эпидемия птичьего гриппа

Вначале был Путь. И Путь есть Единый. Не только путь Лейтенанта. Допустим, этот наш профессор. Он-то как: исполняет молча, без шороха, хотя обтянутые латексом пальцы и трясутся. Как-то не распыляешься, когда не ждёшь оценки от горстки безвольных потрёпанных солдатиков. До того ли? Проф, там, идеалист, хуй пойми… альтруист маленько, зато перфекционист основательно: пока не оттопырит вот прям на «о’кей» без сучка, зависнет на повторе, отшлифовывая и задоринку. Обсессия — компульсия. Типа пластинки зациклившейся, только с ходящим в руках скальпелем. Не удовольствия для, но и никаких нравственных дилемм. Едва лишь за время их тесного, аки в дёсны, аж с восьмидесятого, сотрудничества Проф увеличил разгон развития милесов до потолковых показателей. Партия, на крайнем критическом, была тогда... Аж вспоминать стрёмно. Если вкратце, то старик метался в тот период как под опиатами. Прояснилась ещё пара вещей: ускоряешь рост пробирочных — будь добр, разгребай мутации и кипу бумаг, извинений, типа, но официальных… А ещё: пограничным значением для среднестатистического милеса будет так, навскидку, от пятидесяти до ста миллиампер. Ну, всё как у людей. Проф не в курсах про эти ваши «грани воображения». Вот нужно измерить выносливость подопытного в цифрах? Пару недель. Волшебная «Тридцать четвёртая», загадочная и немного зловещая. И только хуй будет знать, что старик там пытается вычислить, вынимая уже отказавшую печёнку, любовно и бережно. Тормознувший ужас в глазах рядового бойца — современный вид искусства. И творец. Безусловный. Всем рискующий и почти-почти вписывающийся в свод законов, продиктованный Единым. Лейтенант знал это хорошо: он молился своему Богу четыре раза в сутки, пять – по желанию. Именно Единый нашпиговал Профа нехилой одарённостью, перешедшей в мастеровитость, расщедрился на пуленепробиваемую целеустремлённость, чтоб наверняка. Не всё же наводняющим землю жить в мире, покое и согласии, райт? Такой пиздой может быть только бог вражеский, тот который смиренья, слабости и чего там ещё, для уравновешивания никчёмности. Хотите поклоняйтесь, хотите – нет, я – любовь. Наш же Единый — он всеведущ и всемогущ, ещё и не горд (но бдителен). Потому и породил Профессора, подобного себе. Ну, а он – мужик реально мировой. Единый изначально ведь аналогично лепил мир методом «хули сюда ещё бы прицепить». Ты вообще животину на других континентах видал? Придёт время и подобие его, совершеннейший представитель человечества, достигнет «правильных» мутаций сквозь ошибки, с обретением опыта. Не бывает так, чтобы волки сыты, овцы целы. Только если на разных полюсах. Идеал (задумка) старика где-то проглядывается, только бы подступиться правильно. Нихрена не мало ему уже. Раттусы в халатах белых шепчутся, мол, сам дед Гойи проспонсировал обмылок тот несчастный, не кончивший ещё учёбу, добро дал. Класс! В ебеня понеслись от молока не просохшие, но с деньгой и одобрением. После подъехало и официознейшее право с болевым порогом объектов поработать. С сомнением, конечно, но надеждой. Не знали ещё тогда, как оболочка миелиновая для клеток нервных важна. И тут молодцом Проф оказался, десять баллов, можешь хоть селиться на нижних этажах! Десяток лет Проф не прост отработал, а действительно этим жил. Но биолог же он, в конце концов, или кто там? И до регенерации добрался, падла, начав с безобидного и поломав первому такому подопытному позвоночник. Очень расстроился, конечно, прочухав, что ничем от человеческой-то и не отличается. Как бы это ещё в цифрах обрисовать… О взлётах и падениях: а порой даже у человечища бывают дни скверные, и тогда белые Раттусы долго подготавливает операционную, а Проф, не озадачивающийся стерильностью своего халата, сшивает, например, между собой парочку удачливых пацанят. Борьба со стрессом, хули. Результат был: немало милесов, лишившихся только ног или только рук, выкарабкивалось. Собственно выходило, что милес, потерявший и руки, и ноги одновременно, тоже вполне себе жилец. А экономно! Прыгай в коляску, касочку и винтовочку хва… А, ну да… Ну да. Без головы хоть можно? Очень скоро ответ Лейтенант нашёл: нет, без головы, как-то не получится. А везёт поучаствовать в весёлых экспериментах абсолютно разным классам! Лотерею вышибают подавляющим числом углеродники ЦэЭрки — рядовые. Светлые силикатные ЭсЭски — сержантики, — коим, вообще-то, и Лейтенант выращивался, — те пореже, но чем чёрт не шутит. А металлики ЭмОшки — офицеришки младшие, чаще попадают в плен, чем на институтский столик, они ребята интересные и с головой. Но бывает. Все бывают. Все, мимо естесственнорождённых — наших старших офицеров. Настоящих, думающих, болящих и болеющих. Ну и Базальтовых, базара нет. Но эти вообще почти как легенда. Нда… У Профа иногда проскальзывало как что-то, на мечту похожее, но самому видать таких, новый уровень, не приходилось. Так, знаешь, чтобы на столе и под твоим присмотром. А на поле боя вылезать как-то… Зато у Профа есть идея, и путь должен быть свой. Лейтенант это уважает. Да, даже после той херни столетней давности с этим… Как его? Стимулом этим. Чудно, как электричество способно преобразовывать условные рефлексы. Аверсивным, во! Ну гул в ушах постоит недельку-вторую. Да подумаешь, пару отметин останется, а. На теле этом и так чего только нету. Заживёт всё, да и тебе же не на разворот патриотических плакатов позировать. В голове «чего только» похожее: ведь вырисовывалось вроде бы «нормальное», а на деле такое страшно уже. Объяснить сложно. Типа, «допустим», представлял вполне себе эту жизнь человеческую. Вот так: я – не милес, ну просто представь, не милес, ага, а ты не из числа ёбнутых помешанных учёных. Что бы это была за жизнь без секретов? Что, если бы я мог рассказать тебе то, правда о чём думаю. Даже вот это. Ты ж мне вроде как… Ну, как отец. Это спустя почти год после обнаружения, счастливейший случай, Проф вообще заговорил в его присутствии. Хотя к тому времени с секретами и сдвигами старика был знаком наглядно. Показатель неплохой: чем больше люди пиздят, тем выше степень их привязанности. Так вот и Проф делиться начал задумками некими, пояснять предыдущие, добавлять совсем уж доверительно: «сейчас бы сделал по-другому». Даже чем-то вроде истории Государства делится. С заглавной, хотя в таком слове все буквы должны быть подобными. И звучать криком. Как не быть гордым местом, где родился? Древнейшие могущественнейшие царства, история великая, аж с начала сотворения, своя старейшая единственно правдивая Книга человечества. А современность: территории, растащенные окружавшими их недостойными шакалами. Один Единый у них остался. И Проф, делая стяжки, бормочет: «войны ведут не только сражаясь». Зачем-то всё ещё делающий вид, что подопечный, тогда ещё совсем не лейтенант, не втыкает. Будто бы Проф не догадывается о его способности размышлять чуть более свободно, нежели оно пишется в отчётах. Будто все эти тесты Маузера отражали его реальный эмпатичесий уровень. У игры не будет быстрого конца, коли ни один не намерен сдаваться. До полных шестнадцати физических Лейтенант был под полным попечительством главного учёного Института, так что, считай, успел пожить. Немного что-то понял. А потом всё это, пальцы загибай: дело военное, языки для девственно чистых мозгов, урождённых полиглотами, скудненький курс географии, курс истории, а по совместительству уроки патриотизма. Что ещё: ну, основы рукопашки, тисканье оружия. К тому времени он поднакопил в башке достаточно и от почившей мамки, и от незатыкающихся Раттусов, чтобы воспринимать всю вступительную мишуру как альтернативу информации. География, вот, понравилась. А так в своей группе самым мелким ведь ходил, худосочным, как уже обглоданная косточка, давалось всё физическое ему нелегко. Только в отличие от сокурсников, свежих и ещё пустых, был лично знаком с Профом, так что кое-что про упорство, да знал. Под давлением шила в жопе и Кимбер в руках дымился, и руки чужие заламывались с хрустом. К восемнадцати, в порядке исключения, по просьбе Инструктора, очередного человека на его пути, кинули врождённого ЭсЭсника к классу ЭмОшек. Повышение, вроде, а доучиваться пришлось ещё полтора года. Проф был не против, вернее, даже руку приложил. Приложил, да на затылок ему, Лейтенанту. Чтоб он, видать, после старику с заглотом. Мало кто Профа понял. Лейтенант и сам не. Ведь в голове держал постоянно! Знал, сука, что где-то там ещё запрятана та херова свобода, что ещё маманя показать хотела. Сеансов у Профа никто не отменял. Пройди парочку и благополучно о той самой маме забудешь. Но не Лейтенант. Не так просто. "Буду соблюдать Конституцию и законы Экзекура, тыры-пыры, защищать от врагов внутренних и внешних…". Многое гав-гав скрыто и между строк. Ебёт рядовой милес, что ли, какая чудовищная движущая сила контролирует человечишек? Своих, чужих… Какая разница? Но и с этим-то тебе предстоит разобраться после первого же дислоцирования. А там ебать закрутилось… Был готов, что где-то создан снаряд, который кончит его. Был. И тем не менее. В свой первый день на Земле, в мире, Лейтенант потерялся, не нашёлся. Представлял не так. Вот он ты за теми самыми стенами Института. Вот переходишь границы, кроша черепа врагов со своей толпой бездушных ублюдин. Все отпрыски дьявола вольны ходить по земле. А что настоящего? Ни аппендикса, ни зубов мудрости, ни потенции. Вот они запахи: насыщены и отвратительны. Звуки пронзительны, ― шорохи и стрёкот насекомых, взрывы и человеческий вой. А приложи к земле бошку ― едва различимый ропот земли. Земли, умоляющей дать ей ещё. Интересно, что по другую её сторону? Как обратная сторона луны, словно зрачок Единого. Мир был несомненно хорош, потому, наверное, и хотелось его повредить. Вскрыть этот струп, доползти до глубин, понять все внутренности, секреты. Заразить и оставить догнивать. Откинувшись в первый же день по могилам с сослуживцами Лейтенант, видевший лишь пределы завода, охуел. Только репелленты тогда помогли знатно. Даже не в плане отхвата всякого от мутировавших комаров и трупных мух, а не слышать этого царапающего нервы визга у ушей. В двадцать, спустя полгода, не выхуел — проблемы с провизией тогда подкрались ощутимые. Продолжать жрать худых собак, конечно, привыкнуть можно, да даже к пайку на троих. Вы голода и слабости, по сути, не чувствуете, но, давайте, один рывочек, одна победа, за всех наших, и станет полегче. Рывок был. А всё так же обалдело глядел на болото, где увяз вражеский танк, только башня и торчала. Тяжёлые капли, поднимающие над поверхностью хрупкие пузыри, вместе с тем оживляли леса. Вражеские солдаты с попыткой выбраться, тонущие в этой вязкой субстанции. Те же капли отстукивали по палаткам в неритмичной мелодии всю ночь. А Лейтенанту завтра снова подчинёнными милесами командовать надо, то всё куда-то их вести, то вновь отступать. Было поганое и неправильное. На солнышке перегрелся? В чём? Да хотя б в том, что в познании этого, в безудержном поглощении и анализе Лейтенант заставал только себя самого. Остальные, даже новички, смотрели на мир видевшими всё глазами, зомбированные. Но он не купится. Нет. Происходящее — лишь часть, которую ему мог предложить этот мир. В котором была возможность даже у такого, как он. Возможность ощущать не только сенсорами, но и чем-то внутри. А каким бы ты ни был здоровым, верным, богоугодным милесом, волной всех глушит одинаково. Попробуй-ка ощутить вот это. Ни один не умер бездушной куклой. Все с чем-то в лице. С попыткой оплакать свою судьбинушку или несуществующую жизнь. И вот те на: сеанс у Профа. Раз в полгода. Звук отличный. Всё нормально. Смерти? Благородство, блять… Красота! Те, кто умирали, были воинами хуёвейшими. Никчемны настолько, что позволили в себя попасть. А мёртвые не стоят ничего, потерять их — только скинуть балласт. Это я так думаю? Находясь в шеренге своих клонов, я так же ничего не чувствую? Приказывая резать глотки пленным, обшаривать дома, не указывая, что искать, жечь поселения до последнего кирпича, да чтобы металл поплавился, взрывать туннели. Неа. Ничего. Скучно, разве что, бросок за броском. Но в порядке, пока осыпающийся хребет топчешь не один? Порой вспоминает, как впервые убил не руками лиц третьих. От интереса опустился, кровь пальцами загрёб, а запах стоял тогда сладковатый. Смертей повидал — тьма. Да даже до всего этого, в лабе. А тут от его рук умер живой человек. Настоящий. В чём различие? Мертвец же должен лишиться души или что-то вроде? Или её не было ни у одного из них? Высшие офицеры, люди, часто спорят о чужих богах, законах, семьях, высоком, в общем. О мирах, о которых таким как Лейтенант знать запрещает Конституция. А иногда жуть берёт как хочется. И тогда Лейтенант с нажимом представляет их сам. С режимом потягайся. Чем он отличается от высших офицеров? Сложнопроизносимым кодом вместо имени? От бублика дырка. А Бог ведь у них общий. Слишком долго топчет землю, чтобы сомневаться. Хотя в его истории исключений порядочно, как и в истории мира для него пробелов — успевай пережёвывать. И вот он снова на той грани, готовой наградить его этим словом на Эс. Девять миллиметров в голову, оказывается, не всегда смертельно. Но это если ствол не повредить. Тебе крупно повезло. Опять встречает любимый родитель, сначала хорошенько латает, а потом уже укутывает в объятия электричества. Каску, разумеется, выдают новую. Хотя как новую: с головы мертвеца. Брезгливости нет, скуки не чувствует, как и усталости. Вообще. Уныло чешет с отрядом до очередного поселения. В какой-то степени, гражданские вражеских стран их ждут и любят. Пустышки ведь просто убивают, просто сжигают и взрывают. Не насилуют, не уродуют, не грябят — им ничего не надо. За это им благодарны. Благодарны за спасение. За правду. Какое-то время не чувствует даже интереса, когда смотрит на остывающую койку одного подчинённого милеса. Шум поднимать не стоит: верха постоянно того срывают среди ночи. Похуй. После Профа так пару месяцев держится Лейтенант овощной культурой стабильно. У учёных там какая-то своя техника, схема гипнозов, хуёзов, шифров. Он не разбирается, да и не лезет. На этот раз даже двух месяцев не проскакивает, так отходит. И даже на сцену любовную натыкается. Про еблю давно слыхал, верха об этом частенько трындят, но чтобы вот так видеть. Каждый из них в курсе про эти отвратительные и безнравственные процессы ещё с учебки. Более того, курс шоковой терапии никогда не поднимет его член ни на одну женскую особь в этом мире. Сцена эта уж тем более никакой реакции не вызывает. Да и ему внимания посвящают не более, чем шныряющим по пескам ящерам, вколачивая в ящики с оружием, размазывая кровь головой бойца по их поверхности. А для таких процессов толпой собираться обязательно? Или можно обойтись вдвоём? Хотя тупость полнейшая: кто держать-то будет? Третий. Третий он, как бы, самый важный хрен во всей этой истории. Уже без Профа на сей раз тормозит на стадии, когда внутри пустота иссасывает. Лейтенант уверен, у каждого из них. Милесы никогда не переговариваются: старшаки отдают приказы младшим, младшие честь отдают. Вернее: отдают воинское приветствие. Хотя и так, и так бывает. А ведь в голове-то не у одного него. И у вас должно. Просто не так на поверхности. Хотя бы горечь эта, потому что никогда не прочувствовать того же, что и людям реальным, трахающих новобранцев. Лейтенант убеждён, что каждый из милесов имеет этот голос в голове, так же, как и мир убеждён в обратном. Молчат, ведь опасно. Самопрограммирование при помощи словесных команд. Можно играть в эту игру бесконечно долго — уже высянили, но опять как блоки срывает, Лейтенант сам срывается, спрашивает: — Ты думал, блять, ну знаешь… О том, что наш Единый неправильный? Или, там, что есть внутри земли? В свои двадцать пять, по меркам человеческим, Лейтенант, по сути, уже знает: там бесчисленное множество рек. Кровь, как она есть. Где-то умудряется там нагреться, да до такой степени, что вновь вырывается на поверхность через кратеры. Она подсыхает на склонах корками, как на коже, и точно так же темнеет. — Извините, лейтенант, я не понял вопроса. Ага, да хуй ты угадал. Боец хлюпает кровью и дёргается зажать рот. Не получается: половину тела распидорасило. И почему-то у всех скрываться получается гораздо лучше, чем у Лейтенанта. А может идиотами они не притворяются? В этом сержанте опарыши, а всё держится, себя не выдаёт. А личинки мух это даже хорошо. Они прочищают от гнилья. Правда, всё равно не выживет. — Ты не боишься перерождения после смерти? То есть в то же, кто ты есть сейчас? Их Книга обещает ведь козырное воскрешение после праведной жизни. Чем больше стараешься в этой, чем больше инакомыслящих грохнешь, тем лучше будет в следующей. — Что, если ты не станешь настоящим мальчиком в новой жизни? Этот рядовой подох с распахнутыми в испуге от потрясения глазами. Прокололся. Сам Лейтенант на той же вылазке потерял руку, как в отместку. Первым делом попал к военным штопырям, те смогли разве что подорожник приложить и руку в контейнер со льдом запрятать. Шустро доставили к Профу, вертолётом. Поднялся мужик. Старик тут же его починил. А впечатление было, почему-то, будто откинул назад. — Сегодня ты задумчивый, мальчик, — неожиданно выдал Проф, делая стяжок на новенькой руке. Её же пришлось лишить другого солдата. Родную не довезли, не успели. — Удобно, что вы такие похожие. Удобно. Почти идентичны. — Порядок, Профессор. — Отвечает слегка разъёбанно, сам за собой не следит: анемия и все эти приколюхи. — Работа заебись. — Благодарю, — растянул губы учёный. – Но далеко не все мы похожи. А эта оценка и была первым со стороны Лейтенанта ощутимым проёбом. Ну рука и рука, нехуй было восхищаться. Ну похожи и похожи, чё лишнего пиздеть? В тот раз с Профессором каникулы длились около пары месяцев. Точно уже и не вспомнить, мозги тогда отшибло. Зато обследование прошёл полное. Даже больше, чем нужно. Тело у него, оказывается, лишь исходник. Это то, что можно усовершенствовать. Удобно, когда у тебя так много братьев. Это как бесконечные детали, которые безусловно тебе подойдут. Всех тонкостей не знал, но проще представлять конструктором, где всё взаимозаменяемо. Что ещё способен заменить Проф теперь? Чему научился? Что такое ему нужно потерять, чтобы восстановить было невозможно? Башку, это точно. По иронии, именно она и была столь дорога. Но Проф не зря ел свой хлеб. Трясущимися пальцами творил немыслимое волшебство. Так Проф и говорит. То, что я сделал с тобой, — волшебство. Говорит ли старик о пришитой руке, о пластине в черепе или замене бедренного сустава. Может, про новый желудок, отличный, ещё не испорченный полевой жрачкой. Может, про убийство его матери. Лейтенант видел вещи куда поразительнее. Как-то Проф пересадил сердце. Сначала вытащил у трупака. И пересадил. Нихуёво, ага. Держался милес с юзаным движком, правда, поменьше, однако, пару зим пробегал. Гений Проф. Признаться, когда Лейтенант давным-давно увидал пустышку с шестью руками, то подумал, что так оно и надо. Бывает же. Искусство, широчайшее поле деятельности. Рука двигалась. Рука была относительно покладиста и послушна, желудок исправно молотил. Мозг пух. Отпуск подошёл к концу. Лейтенант снова был вне. И не было у него ничего другого. И этот коллапс в голове происходил опять, с каждым разом всё задерживаясь. А Проф безустанно латал, отсылал обратно. Лейтенаньт входил в число самых взрослых офицеров-милесов, бил рекорды. Мало кто доживал до его лет, мало кого так старательно штопали. Да и не жилец он почти. Будешь ли ты собой, если заменить в этом теле каждый орган? Кем будешь? И что делает тебя тем, кто ты есть? Разве не тело, в котором родился? Его взвод устранял и зачищал, и защищал. Своих недолюдей он был способен посвещать лишь в радости членовредительства. Каждый год ему казалось, что люди на этой планете не бесконечны. Но появлялись новые, будто бы каждый день. А земля выла громче. Ненасытная сука. Она же, недовольная, посылала им ядовитые дожди, заставляя всех рядиться в плащи, которые весили будь здоров, и в которые обычно они заворачивали своих откинувшихся товарищей. Даже трупы не должны остаться врагам. Потери его преследовали, к этому привык. А было и обретение. Теперь Лейтенант знал, не пацан уже, как появляются дети. У него пиздюки тоже появлялись, но эти точно выходили с конвейера и были прикомандированными лбами под сто девяносто. А один из хирургов проболтался, когда он отлёживался с простреленной грудиной, о самом этом сакральном процессе. Это врача даже немного заводило. Хрен знает, можно ли доверять чуваку, твердящему о шарообразности Земли, планеты, но… Теперь Лейтенант знал, как женщины рожают естественных. Больше: они воспроизводят их сами, без помощи техники. Нихуёво. Звучало как выдумка, но так, кажется, и было. Но как выглядят сами женщины представлял смутно. Он знал особей женских. А хирург сказал, что женщины — это самые красивые существа на свете сером. Способные порождать, развязывать войны. С волосами длинными, лицами мягкими и округлым телом. Его мать была женщиной. А может и нет. В анекдоты во языцех верить трудновато. То, чему их учили, воспринимается куда проще. Где-то есть такое большое зло, к которому ближе каждый день. Он видит это. Всё было правдой. Где-то есть такое, скрытое в деталях… И это есть не ты сам? Нет. Зло. И женщины. Очень скоро хирурга устранили из-за доносов на длинный язык. Служебную дисциплину нарушил, нехуй и плакать. Что важно: резко исчезли и те милесы, с кем тот контачил чаще. Так и исчез человек-хирург. Но ещё долго приходил к нему во сне и рассказывал свои небылицы, ковыряя рану в брюхе. Хирург пролезал аж вглубь, разгоняя кишки, а рука пропадала по самое плечо. А Лейтенант видел перед глазами эти рассказы. Этих женщин, эти города. Работу. Детей как чистое незамутнённое сознание. Они ж, блять, в пятьдесят сантиметров и жить способны. Это ж винтовка снайперская в два раза длиньше, а по весу так вообще раза в три тяжелее. А всё равно это были удивительные сны. Иногда вообще бред: якобы работает. Просто в магазине. Он продаёт инструменты и много говорит о них. Хотя больше разбирается в оружии. Или просто сидит и передаёт людям книги (как там это зовётся), не понимая их загадочного шифра. Нет необходимости уметь читать, коли инструкции пользования парашютом предлагаются в картинках. Бред, конечно. Но по ночам он ремонтирует легковые гражданские машины или красит стены домов. По типу тех, что они сжигали. Ну, его подсознание знает не так много профессий, не связанных с войной. Но оно хотя бы есть. И, конечно, у него был там дом. И о, он убил бы тех, кто посмел переступить его стены. Он бы охранял свой дом, как свою винтовку. А важнее не было ничего. В реальности же иногда руки добирались до людских приблуд. Ради чего-то таскал с собой изображение вражеского бога, что было уморительным. Лейтенант иногда смотрел на него, думал: "откуда же вы узнали, как он выглядел?". С ним после Профессора было легче вспоминать достигнутое. А в прошлый раз и так отходил месяцев пять… Вообще, подбирать вещи у убитых врагов было запрещено и наказуемо, но никто из его подчинённых не придавал значения и не ябедничал. Они мало на что обращали внимание. Отсталость умственная, поди. У всех этих. Но был и класс Крутых Припизднутых Опасных. Контр-проф отдел, внутренние каратели. Вот они отличались ото всех. Базальтовый класс. Видал разок. Их сложно было назвать Пустышками, как в простонародье. Эти же и заодно охраняли вышепоставленных, знали чуть больше словесных команд, может даже умели читать и явно получали наслаждение от своей работы. Их любовь к своему делу благоволила, служила продвижением по службе. Какова их история? Да похуй, если по-чесноку. Одно их существование… Этот факт забавный просто взял и в руки вложил Лейтенанту такое чувство… Оно такое... Хотелось, короче, просто слепо верить в него и куда-то двигаться. Может, так второе дыхание просыпается. Тепереже пытался объяснять своим мозгоделам из взвода, мол, материал нужно преодолевать. Сложно, но боролся. — А разница? — Разница: одна даёт, другая дразнится. Споры отставить. — Нормуль сказанул, лейтенант, но я чёт не сильно уверен. — А этот, спустя четыре года борьбы, уже выдаёт Лейтенату отказы. У новоиспечённого осознанного теперь мышление критическое, куда деваться. Вообще-то, этого давненько соображать, к словечкам внеуставным тянуло, только и надо подстегнуть. — Ты падай, когда командир велит, а не пизди. А ещё устав и действующая инструкция. Лови плюс тридцать гранат, пайки и фляги тащить не отдавайте — бессовестный. Лучше у пулемётчика ленты отобрать, тот у них всегда берёт с запасом. Взъерепенился после, взбрыкнул малец, а после повинился. Не повторится, мол, но перекидываться иногда с ним продолжал. Постепенно таких становилось больше. Вот тебе один был, а тут второй уже подвязался. Постепенно Лейтенант вообще стал к ним привыкать, стал над ними работать и не чувствовал себя таким одиноким. Не год, не два, а долго это длилось. Ему было под четыре десятки (счёт уже не вёл — верха считали за него), когда первый же подчинённый более-менее пришёл в себя и выдал ему чё-то там типа осмысленное, о мёртвом и живом. И живчиком сам, блять, был каким! Смерть кусок хапнула, да не загребла. Счастливчик. Вытягивались единицы. Зато становились частью крепкой команды. Смешно, блять, было. Даже на разном уровне самопознания автоматики умудрялись разогревать состязание. Что-то вроде: поперекидываться гранатой, подобрать самую здоровую хрень у убитого врага, но чтобы свои не пальнули. Так ходил один идиот около недели с вражеским оружием, пока Лейтенант не увидал. Им было без особой разницы: понтоваться количеством убитых или отпущенных пленных. Они всё копили какие-то предметы, обсуждали их и их историю, иногда спрашивали у Лейтенанта. Вечно трещали, выдумывали и спрашивали, потому что сами додуматься были не в состоянии чисто физически. Примерение ножей и отличие их формы, этикетки и упаковки продуктов, кассеты и дискеты. Один раз нехарактерная стояла тишина, он пугнулся даже. Пацаны были задумчивы и грустны, смотря из окопа в ночь. Как узнал позже, в тот раз нашли пачку гандонов. Иногда самоволку устраивали любители полазить. Обратно, конечно, приходили, но по фанере прилетало. Смысла не имело особо: боли не чувствовали, зато воздух хорошо вышибало и потруднее после было километры вышагивать. Тело изнемогало так, что в момент тормозило и падало. Остальные несли и тихо ненавидели. Психологический прессинг в его команде работал на ура. Однажды такой вот проёбщик нашёл небольшой допинг. Никто и не вдуплял, чё его так штырит, и откуда же столько энергии, когда они третьи сутки в засаде посиживают. На пятые детишки познакомились со смертью от передоза. Не делайте, чёль, так больше. Другая история: один из подопечных вперёд вылез, лучший путь зная, на «поминалку» ступил. Поминали не только ноги, разворотило знатно. Только глазами и хлопал, боялся, пришлось пустить в лоб пулю. Подопечные взъебнули тогда, своего пришибли, мол, как жеж это так. Отошли быстро. Но сам факт сожаления — был край. Его взвод начинал вызывать подозрения. Лейтенант выстраивал свою жизнь здесь, бдя над своей ебучей кавалькадой, не имея возможности выбраться и вытащить. Некуда было бежать, когда твоё лицо рассказывает всем о тысячах твоих братьев. А даже защитить не смог. И это снова был Проф. Старик его всегда возвращал. И это был бартер. Скорее выбор: либо, либо. Либо едешь и выполняешь, либо я снова забираю всё, чего ты там достиг. А он уж себе цену знал. Цену своим ребятам, которых точно слили бы в утиль, как и всех остальных. И вместе с верными пацанами, и в придачу грузом из раненых со стомами, там, оторванными конечностями, поехал. Поехал, а хули делать? Выбор был очевиден и для Профа. Тот давно его нагнул.