Stray

Морфей не вспомнит, когда в последний раз бывал в обличье кота в мире неспящих, и бывал ли вообще. В царстве грёз он был по размеру сопоставим с пантерой. Его роскошная шерсть чернела тьмой в темноте его пещеры, его глаза горели алым, а силы его лап и остроты его клыков было достаточно, чтобы в один прыжок поймать и умертвить хоть птицу, поющую в ветвях деревьев, хоть крысу, прячущуюся в их корнях. Здесь же, сейчас же… Он ловит своё отражение в покрытой каплями дождя и отблесками ночных огней стеклянной витрине: на него грустными темно-синими глазами смотрит изможденный черный кот, скукоженный до размеров домашнего зверька. Мокрая шерсть прилипла к бокам и торчит неаккуратными клочьями, делая его ещё больше похожим на безродного бродягу, мокрый хвост уподобился крысиному. Капли дождя повисли и на его усах, заставляя постоянно дёргать мордочкой и чихать. Голод, холод и усталость, а не сила и могущество, читаются в том, как он перебирает лапами, опустив уши и прижимаясь к земле, как поджимает хвост к своему боку, как дрожит от беспощадных порывов ветра. Родерик Бёрджесс поплатится за его боль и унижение. Морфей будет отомщен. Но пока… Пока все его потребности и желания сужены до размеров тех, что мучают отчаянием домашних зверьков, оставшихся в дождливый день на улице без хозяев: тепло, еда и ласковая рука. – Я не думаю, что закон Волстеда и в самом деле примут, – Хоб, опёршись на барную стойку, выпускает в сторону от прекрасной леди клубок табачного дыма. Как её зовут? Алиса? Элис? Кажется, он выпил слишком эля. А ведь эта леди с прелестными волосами каштанового цвета может стать его новой женой. – Вильсон этого не допустит. Что плохого в том, чтобы после тяжёлого рабочего дня расслабиться в баре под кружку эля с друзьями или в компании прекрасной дамы? – Хоб мягко улыбается, Алиса-Элис коротко смеется (и, боже, какой у неё приятный смех). – Вы и вправду думаете, что меня можно завоевать таким топорным комплиментом? – она делает глоток из своего бокала, изящно обхватив его длинными тонкими пальцами. У неё чуть сладковатые духи с отчетливыми морскими нотками, как отдых на пляже перед закатом. Хоб очарован. – Таким топорным комплиментом и моим природным обаянием, – уточняет он, и прекрасная дама вновь заливисто смеётся. К концу вечера Хоб практически влюблён. Он предлагает вызвать ей такси – он не будет предлагать прекрасной леди, которая может стать его женой, в первую же ночь поехать к нему или к ней. Они выходят в сырость и освещенную фонарями темноту ночной улицы, он тут же сбрасывает с себя серо-голубой пиджак и поднимает над её головой, чтобы защитить от дождя. Алисе-Элис (за весь вечер он так и не придумал, как уточнить её имя и не выглядеть при этом идиотом) приходится прижаться к нему, чтобы воспользоваться этой защитой. Всё так романтично. Даже то, с каким звуком их шаги покрывают мокрый тротуар: ботинки Гэдлинга – чуть глуше, туфли его спутницы – чуть звонче. Он живет несколько сотен лет, а его сердце всё ещё заставляют трепетать звуки ночного дождя, сплетающиеся в причудливый танец с шумом улицы, и тепло тела женщины, в которую он практически влюблён, прижимающегося к его собственному. – Такси! – кричит Хоб, и они, смеясь, бегут к машине, чтобы Алиса-Элис успела сесть в неё до того, как его пиджак окончательно промокнет и не сможет больше спасать её прическу от дождя. Он целует её руку, прежде чем закрыть за ней дверь, и собирается сказать что-нибудь напоследок: договориться о новой встрече, спросить номер телефона или хотя бы запомнить адрес, который она назовет водителю... Но тут откуда-то сбоку раздается печальное: «Мяу!..» Хоб поворачивает голову, чтобы найти источник звука – им оказывается промокший насквозь чёрный кот, пытающийся укрыться от дождя под небольшим деревом. Одним из тех узников тротуара, которым мостовая плитка оставляет лишь небольшой кружок свободной земли. И момент оказывается упущен. Автомобиль увозит его потенциальную будущую жену, и её заливистый смех, и морской запах её духов, и её изящные длинные пальцы, и тепло её тела, не оставив Хобу даже намёка на то, где ему теперь её искать. К тому времени, как Морфей, плутая по лондонским улицам, добирается до бара, в котором встречается с Хобом Гэдлингом каждые сто лет, силы практически покидают его. Достигнув своей цели, он вдруг отчётливо понимает, что она не гарантирует ему спасения. С чего он взял, что Хоб окажется здесь этой ночью? С чего взял, что он захочет подобрать мокрого бродячего кота? Морфей даже не знает, как Гэдлинг относится к котам. Может, он их терпеть не может. Может, у него на них аллергия. В конце концов, он не гнушался рабством – неизмеримой жестокостью по отношению к представителям собственного вида – так почему бы ему не ответить на вид несчастного уличного кота равнодушием? Короткая радость от того, что он, наконец, добрался, сменяется поглощающим его душу отчаянием. Как нелепо будет, если он погибнет в этом своём воплощении просто потому, что, будучи обессиленным котом, испустит дух от воспаления лёгких. А новый Сон… Он будет справляться со своими обязанностями, наверное. Но он будет совсем другим. Морфею не хочется исчезать из этого мира. И он всё же продолжает неразумно надеяться на что-то, когда вместо того, чтобы спрятаться в чьем-нибудь сыром, вонючем, но, возможно, тёплом подвале, укладывается под деревом на улице. Чтобы было видно входную дверь бара. Чтобы не пропустить Хоба, если он всё же выйдет из этой двери сегодня. Брат Судьба оказывается милостив к нему в этот раз (хотя сам бы он сказал, что не делал ничего кроме выполнения своих обязанностей в Саду Судьбы). Хоб выходит из бара с какой-то девушкой (девушки чаще любят котов, так что это повышает его шансы), и Морфей, свернувшийся у ствола дерева клубком, встает на четыре лапы, отряхивается, чтобы выглядеть перед другом поприличнее, и смотрит, в надежде, что его заметят. Я здесь, увидь меня, старый друг. Не хотелось бы признаваться, но мне сейчас очень нужна твоя помощь. Они не замечают. Они садятся в машину, и Морфею становится страшно. Негоже Бесконечному кричать о помощи смертным, так красноречиво признаваться в ограниченности своего могущества, но негоже еще в большей степени – погибнуть из-за своей гордыни. «Помоги!» – восклицает Морфей на кошачьем языке. И Хоб оборачивается. – Что ты, дружок, – проводив растерянным взглядом уехавшее такси, Хоб подходит к коту, присаживается на корточки, тянет руку в нерешительности: укусит? Нет? Кот смотрит ему в глаза и дает погладить себя по голове – значит, вряд ли родился и вырос на улице. Хоть и смотрит немного странно. Но его можно понять: бедняга на ощупь не теплее ледышки. – Кто ж тебя в такую погоду-то выбросил, – он чешет кота за ухом, и тот начинает едва слышно урчать. Пару мгновений Хоб размышляет: оставить его здесь или забрать с собой – но он же не изверг, в конце концов. – Ну да ладно, поехали тогда ко мне. Не на такую компанию я рассчитывал, если честно, – он вздыхает, и его вздох тонет в воздухе, не имея никаких шансов добраться до увёзшего его спутницу вдаль автомобиля, – но и на том спасибо. Хоб заворачивает кота в свой пиджак, ловит такси теперь уже для себя, и Морфей в его руках с облегчением засыпает под мерное гудение мотора и стук дождя по оконному стеклу.