(20е декабря 1993г)
Дорогой дневник, привет и все такое, я нервничаю. В смысле, я вообще пишу только в моменты расстройства, в другие дни у меня слов будто и нет — но сейчас вот что-то совсем кипец, опять будто кто кран открутил какой, из которого они так и хлещут.
Завтра опять на правила болт положим, слава, эм, вяленым златоглазкам, что Оборотное похоже на то, что в описании. Я была реально не уверена, можно ли их брать вместо сушеных, но, понадеемся, обойдется. Знала бы заранее, купила бы летом другие — а так без вариантов, приходится реорганизовать наш проект по обучению превращению в мебель и брать оттуда расходники, иначе эта байда никак не успеет настояться. Мадам Помфри, наверное, обрадуется, что мы весь январь обойдемся без стандартных переломов и мальформаций, может, оно и к лучшему — все-таки она последнее время сердилась, что наши художества приходится прикрывать…
Но ведь и от графика отстанем…
Фух, одна ночь… Гарри нудится уже — еще бы, неделю безвылазно в чемодане. Представляю, что бы он сказал, если бы догадался, что это на самом деле месяц почти — я не спешу просвещать, раз сам не сопоставил, боюсь, крышу снимет. Он вообще милаха, отличный пацан, но какой-то наивный немного и категоричный. Вполне может штурмом на запирающие чары пойти, кто их знает, этих гриффиндорцев. И вот пора бы понимать, что карантин — значит карантин, а все равно препирается: мол, я точно не болен. Это же он у себя в отражении не болен — а у нас? Как проверить?
Честно говоря, мы с Мио тоже вовремя не подумали: вспомнили о такой подставе уже вечером, когда за теми свитками с законами в библиотеку сбегали. А Гарри-то? Успел уже и с Уизли поговорить, и с Лонгботтомом, — о нас я вообще молчу… Что делать? Вдруг Гарри нам правда какую бациллу неизвестную притащил, и мы сейчас ка-ак устроим в Хогвартсе смертельную эпидемию? Пришлось мне свой экспериментальный состав пожертвовать
(чувствую, что потеря не первая)… Гермиона, бедолага, умоталась, шутка ли — за полчаса оббегать всех, с кем недавно разговаривала, потравить, самой рискнуть лиловыми пятнами покрыться! А всё, чтобы мадам Помфри экстренно этот самый карантин организовала: и для библиотекаря, и для Луны, которая тоже в библиотеке вместе с Мио оказалась, и для третьего курса Гриффиндора (они до сих пор сидели неподалеку от коридора, в котором столкнулись с Мио — планировали что-то, чтобы поднять квиддичной команде настроение после проигрыша. Аллилуя, что не в гостиной тусили, а не то всю башню подставлять бы пришлось)… Про меня Гермиона медиковедьме не сказала — я так и осталась с Гарри в чемодане сидеть, благо, у меня здесь тушенки и макарон запас знатный. Боюсь, Помфри все-таки что-то подозревает, ведь всех в полусон погрузила, кроме Гермионы — заявила, что ей помощь нужна с «пострадавшими». И вот, вроде бы, по уставу всё, когда есть подозрение на золотянницу — две недели полусонного покоя, чтобы пострадавшие поменьше соприкасались с пока-еще-не-превращенными-ими-в-золото объектами… Но вообще она и Гермиону должна была уложить. Так вот, не стала — видно, неидеально у нас с имитацией. Святая женщина,
не знаю, сколько она еще согласится прикрывать последствия наших выходок… Боже, какие эпитеты изящные Гермиона мне в связном блокноте выписала, когда я смогла руны у Гарри на руке распознать, как часть перемещающего во времени ритуала — не передать! Это ведь значило (ура-ура!), что он из нашего мира, так что карантин
лишним был. С ним впору временные аномалии ловить, но у нас таких артефактов нет.
Гарри мы не сказали о том, что карантин — это уже ненужная предосторожность. Все равно про то, что я зря прогуливаю и других заставляю, удалось только через четыре дня дешифровать, и то, не без чужой помощи. Гарри уже сопел, лапочка, в колдовском лечебном сне, что будить почем зря, раз уж чары спадут по рассчитанному времени. Так в него зелья дважды в день вливаешь — которое питательное и которое наоборот, организм от лишнего чистит, и никаких забот да объяснений. Я, как поняла, что разносчиком заразы не являюсь, на уроки без проблем успевала, сонный Гарри пригляда не требует, так только, зелья варить нужно вовремя, приемы не пропускать во избежание… мм… казусов, чары щекотки еще иногда накладывать — чтобы ворочался сам. Мио, в общем-то, в больничном крыле все то же самое на однокашниках тренировала, но еще и тьму-тьмущую бумажной работы для медиковедьмы переделала, за две недели изоляции-то. Так что да, с меня тортик, и, как же прекрасно, что сдуру спровоцированный карантин закончился, и мне не нужно больше дублировать лекции в связной блокнот.
Но отговорка ничего такая — только она Гарри от бунтарства сейчас и сдерживает. Ах, где тот первый день по пробуждению… Братишка даже не возникал, когда в него полный набор для акклиматизации впихнули. Несмотря на то, что там и смесью душистой дышать, и крупицу земли угольком заесть
(по-моему, кошмар, хорошо, хоть запивать водой). Но, с другой стороны, чем крепче Гарри к «здесь и сейчас» привяжется, тем лучше. Не пытаться же его «обратно» возвращать — это на смерть послать. Куда, спрашивается, если он во времени прыгал, а не между отражениями, и даже в параллели своей умудрился разбиться с большой высоты — в ней ему места больше нет.
Странная, вообще, у него параллель была. Тетя и дядя озлобленные, Гарри неприкаянный — где пропадает хотя бы дядя Сири, если уж не родители?
Или, он такой же безответственный крестный, как и мой собственный?
Еще страннее тот факт, что Гарри — вроде как Избранный. Мамы и папы, получается, он не знает совсем. То-то он первое время все понять не мог половину из моих слов. Думал, раз я с тетей Туни лучше лажу, так может, она мне про маму много рассказывала. Смотреть больно, какое у него выражение лица просящее, как он за каждым воспоминанием тянется — про улыбку спрашивает, про голос, про… да про все, что я готова рассказать. Робко спрашивает — будто я забрать эту память могу у него. Я правда, наверное, могу — если просто не поделюсь. Но вот же, смотрит так, что я говорю и говорю,
хотя мне кажется, что это я угли глотала, и они в горле застряли — прямо раскаленные. Я полтора года молчала, думала, никогда говорить об этом не придется — ан нет, богов смешу.
Глаза? Да, глаза у тебя, Гарри, её. Мои не такие — пусть тоже зеленющие, но разрез другой, да и ресницы темнее, как-то оно совсем по-другому воспринимается. А в остальном, да, Гарри, ты просто вылитый отец. У меня, опять же, только волосы очевидно его, черные-непослушные — но моя годами лелеемая коса до середины бедра явно не чета твоему художественному беспорядку, совпадающему с папиным на все сто. Знаешь, повезло нам всем, на самом деле, что Уизли нашел нас с тобой достаточно похожими, чтобы перепутать — могло и не так быть, приглядывайся он ко мне лучше и заметь, что у нас даже овал лица отличается.
Ты хочешь колдографии? Ну, что-то есть, хотя мама редко соглашалась сделать снимок. Обычных фото чуть больше — вот, смотри, тетя Туни нас в первый день учебы щелкнула. У меня большая группа поддержки была, ведь мне в обычную школу на год раньше, чем Дадли, удалось пойти. Вот есть одно из Пизы — маму не миновало желание сфоткаться на фоне башни. М-м, первый банкет, который они с тетей организовали, мне лет шесть, кажется. О, это очень красивое — Рождество, когда мне было девять, мы отмечали с папой. Мама здесь такая счастливая… И есть еще колдфото со свадьбы дяди Питти — четыре года назад, зато их несколько. Слушай, ну не куксись, пожалуйста… Шоколадную лягушку хочешь? По семейному рецепту — я, конечно, не мама, но прыгучий шоколад у меня получается, сейчас, дай полчасика, чтобы нужное смешать…
О папе, конечно, он тоже спрашивает — и я говорю. О том, что мама — она как что-то стабильное, правильное, весь мир занимающее, а папа… Он все мое детство был праздником, вдруг появляющимся раз в два-три месяца. Он забирал меня на день — иногда дядя Сири тоже был с нами, и они разрешали мне все, что угодно: хоть сладкого сверх всякой меры есть, хоть спать идти после полуночи, хоть в парке развлечений кататься подолгу — по правде, это раз было, потом они сажали меня на мотоцикл перед собой, и никакие парки развлечений больше не могли сравниться с той скоростью и причудливостью виражей, которые предоставлял волшебный транспорт. Я ждала этих дней с нетерпением, и всегда ревела в три ручья, если у папы не складывалось из-за внезапной облавы на преступников или еще чего-то в этом роде. Я рисовала ему открытки яркими красками каждый раз, как мама говорила, что его прокляли, и он лежит в Мунго, и прочувственные письма писала — когда писать научилась.
До того момента, когда услышала непредназначенное для моих ушей ворчание тети, а потом сама сподобилась проверить: пресса иногда публиковала статьи, в которых были папины колдфото под ручку с какими-то ведьмами, как раз в те недели, когда он «был проклят» и не мог со мной встретиться. Я наконец поняла, что мама мне врала о его занятости, по крайней мере, в половине случаев, и что наивно продолжать ждать его появления ну хоть бы на одной школьной ярмарке, или хоть бы на одном выступлении, или перед ответственным экзаменом, или тогда, когда я пыталась перейти в категорию open в танцах…
Расплакалась пуще прежнего, вспомнив, как на десятилетие он подарил мне куклу — ну как так, я же уже тоже была большой девочкой! Мне казалось, мир рухнул — но потом как-то… папа — это папа, и…
Впрочем, всю эту ерунду Гарри знать не обязательно, ведь у них с отцом все будет по-другому. Нечего подкладывать свинью в отношения пока незнакомых людей. Так что я рассказываю про папу-праздник. И вижу, как в глазах Гарри разгорается знакомое ожидание безграничного чуда. Он два дня не мог поверить, что папа скоро его заберет домой. Я писала письма родным, значит, есть кому писать, — казалось бы, что тут нелогичного! Но у Гарри не было близких, потому ему вдвойне тяжело поверить, что теперь будут.
Гарри — сын мечты для папы и идеальный крестник для дяди Сири. Он гриффиндорец, он непоседлив и смел, он прямодушен и искренен, а еще он, похоже, хорош в драке и в квиддиче. Не то, что скучный и непонятный книжный червь вроде меня, так ни разу и не взявший в руки подаренный год назад «Нимбус». Опять же, Гарри говорит, с метлы, скорее всего упал — но нисколько не боится, мечтает летать вновь, а меня вот единственное столкновение с деревом сдерживает теперь от того, чтобы разгонять метлу быстрее, чем велосипед.
Плюс, Гарри чудом нашелся, и он, конечно же, ни в чем не виноват, в отличии от некоторых. Гарри обязаны полюбить с первого взгляда. И я не понимаю, НЕ ПОНИМАЮ, почему же, несмотря на это, нет ответа на последние письма. Неужели, с Небулой что-то случилось, и она потому не прилетает на мой ментальный зов? Я не рискую отправлять подробные сообщения со школьными совами, но за это время и папа мог бы уже прислать новую весть с другой птицей…
А ведь Гарри ждет — и слова о карантине едва удерживают его от опрометчивых поступков. Я же кусаю губы, не в состоянии пока спустить брата с небес на землю тем фактом, что с перепиской происходит что-то непонятное. Завтра последний поход в Хогсмидт перед концом семестра — и, короче, мы идем туда оба, потому что даже у меня силы ждать с моря погоды закончились. Мне нужна связь — значит, у меня будет связь, в конце концов, я должна знать, какой у нас план на каникулы, и куда именно стоит Гарри переправить!
Надеюсь, Гарри меня за выбранную личину не проклянет.
Ох, и, пожалуйста, пусть бы вяленые златоглазки все же подошли…
