Поезд

      Земля теплая, прогретая ласковым золотым солнцем. Темные доски шпал чуть вздрагивают, до боли впиваясь в ребра.       Над головой грохочет многотонный состав. Вагоны, груженные углам едут куда-то на запад, уносясь далеко-далеко от города N, спрятавшегося где-то за горой и бесконечной чередой шахт. Лежать вот так, когда каждый момент может стать последним, если хоть на миллиметр сдвинуть голову страшно до боли в животе, но все равно захватывает дух. А умирать не хочется совсем, особенно в неполных тринадцать лет, когда голос едва-едва сломался, но все ещё звучит высоко, будто у охрипшей от протяжной звонкой песни девушки.       Серёжка лежит, жадно вслушиваясь в стук колес и ещё крепче прижимаясь к шпалам. Дрожат рельсы. Сквозь темноту пробивается свет - поезд уходит. Он ещё не скоро вернётся, а может и не вернётся вовсе.       Мальчик бы тоже хотел уехать, как эта длинная вереница вагонов. Вот только куда и зачем? Ведь он и не знал толком, что где-то есть что-то другое. Серёжка считал, что вся Россия такая, как его родное село, как город N : лежит среди высоких гор с крутыми обрывами, на которые можно бесконечно долго забираться и никогда не достигать вершины, что быстрая холодная река, в которую так приятно упасть в летний зной, течет, наверное, до самого Киева.       Сережа не был нигде, кроме села и города N, не видел и не слышал ни про что другое. Конечно, он знал, что если сесть на поезд, то можно приехать и в манящую загадками Москву, и в совсем далёкий Владивосток. А что это?       Наверное, такие же мелкие неприглядные городишки, пропитанные тяжёлой угольной пылью.       Стихает стук колес. Рельсы больше не вздрагивают, а только оставляют приятное тепло. Над головой вдруг возникает все то же чистое голубое небо. Серёжка лежит, не поднимая головы. Лёгкие нервно втягивают свежий воздух. Когда тысячу раз падаешь под поезд, сердце замирает, как и в первый.       — Эй, ты живой? - топот тяжёлых сапог слышится за спиной. Металлическая подошва стучит об окаменелую землю. Большая рука трясет мальчика и переворачивает его на спину.       Мужчина лет сорока в потертой рабочей куртке треплет мальчика по щеке и вдруг больно хватает за ухо, заставляя подняться.       — Ты что это, паршивец, делаешь? А если бы зашибло? - он крепко отвешивает мальчишке затрещину.       Сережа резко дёргается, пытаясь вырваться.       — Дяденька, вы чего деретесь? - жалобно всхлипнул мальчишка. Он лишь пытается давить на жалость: а вдруг отпустят!       Мужчина перехватил покрепче толстую палку на которую опирался при ходьбе и с силой хлестнул ей Сережку по заднице.       — Ума нет совсем! Под поезд кидаться. Не первый раз тебя вижу тут, ух, отлуплю как - палка попадала криво: то по ногам, то спине, выбивая злые вздохи.       Серёжа попытался вырваться, но от чего-то ничего не вышло.       — Где живёшь? Пойдем, я все твоему батьке расскажу, уж он то тебя выдерет как следует - и снова болезненный шлепок палкой.       Мальчик тихо вскрикивает.       — Дяденька, ну нет у меня батьки, отпустите! - Сережа снова пытается надавить на жалость, но выходит это скверно. Уж слишком он хмурый для человека, которого станут жалеть.       Долговязый, в рваных штанах, будто от них отодрали кусак ткани, перепачканный угольной пылью - он вызывал одну лишь недоверие, страх и ненависть.       Мужчина на мгновение замер. Палка ударила в последний раз, совсем легонько, не причиняя боли.       — А ты чей? С кем живёшь? - вопрос тихий, удивленный. Мальчика оглядел с ног до головы: не такой уж и маленький, не слабенький и не уродец какой-то. Таких обычно родители стараются отдать на учение куда-нибудь в ремесло.       Сережа обиженно надул губы.       — А вам то какое дело ?! - почти со злостью крикнул он, отчаянно выбиваясь, как птица, зацепившаяся за рыболовные снасти.       Палка вновь взлетело в воздух и резко стегнула по бедрам, выбивая злобный, но болезненный вой.       — Я каждый день прохожу здесь и смотрю, чтобы ничего не случилось. А ты - идиот, кидаешься под поезд. А если бы тебя убило?       Мужчина встряхнул мальчишку с огромной силой. Хотелось всыпать этому идиоту так, чтобы он не смел даже приближаться к рельсам, но малый - ребенок чужой, пусть с ним его родня разбирается.       — Если я умру - батьке и тётке легче станет. Только шишь им, а не удовольствие - хихикнул Сережа, но тут же вновь вскрикнул от удара.       Григорьева отец ещё по осени сослал к тётке в город. Не из благих намерений, стоит признаться, он это сделал. Из всех сыновей Сергея от чего-то признали самым худшим: характер у мальчишки несносный, поведение отвратно и не поддается никакому воспитанию, хоть кнутом дери. К сельскому ремеслу приучался тоже плохо: овец терял, стадо не удерживал. Толку от такого помощника в доме не было. Братья и на пашне хороши, и на сеянье, и стадо не теряют, а Сережке лишь бы голубей амбарных считать, да рыбу ловить. Одно время в школу рвался, мол, грамоте ему учиться надо, да отец не пустил. Какой толк в грамоте, ежели ничего руками делать не умеет?       Непутёвый сын - горе в семье, особенно, когда другие сыновья ещё ничего, способные. Вот и собрались, да отправили в город. Тётке на ткацкой фабрике как раз работник нужен был: там бобины перенести, тут ящики.       Родители долго не горевали: одним ртом дома меньше. А Сережа затаил жуткую обиду и на отца, и на мать, и на тётку.       Он сбежал через несколько недель, и потому что было плохо, а скорее из-за личной горькой утраты чего-то родного. Куда идти? Зачем идти? Близилась мёрзлая голодная зима, такая, какая могла быть в тот год близь Уральских шахт.       Так и прожил Серёжка Григорьев всю зиму при железнодорожным депо, зарываясь в теплый отработанный уголь, который вытряхивали кочегары из горячих печей. И без того смуглый, чуть узкий на глаза мальчик впитал в себя столько угля, что стал, кажется, совсем черным, походя на чёртика.       Признаться стоит, Серёжка не беспризорничал и не воровал, а пристроился грузить уголь. Летом вдруг работа перестала быть нужна ежечасной, поэтому и слонялся Григорьев по городу.       — Знакомое у тебя лицо, пацан. Ты часом не со станции? - мужчина вгляделся в черные глаза мальчика.       Сережа замер от неожиданности, решив, что лучше не дергаться, пока в живот не воткнулось шило. Он только тихо кивнул.       — Я - Афанасий Иванович, на заводе механик. А тебя, малец, как звать? - мужчина совсем ласково тряхнул мальчика за плечо.       — Сережа Григорьев. Я на станции... - он замялся. Ожидал чего угодно: новых крепких ударов, пощёчин, криков, но не вопроса.       — А знаешь что, Сергей Григорьев, пойдешь к нам на завод? Ты парень шустрый, нам такие нужны, а то под поезда кидаешься. У нас поездов много, научишься сам собирать - Афанасий Иванович кивнул в сторону города и описаясь на палку пошел, прихрамывая на правую ногу.       Мальчик замер, смотря в спину уходящему мужчине, которого он знал всего несколько мгновений, и пошел следом.       Сердце ждало перемен.