обещал посетить старого друга в самом скором времени, заняли непомерно долго. Передав послание, Ричард почувствовал странную пустоту. Выбора не оставалось, жизни слишком многих людей стояли на кону, и общее дело — ничто по сравнению с кратким мигом счастья и покоя. Если помнить о том, каким злым и равнодушным бывает Алва и как мало для него значат чьи бы то ни было чувства, все выйдет куда проще. Главное — забыть о том, каким в высшем смысле Человеком Чести он может быть. Однако это случится не сегодня. Пусть отсрочка казалась трусостью, пусть! На самом деле решение было вполне обдуманным: рука еще болела, и рисковать не следовало, ведь второго шанса не будет. От мысли, что придется надеть кольцо, принадлежащее другой семье, и сделать… сделать должное, перед глазами темнело, а внутри оживал знакомый зуд: порежь, расцарапай, тогда мрак рассеется. Ричард не поддался и не пошел за помощью. Нужно было перетерпеть, осталось совсем недолго. Этой ночью Ричард не мог уснуть. Он ворочался, боролся с неудобной подушкой и чересчур душным одеялом, а когда задремал, то снова увидел Алву, но не целиком, а яркими вспышками: темная волна волос, ярко-синие глаза, презрительная и равнодушная улыбка… Руки, что крепко держали. Объятие, что Ричард никак не мог разомкнуть, потому как если разомкнуть их, то рухнешь в темноту и разобьешься. Ричард неизбежно упал — и опять оказался в кабинете Алвы, в роковом вечере, когда тот порезал его. Все было тем же: прохладный стол, знакомый запах южных благовоний, острие кинжала, что скользило вдоль позвоночника. Вот только Алва позволил себе куда больше. Просунув колено Ричарду между ног, он вдруг склонился над ним, и его длинные волосы защекотали плечо. Лезвие коснулось беззащитной щеки, наверняка царапая до крови. Ричард с ужасом ощутил, что возбужден до желания откровенно потереться о стол, на котором был распят. Алва почувствует это, наверняка почувствует, они прижались друг к другу слишком тесно… — Чего вы на самом деле желаете, юноша? — вкрадчиво спросил Алва, и не думая отстраняться. — Только ли боли? — Боли, — солгал Ричард. — Ничего другого. — Действительно? — голос Алвы сочился ядом. — У меня сложилось другое мнение о ваших потребностях. Он крепче вжал Ричарда в стол, не давая пошевелиться. Стон только чудом не сорвался с губ. От жара чужого тела в голове совсем мутилось; Ричард жадно подался навстречу и со смесью стыда и восторга ощутил, что не только он возбужден. О том, что может последовать дальше, у него имелись довольно смутные представления, но сейчас это не имело значения. Хотелось тереться и прижиматься, и чтобы все сомнения растаяли наконец в этой пылкой близости, чтобы не приходилось стоять перед страшным выбором, чтобы просто… просто жить, просто быть рядом, пока, насытившись, не прогонят прочь. И в этот миг Алва издевательски отстранился. — Так чего вы хотите? — повторил он. — Скажите это вслух. Лезвие кинжала уперлось в шею. Медленно сглотнув, Ричард осознал, что не может проговорить ни слова, даже губы размокнуть не получалось. — Скажите, — повторил приказ Алва и сильнее надавил на кинжал. Ричард знал, что его зарежут, и это будет правильно и неизбежно. Это будет тем, что он на самом деле заслужил. Зажмурившись, он приготовился к смерти, но прикосновение ножа вдруг исчезло, равно как и обжигающая близость Алвы. Ричард открыл глаза в Фабиановом дне. Он стоял перед Алвой на коленях, прикасался губами к его перстню — и знал, что этого недостаточно. Ни клятвы, ни всех положенных обычаем жестов не хватит, чтобы доказать свою преданность. По крайне мере, такому, как Ричард Окделл. Сыну предателя, от которого все также ждут подлости. Потребуется другое, кровавое, чтобы связать накрепко, навсегда. Ричард был готов к этому, он понимал неизбежную необходимость, но пальцы все равно дрожали, пока он боролся с колетом и завязками на рубашке. Оставшись в одних штанах, Ричард повернулся к Алве спиной. Звук вынимаемого из ножен кинжала показался громким, как военный оркестр. Все, кто присутствовал на площади, замерли в жадном ожидании. Ричард ненавидел их от первого до последнего, без разбора, ведь они все станут свидетелями его позора. Его преданности. Его клятвы, что навеки останется запечатленной на коже. Всего две буквы — R.A., всего две, но Алва резал медленно, затягивая унижение Ричарда. Он шипел сквозь зубы, и эта боль, стыдная и отвратительная, предательски горячила кровь. Это не было удовольствием, но чем-то близким к нему. Пойти против того, чьи инициалы носишь на плече, не выйдет, и порука тому — пролитая кровь. Ричард проснулся, весь потный и дрожащий. За окном светила желтая луна, и ее тусклого сияния едва хватило, чтобы убедиться: на плече не было инициалов, только ровные отметины кинжала. Сон закончился, а с ним и начертанная на коже предопределенность. Ричард снова был свободен в своем выборе и ненавидел это почти до слез.