Stray

Сны кошек не такие, как сны людей. Они проще, чётче: об охоте, совокуплении, вкусной еде, ласковой руке или всемирном могуществе. Морфей наблюдает за ними со стороны как через толстое стекло. Он скребётся об это стекло лапами, пытается пройти сквозь него, проникнуть в сон любой из десятков кошек в домах, подвалах и на улицах, мимо которых такси везёт их с Хобом к нему домой, но у него ничего не получается. Он потерял слишком много сил. В итоге он перестаёт пытаться – просто смотрит чужие кошачьи сны, пока его изможденное кошачье тело дремлет в руках Хоба. – Вот, держите, сдачи не надо, – Хоб протягивает купюру водителю и вылезает из машины под дождь, прижимая завёрнутого в пиджак кота к груди. Кот просыпается, в пиджаке шебуршится, и Хоб думает: чего гляди, выпрыгнет с перепугу, и где его потом ловить ночью по лужам? Кот, впрочем, оказывается на удивление здравомыслящим, и всё то время, пока Хоб бежит к дому, поднимается на нужный этаж и открывает дверь (ключ пару раз съезжает мимо: пальцы не слушаются из-за алкогольного опьянения и холода), продолжает спокойно сидеть у него на руках. – Чувствуй себя как дома… А, ты уже, – едва Хоб закрывает дверь и включает свет в прихожей, как кот выпрыгивает из его пиджака, мягко приземляется на четыре лапы и отряхивается, хоть это и не делает его шерсть принципиально менее мокрой. Морфей чихает и проходит вглубь квартиры, Хоб следует за ним и включает свет в гостиной: наверное, он был в восторге, когда появилось электричество. Морфею всё ещё холодно, мокро и голодно, озябшие лапы не греет ковёр на холодном полу, и смерть от воспаления лёгких всё ещё может настигнуть его раньше, чем он окрепнет достаточно, чтобы вернуться к себе домой через чужие сны. Но насколько это возможно – он в безопасности, он чувствует это нефизическое тепло, согревающее не тело кота, а саму суть Сна, изнутри. И кошки, которым снилась охота на дикого зверя, что в какой-то момент начинал догонять и задирать их самих, повергая в первозданный ужас, превращаются в могучих тигров, пантер и леопардов. Дети, в чьих снах злые ведьмы хотели обратить их в камень, снова гуляют по загадочным лесам и сказочным замкам. Влюблённые, в своих черно-белых грёзах оставшиеся безнадёжно одинокими, обретают окрашенную всеми цветами радуги надежду. Старики, печально видевшие во снах встречу со старшей сестрой Морфея, возвращаются в годы своей юности. Спите спокойно, люди и звери. – Признаться, когда у меня в последний раз был кот, – Хоб говорит с ним из спальной комнаты, пока снимает с себя мокрую одежду и переодевается в домашние брюки, сорочку и халат тёмно-зеленого цвета, расшитый геральдическими лилиями. Он едва ли может объяснить себе, зачем продолжает так настойчиво разговаривать с котом. Морфей же, свернувшийся в клубок на каком-то антикварном кресле в гостиной, слушает его вполуха, воспринимает как фоновую болтовню, не несущую особого смысла, коей она, впрочем, и является. – Я жил в большом доме. Думаю, у нас было даже более одного кота. В ту пору коты использовались по назначению, то есть для ловли мышей, понимаешь? Заводишь дом – заводишь кота. Заводишь большой дом – заводишь нескольких котов. Мы их и не видели почти: они всё время гуляли где-то по своим делам. И без проблем могли выжить на улице. Переодевшись, Хоб выходит в гостиную и приседает на корточки возле кресла, где зияющей чёрной пропастью свернулся кот. Хорошо, что кресло бежевое, а то на тёмном он бы мог надолго затеряться. – Ты же не из таких, бедняга? – Хоб тянет к нему руку уже без опаски, гладит мокрую шерсть между ушей, чешет за ними, плавно ведёт ладонью вдоль позвоночника. Кот, не поднимая головы и не открывая глаз, начинает едва слышно урчать. Даже несмотря на то, что он насквозь промок, его шёрстка выглядит чистой и ухоженной. На небольших клочках, что уже успели подсохнуть, она красиво переливается, отдаёт благородной синевой. Хоб не может сходу определить, какой этот кот породы, но он, вне всяких сомнений, производит впечатление породистого. – Да… Думаю, тебя заводили, чтобы любить, а не чтобы ты гонялся по подвалам за мышами. Морфей приоткрывает один глаз, только когда Хоб перестаёт его гладить и поднимается, чтобы разжечь огонь в камине. Если бы Хоб мог понаблюдать за тем, как кот наблюдает за тем, как он разжигает огонь – он, проживший в этом мире несколько сотен лет и потому допускающий вероятность существования вещей, выходящих за рамки изведанного, может, и заподозрил бы что-то неладное. Морфей смотрит не так, как это делал бы обычный кот: он не дёргается от резко звучащей кочерги и ярких всполохов пламени, его шерсть не идёт дыбом, когда Хоб встаёт рядом с ним в полный рост, а потрескивание поленьев в огне почти не завладевает его вниманием. Довольный тем, что скоро станет тепло, он просто снова опускает мордочку на лапы и прикрывает глаза. – Ну вот, одно дело сделано, – Хоб прислоняет кочергу к стене и поворачивается к коту: тот лежит ровно в той же позе, что и до этого. – Идём, малыш, – он снова присаживается рядом с котом и пытается аккуратно взять его на руки. – Какого чёрта ты хочешь забрать меня от мягкой постели и источника тепла, недосмертный?! – говорит Морфей, но Хоб слышит только недовольное: – Муррр-мяу! – Извини-извини. Но нам же надо тебя как-то, не знаю, подсушить? И накормить. И я предупреждал, что не очень хорош в обращении с такими фифами, как ты. Мои коты бегали сами по себе и ловили мышей, помнишь? Морфей всё-таки идёт к Хобу на руки (срабатывает аргумент «накормить»), залезает ему передними лапами на плечо, а задними с выпущенными когтями пытается уцепиться за скользкую ткань его халата. – Хороший халат вообще-то. Будет весь в затяжках, – ворчит Хоб и подставляет свою руку под задние лапы кота в качестве опоры. Сидя у него на плече и созерцая его квартиру с высоты человечьего полёта, Морфей начинает понимать, почему этот сюжет так часто встречается в кошачьих снах. Он, несмотря на усталость, словно чувствует себя на вершине мира и – что ещё важнее – на вершине человечества. Как будто снова нет никого величественнее и сильнее котов, их власть необъятна и неоспорима, а двуногие – лишь их слуги и средство для развлечения, расходный материал… – Ты напал на меня! Напал! Ты поплатишься за это! – кричит Морфей, а Хоб снова слышит лишь мяуканье, сопровождаемое злобным шипением, когда пытается укутать его в большое пушистое махровое полотенце и хоть как-то им обтереть. – Ой да ладно тебе! – кот вертится как уж в его руках, превращается в сжатый неконтролируемый комок злости, снова выпускает когти и даже умудряется полоснуть ими Хоба по руке: три ровные полоски тут же подкрашиваются алым цветом проступившей крови. – Твою мать, да успокойся! – Хоб всё же умудряется завернуть кота в полотенце, как в кокон, и на время его обезвредить. Кот угрожающе рычит и недовольно зыркает на него тёмно-синими глазами. – Я просто пытаюсь сделать тебя чуть менее мокрым! – Хоб не знает, как обращаться с разбалованными домашними котами, и понимает, что они не знают человеческого языка, но никаких других инструментов у него нет. – А ты меня поцарапал, ни за что ни про что, – он показывает коту свою кровоточащую руку, словно тот способен ощутить раскаяние. – Не надо было так неожиданно нападать. И это – ничто по сравнению с тем, как я на самом деле могу тебя поцарапать, – отвечает Морфей, а Хобу в очередных «мяу-мяу» и впрямь чудятся извиняющиеся интонации. Во всяком случае, кот перестаёт рычать и, возможно, пока что больше не хочет его убить. Когда Хоб и немного подсушенный кот приходят на кухню, последний даже не думает сидеть на полу и послушно дожидаться, когда ему дадут что-нибудь поесть – он запрыгивает прямо на стол и, плавно виляя кончиком распушившегося хвоста, усаживается на пятую точку, не сводя с Хоба взгляда. – Ладно, – Хоб ещё не обработал уже полученные царапины, едва ли ему нужны новые, – ладно. Кто я такой, чтобы указывать тебе твоё место. – Вот именно. – Может, ты раньше жил в семье египтян? Ну или ещё кого-то, считающего кошек божественными созданиями. – Я не божественное создание, Хоб. Я Бесконечный. – Интересно, о чём ты мяукаешь? Наверное, требуешь, чтобы я быстрее дал тебе чего поесть. – Не об этом, но это тоже хорошее направление мыслей. Хоб нарезает небольшими кусками оставшуюся с обеда рыбу, выкладывает её на блюдечко и ставит перед котом. – Не знаю, в твоём ли это вкусе, но ничего другого нет. – Так уж и быть, сойдёт. Кот жрёт так, что аж за ушами трещит – Хоб, немного поумилявшись, оставляет его трапезничать наедине с собой и уходит в гостиную. Он курит трубку и задумчиво смотрит в потрескивающий камин, держа кочергу наготове, чтобы поправить поленья, когда наевшийся Морфей приходит сюда же. Хоб думает об Алисе-Элис. Морфей думает о Родерике Бёрджессе. Хоб думает: «Как найти её?». Морфей думает: «Как убить его так, чтобы его мучения были бесконечными?». А ещё Хоб думает о коте, а Морфей – о Хобе. Эти мысли окрашены гораздо менее ярко, и суть их, по большому счёту, в том, что их встреча была не так уж и плоха. – Пойдёшь на ручки, дружок? – Хоб хлопает себе по коленям. «Дружок? Я тебе не псина», – думает Морфей, запрыгивает на диван и демонстративно укладывается рядом с Хобом. – Понятно, – Хоб негромко смеётся и чешет коту щёку, гладит по подсохшему пушистому боку. Морфей закрывает глаза и позволяет своему телу провалиться в глубокий восстановительный сон без сновидений под собственное негромкое урчание.