эпидемия птичьего гриппа

Шкурка (фасад и оболочка) без того потрёпана, а тут ещё и вселяться в неё приходится. Как говорят люди Линкольна «приходить в себя». Они ещё тысячу раз пересрутся за то, как же должно — как будет — выглядеть оно по итогу. Вспыльчивые илистые крабы, за чей счёт кормятся нелетающие птицы. Клятый транслятор, Натур, как единственный рабочий канал; чб картинка, где несчастного краба отличишь от окружения лишь по наличию движения; придурковатая манера ведущего, врезавшегося в перепонки. А ведь даже по детству трансляторы получше были… Технологический процесс остановился и развернулся. Зато тимби-и-илдинг. Не о том ли мечтал? Исаак грезит работой, Коналл грезит работой. Все вокруг подрезали пирамиду до «работать», «спать», «жрать» и «трахаться». Где работа — потребность уже физиологическая, а остальное — как пойдет. Метод и правда единственно верный, неустаревающая классика, на которой Линкольн и сам держится с сотворения Кока-колы, бывшей ещё сиропом от мигрени. Пойми одну вещь: их вариант твоей нормы не включает в себя… да вообще нового тебя. А чужое дыхание слышишь за дверью каждую ночь. Пусть даже это и дверь автомобиля. Перестань уже притворяться, я знаю, что дыхание — не необходимость для тебя. Ты только сводишь меня с ума. Очень бы хотелось. Впустишь? Открой её. Голову Линкольн отрывает от поверхности и подслеповато осматривается. Кажется, по пути отрубился, прямо сидя — плевать. Почему никто не разбудил? — Они, значт, всунули нам эти говно-передатчики и думают, что покатит? О чём она говорила с тобой, дед? — Да уж, Айзек… Раз пошло на то, я бы хотела кевларовую пластинку уровня четвёртого. — Коналл неудовлетворённо стучит по грудине, убирая с руля руку, а звук тупой. — Хуй только знает, чем вооружены эти вымеси! Никогда не стоит доверять её фразе «беру всё на себя». Верха всегда на нас экономят. Линкольн прикрыл глаза и вдавил пальцы в виски, будто это способно вернуть мозги к заводским настройкам. День, как считает Оана, пройдёт славно, если дорогу не перебежала чёрная кошка. Каждому своя вера. Как считает он сам, хорошим знамением будет не встретить чередового утопца. Мосты у них в столице, всё-таки, красивые. Горожане к ним уже привыкли. Так, что рано или поздно, часть из них оказываются у берега. — Довольно. Мы работали и с меньшим, — приструняет Линкольн. Молодёжь. Оана младше будет на целых три года. Коналл… Тоже где-то в той стороне шкалы, но не так далеко, как Исаак. Который почти два десятилетия назад только вышел с конвейера, а у них уже была какая-никакая осознанная жизнь. — Я лучше бы обсудил тот великолепный факт, что обратная дорога огибает «Гиганскую пустоту». — А Марк не перестаёт причитать на свои опасения. Исаак зашёлся кашлем, будто в попытке его заглушить. (Будто?) — По вашему маршруту. Изначально по их маршруту дорога лежала через саму Пустоту. Это сэкономило бы топливо и пару драгоценных часов. Из-за бдительности! Марка, словами Вега, приходится идти на риски. — Кто выживет, тот получит время на исправление ошибок, — тихо говорит Оана и, кажется, слышит её только Линкольн. Всё же приходится потрудиться, чтобы не списать это на особенный голос в голове. — О, милый-милый Марк, если бы ты остался у ног своей хозяйки, то и не волновался бы об этой Пустоте. Какой чёрт увязал тебя поехать с нами? — Коналл приспустила тёмные очки и посмотрела на него, приподняв верхнюю губу. Её энергия была сильной и колючей и в нелучшие для Линкольна времена подавляла даже его. — О, Вега, это теперь и твоя хозяйка тоже. И что, так не хочется делиться бумажками со старым другом? – Марк парировал, пытался, но акулой не был. Вероятно, всё-таки возможно хотеть друг друга настолько, чтобы не замечать больше ничего, кроме. Неисправимые и несерьёзные. — Умейте различать койку и работу, старые извращенцы, – хлопнул по приборной панели Исаак. Кажется, он метил собой таким образом каждую из машин. Хотя Линкольн и намечал все эти рамки задолго до, сейчас ему не было до этого дела. — Да о чём ты?! — Возмущается Марк показательно, не особо старательно для заядлого перфекциониста. — Ты не слишком самонадеянный для того, кто не может даже перезарядить, не то что совершать какие-то осмысленные действия с моей вагиной? — А я думал, раньше тебе нравилось. Их отношения заставляют Линкольна ёжиться и испытывать стыд, настолько некомфортно быть свидетелем. Оана так вообще состряпала неприступный вид, будто не слышала. Хотя именно эта самая маска и была её плотной шкурой. Все они здесь были ненастоящими. — Вы заебли уже, — рыкнул Исаак, стукнув теперь по водительскому сиденью Коналл. Она лишь дёрнулась вперёд и громко засмеялась. — Мы даже не добрались до наших невъебенных тачек, а уже… Ладно, похуй. Надеюсь, штат новых «сотрудников» будет не таким пиздлявым. — Прошу, не в каждом предложении, – просит Марк. И это тоже, кажется, вместо Линкольна. Все здесь переняли и распределили не только его обязанности, но и его цитаты. — Честь имею. Оана сзади опустила стекло и высунула лицо. Холодный воздух неприятно распространялся по тесному пространству, но Линкольн не мог раскрыть рта. А эта женщина не была настолько уж эмпатичной натурой, чтобы прочитать это в его скукоженной фигуре. Иногда ему казалось, что именно тяжёлый металлический груз на её лице тянул мимические мышцы, не давая выразить эмоции в полной мере. Он был солидарен. Только пирсинг не носил. — Чем тебя не устраивает кондиционер? — Вот уже жалуется Марк и закидывает на шею один из концов длинного шарфа. Он у них, что называется, парень чуткий. Не в постыдном плане, нет. Без всего этого миндальничества, но вот в палатке спать не станет.       А может просто привыкший выражать своё неудобство… С чего ты решил, Линкольн, что это так постыдно? — Потерпите, и вас встретят ещё более неудобные тачки. Не уверен, что кондей там вообще присутствует. Зато! — интригует Исаак… — Зато?! Мелкий реально заебал просить у неё, шеф. Падеде выучи. Надеюсь, на этот раз это не восточная твоя милипиздрическая хуета. Будет невесело перебирать на этом по пескам. — Нихуя не сечёшь. Ты хоть врубаешь, какая у неё была максималка? В их компании Линкольн, что хочешь делай, а про тяжёлые лета вспоминает. И беспокойство — его капкан, сжимающий порой зубья чуть сильнее, пуская кровь. А особенно, когда не хочется. И если он подумал об этом, то что-то обязательно произойдёт. И чем больше циклится, тем ощутимее разрастётся микровзрыв. Заметно подбираясь, Линкольн молча поднимает заднее окно, закупоривая их внутри, предупреждает быть начеку и не расслабляться. Что многое говорит об их отношениях — готовятся все за несколько секунд. Примерно на среднем ярусе спиральной парковки их и ждали подготовленные машины, пустота, тишина. Пара трупов. Линкольн было выбрался первым, чёрт знает, что нашло, какие невидимые руки потянули, но обстрел по двери из вылетевшей сверху чёрной и тонированной заставил Исаака затянуть его обратно. Такие очереди легко прострелили бы обычную тачку, это верно. На обычных они давно уже не катаются даже в магазин. Исаак, будто что-то ему доказывая, первым выкатился и отстреливался от капота, метя в колёса, Коналл по-ангелхранительски прикрывала его. — Вальдез, двигайся! — Закричала Коналл, оживив и замершего Марка, совершенно не готовому к работе в полях, и Линкольна, прошедшему через такое количество, когда подобная медлительность становилась позорной. Ребята разбредаются, не теряясь и сохраняя какую-то только им известную последовательность, и отстреливаются из-за ждавших их необъятных, как мамина тёплая грудь, бронемашин. Пулями попадали, бывало, по гражданским легковым, те, ожидаемо, взрывались сигнализацией. Звук оглушал, а сам Линкольн только на него и реагировал. Башни и крепости его нестабильности беспощадны. В себя приходит только когда тонированные машины скрываются на передых и чашку кофе, не давая врагам оценить, скольких из них удалось подстрелить. На семейниках и легковушках следы очереди, под дворники заботливой рукой вложены листовки с призывами. Объявления во славу родины. С солдатом одним и тем же. Фон — храмы и здания. Какие-то храмы, какие-то здания. Защищай. Кто должен, тот пойдет. Они идут, но с целями и идеалами совсем далёкими. Окунутся в жерло на пару часов. В идеале, ничего не случится, без утопцев же. Но так у них никогда ещё не выходило. Чистая работа — про офисы и предсказуемых людей, а в их сфере заурядных точно не было. Чья всё-таки душа имела цену? — Ужасная идея, — твёрдо пресекает Оана их подстреленного потенциального товарища, прижимая к его же ране давющую повязку. — Всё равно я уже не поверну назад. Всё-таки, их было больше восьми. — У тебя ещё есть возможность передумать. — Линкольн подошёл к Исааку, но далеко не затем, чтобы прощупывать бронежилет. Хотя, если честно, ответственность за их жизни привела Линкольна в очередной, в полнейший и безобразнейший ужас. — Иногда стыдно быть частью этой семьи, — отбрыкивается Исаак и больно ударяет словом. — Приди уже, наконец, в себя. Видимо, Линкольн должен был придумать что-то такое, чтобы вражеская машина подорвалась на месте, при этом обойдя лишний ущерб. Видимо, чутья недостаточно, а желательно бы уже начать видеть будущее. А достаточно просто стать тем старым Линкольном двадцатишестилетней выдержки, всегда готовым к бою, никогда не отстающим, направляющим и руководящим. Он оставил Исаака, попытался разобрать свою тревожность разглядыванием трупов. Ещё четверо ребят поддержки могло отправиться с ними. Кто-то из них был переводчиком, кто-то медиком, а этот, быть может, был сапёром. Выжил только один. — Тебе повезло. Обычно чёрные умирают первыми. На Исаака говоряще посмотрели все. Даже мёртвые. — Блять, это же классика жанра. Чёрный мужчина, которому хватило ума не попасться на линию огня, усмехнулся и не подарил младшему Айнауди большего внимания. Абрээм, гауптман Айнауди! Ничё серьёзного, всё быстро затянется. Это ничего. Первую помощь каждый из них оказать в состоянии, а Марк, как выяснили ранее, может раскидать парой предложений по-экзекурски. Не верил Линкольн никому, кроме ближних ребят, изначально был против новичков. Для такого задания надо бы вернуть вышедшую часть команды, но они — завяз. А своё слово он держал, и был не в праве вступать на их твёрдую землю. Компания и без него с посягательством справлялась успешно. — А чё, безногий не приехал? Повезло. — Прыскает Исаак, а Линкольн, о чудо, даже не представляет, о ком он говорит. Это непрофессионально. Правило простое: нельзя просто взять и выйти из их дела. Доберутся либо свои же, либо уполномоченные. – Мы не можем так это оставить, – холодно говорит Оана. А Коналл кивает и стреляет Абрээму в голову. Марк, тут же, как выдрессированный стукач, быстренько связался через транслятор с щупальцеобладающей леди Пеликан, отстучал о потерях (четыре из четырёх), смене плана. Меньше людей, зато в тачки поместится больше товара. Марк не был оптимистом, но мелькающая на горизонте сумма не позволила бы повернуть назад даже ему. Она дала добро. Да и сам Линкольн не признался бы вслух, но ему… стало лучше. По крайней мере, этого было достаточно. Как бы ни старался, жить без кошмара подобного сорта не было возможно. Исаак, его порода, взаимно кайфовал. И Линкольн сам, будучи таким, не мог требовать от крови усердной учёбы. Это пришло к нему, от вида любовной и довольной улыбки мальчишки, обращённой машинам. Переступая через трупы. — Типовая утилитарная внедорожная платформа. — Исаак упоённо озвучивал все прелести отвоёванного транспорта, нетерпеливо заглядывая внутрь. — …160 литров. — И не затихал ни на секунду, обходя её, пиная колёса ботинком. — …Гидроусилитель руля. — Сказал, забравшись, наконец, в салон и устраиваясь там, как на самом удобном матрасе. В такие моменты очень похож на Марка своей помешанностью, уводящей в вакуум. Не припизднутый — увлечённый. — И с запретом на вывоз за пределы страны, — напоминает сам Марк. Вальдез — их трезвая — и здоровая — голова. Коналл заглянула в соседний транспорт, такой же, но теперь «её». — Здесь приборка, как у катера, твою-то! И тесно как в жопе. Какой еблан додумался до этого чуда техники? — Она оглядела салон с движком между пассажиром и водителем, изящно приподняв, наверняка, бровь в своей манере. Километровое такое расстояние, да. Как раз для семейных поездочек. А по голосу слышно, что Коналл радовалась, словно девочка. Линкольн хотел бы освободить ребят от ноши, но она будто бы совсем не беспокоила их. — Шеф, ты поедешь со мной? — Коналл приглашающе махнула ему рукой, хотя они давно уже разделились по машинам. — Перетрём косточки. — Так как мы берём все три, ты поедешь одна. Я поеду с Исааком. А тебе, Исаак, стоило выбрать не такой примечательный внедорожник. — Это, вообще-то, не я. Я только предложил. Башка сказала, что мы меняем их у военных. За крышу, типа. Марк всё топтался позади и строчил-чиркал в толстенном блокноте, обутым в твёрдый переплёт. Марк постоянно в него вносит, казалось бы, незначительное, поэтому не забывает ничего. Поэтому знает все затраты, весь путь с полным хронометражем и точно выписывает на каждой страничке колкости для своей возлюбленной. — Будто в первый раз, шеф. Всё будет чётко. — Обезоруживающе улыбнулась Линкольну Коналл. — У нас будет время в лагере, чтобы отдышаться, если приедем раньше. — Вмешался Марк. Как же они все познакомились? Было так давно, что даже подзабыл. Но Линкольн точно не сам нашёл её, как это было с Марком и Оаной. Он не спас её из чьих-то коварных рук, не переманил на выгодную сторону. Никого из них, вообще-то. Но Коналл сама спасла себя и заявилась, топнув ногой. Ну, попросила помочь с трупом разобраться… В общем, поставила на Айнауди и беспрекословно ему доверяла. Даже больше, чем он доверял себе сам. И даже после того, как решил оставить всех, чтобы решить «бредовые» проблемы. Линкольн же ограждал себя от команды так долго, что в конечном итоге не видел в них ничего более рабочей бригады. И был прав. Терять своих людей всегда тяжело, но чуточку легче, если смотреть через призму рабочих отношений. Увольнение. А садиться в такую машину, как прибывать из гостей, вопреки прошлому убеждению, домой. Эдакий ходячий замок, уносящий от проблем. Они гнали друг за другом, как вьючные мулы, по предрассветным пустым и замызганным влагой дорогам города. Они были как на ладони для всех, кто хотел отследить их перемещение. Возможно, нападение спланировали куда более влиятельные люди, воспользовавшись грязными связями. Возможно, ему уже на этом этапе необходимо было тормознуть, набрать Пеликану с таксофона и послать нахрен (что даже мысленно было недопустимо). Сделать себе чистенький документ, оформить визу и чтобы далеко и надолго, обжигая жопу на песке. Просто не ввязываться. Линкольн же терпеть не мог военных. Нет никого более продажного, чем вояки. Настоящие охотники за наживой на вражеской территории. Батальон находящийся у границы — мечта для желающих заработать простых трудяг с гибкими моральными принципами. И так считал Георг. Георг и был таким военным. Это было хорошо и удобно. Но делать вид, что сотрудничали они со всякими контрабандистами, готовыми заплатить большую денюжку, исключительно вынуждено — необходимая ремарка для вступления в их ряды. Всё семьи ради. У Георга была любимая жена, самая красивая, самая хозяйственная, и пара чудных львят. Георг не знал особо, какими были они, но точно славными ребятами. Прямо в него, открытого для сотрудничества, умеющего не зарываться и никогда не поносящего своих подчинённых за тёмные делишки. Строгие выговоры были их максимумом. А чё не пригласили в долю? Но, если не лукавить, были люди, с кем Георг не хотел бы встречаться ни за какие бабки. Ни за что с человеком, готовым перевозить контрабанду в трупах, ага. Линкольн Айнауди, прошу, поезжай-ка ты другой дорогой. Хотя… Погоди-погоди! Сколько Вы сказали? Давным-давно папка Георга служил в Кустодии, умер героем. И вот Георг, сопливый — жуть, стоял на его похоронах, слышал как стреляют служивые и видел красивый пустой гроб. История теперь здесь, и вот он зарабатывает огромные деньжата для своих сопливых более совершенным способом. Только у отца и его сослуживцев тогда были принципы. Родина может любить или отвергать. Закон либо терпит тебя, либо наказывает. А Георгу не стоит даже делать вид, что понятия — о генах. Он, может, и хромой, зато всегда чувствует поверхность под ногами. Дослужился и ни одной наземки не словил. Завёрнутым в плащ-палатку Георг себя точно не видел, с героикой завязал. Но и сейчас в открытую называть себя мафией был не готов. Прислуживать этим псам, а спина чтоб гордая. И вот они здесь: выдают ребятам Пеликана вражеский транспорт и снарягу. Обещают перевезти грузовые тачки к треффпункту у кладбища самолётов, да прочесать на слежку. Георг старается не смотреть на широкую прямую спину, собранный чёрный хвост на которой танется ровнёхонько по позвоночнику. От Айнауди поднимается чувство жути. Аж под горло, до блевоты. Приторно вежливый и осторожный. А выглядит так диковато, будто грохнул кого-то совсем недавно, сразу после завтрака. Но на девушек старается не смотреть больше. Симпатичные больно. Однако, Георг очень уважает женщину, данную ему Богом, слишком ценит, чтобы снова вернуться в вот это всё. Один раз чуть не дошло до развода. Георг сухо рассказывает: — Неплохие, вообще-то, возилки у них там из ничего делают, ебать их. Мы могли бы поучиться. — Не лучше того, что мы привезли вам, — тявкает черноволосый щенок, верно следующий за своим гауптманом. Младший Айнауди, в рот его дери, такой же самодовольный, на коже которого вычернено всё то, что внутри сидит. — Оставим это. Цельнометаллический кузов, грузовой отсек, 140 лошадиных — то, что вы просили. Занятная комплектация. Георг кладёт руку на плечо Айнауди, проверяя. Хлопает ещё, дурак. Сам себя наказывает за страх. — Руки, — Айнауди, будто закутанный в термовойлок, говорит это тихо и непреклонно, и есть в его голосе что-то тяжёлое. Легко представить, как Айнауди в гневе наставляет на него один из тех охотничьих, которым они тогда вскрывали откинувшихся солдат. Сложнее — что Линкольн так просто это ему спустит. Тяжело ли нести с собой такое проклятье, когда каждому рядом с тобой становится некомфортно? Двадцать лет назад мама отпустила Георга сюда, хоть и сильно переживала. Мама извергла сына на свет, чтобы он умер на этой войне. А не от рук нервных мужчин, с ней не связанных. Айнауди, ходивший здесь с важным видом, будто у себя дома. Высший хрен, типа с детства в жопе золотая ложка, золочёная бумажка для подтирания её самой. Будто мама с папой корабль заботливо выстроили и пустили в плаванье. А Георг-то всё помнил, даже, вот, похороны своего папаши. — Мы не знаем деталей. Но было бы хорошо узнать, с чем можем столкнуться, когда будем встречать вас. — Позже, — поднял ладонь Айнауди, осматривая представленное вражеское оборудование, изъятое у убитых. Там им ни к чему, но, видимо, оно было Айнауди любопытно. — Ты отъедешь через пару часов. Уверен, что найдется время? Не к добру задерживаться. Выедете позже: задует, песчаная буря — нажрётесь песка. Или наткнётесь на милесов. Айнауди глянул на него с интересом, удалось зацепить. Для собственной же безопасности необходимо знать, обменяться информацией. А уж если стрелка завалит за оранжевый уровень, то можно попросить вдвое больше. — Наши парни на таких уже натыкались. — М? — Ничего не осталось. Выродки, убийцы. Дикари. Там даже не огнестрел! Если только мы столкнёмся с ними… — «Какие у вас в ресторане салфетки жирные», — хмыкнул Айнауди, не отвлекаясь теперь от изучения. Его узловатые сбитые пальцы застёгивали лежащий бронежилет. Ощупывали ласково оружие. Староватое по сравнению с нашим, собранное в окопах чуть ли не из глины, но куда важнее то, что милесы с ним делали. — Видимо, они стремительно движутся в гости. Георг кивнул на кучку хлама: — Кто придёт к нам с мечом, тот отстал в плане вооружения. Айнауди стоял со всепрощающим выражением лица, словно священник, отпускающий каждому здесь грехи за дерьмовые шутки. Георг немного даже обманулся беседой и этим образом, а всё же помнил те дикие чёрные глаза. — Вы правы. Оружие оставим своё. — А если… — Машин и экипировки будет достаточно, чтобы пустить пыли в глаза. Так где я могу отдохнуть? — Но твои ребята обедают, не присоединишься? — Буду рад. — Почтительно склонил голову чужой гауптман, и Георг даже немного расслабился. Хотя казалось, что больше Георг его обременил, чем в самом деле подсобил. Айнауди, скорее, позволит желудку схлопнуться, чем, допустим, притронется к пластиковому стаканчику. Когда они виделись в последний раз, Георг был капралом. Айнауди был желторотой пешкой, шарящей, почему-то, в условиях бальзамирования. И там не то что стаканчик пластиковый… Типа реально проводил массаж для снятия трупного окоченения, сосудистого давления и всей этой чуши. Сложно забыть пацана, массирующего трупу ноги во время работы мумификационного аппарата. Георг и сам был не сильно старше, поэтому впечатлился. И вот, тринадцать лет прошло, а помнил. Время было тяжёлое. Не тяжелее, чем сейчас, но даже гробы военных тогда вскрывали на границе, никакого почтения у сволоты. А Айнауди был кипучим, сообразительным и заинтересованным, Айнауди хранил свой товар прямо в трупах соотечественников, потому что выбирать особо не приходилось. В их славном типично-мужланском коллективе Айнауди, этого чудака, никто всерьёз не воспринял. Сам здоровый, нормальный мужик, а с оттопыренным мизинцем и волосами как у бабы. Но пока кто-то заблёвывал в стороне форменные ботинки, Айнауди рушил стереотип. И сейчас продолжал делать это посредством своей необычной команды, угрозу в которой представляли, в основном, представительницы прекрасного пола. А какие у них были зубки… Георг не удивился вхожести Коналл в компанию вояк. Подумать только, с приоткрытым ртом слушать бабу. Пизда не гиря — вес не имеет, но её добродушное «как война сегодня?», кудрявые скрученные в крендель волосы на затылке, заразительный смех… Собрала вокруг пускающих слюни, что не нравилось уже Оане, которая старалась не только обходить стороной спермотоксикозников, но и покрепче сжимала пушку. Без предупредительных. Георгу всегда нравились опасные и немного недоступные. О ну и, разумеется, молоденький сладкий дружок Коналл, как там его, не был в восторге тоже. — Извините, что прерываю, — Айнауди подошёл к столу, предварительно покашляв, — но попрошу освободить этот стол. Нам необходимо отдохнуть. Тут аж «извините». Их сержант иначе как «обязьянами» и не зовёт, грудаки иногда пробивая, по настроению. В каждом начальстве, право слово, жил тонкий психолог. Солдаты, окружившие людей Пеликана, завороженно дослушали до конца речи, изумились наивности, ограниченности, абсурдности, хоть и не знали таких слов, и продолжили свои разговоры. Коналл трындеть перестала тут же. Георг хотел разогнать всех одним рявком, реально дать насладиться полевой жрачкой ребятам, их ждал до-олгий путь… Но Айнауди пронёсс по волчьим головам глазами-раз-дв…-и шлепнул стакан об стол почти так же, как мог и кому-то об голову. Если секунды от вспышки до удара делить на три, узнаешь дальность грозы в километрах. Ничего страшного, что у душар с цифрами не складывается: гауптман Айнауди вот уже прямо здесь. Угрожающе выплюнул: «благодарю за понимание», и парни с сомнением и робостью разбрелись по своим местам. Кажется, изначально они неверно оценили сторону силы. Впрочем, Айнауди не успел уместить свою напряжную тушку за столом, как скоро подвязался ещё один смельчак. — Герр Айнауди, — весело обратился наш сержант, покинув пределы своего стола, будто только его и ждал, — знавал я одного Айнауди, нечастая фамилия. Служил по моим начальством года два, пока не перевёлся. Всё трындел про братишку, "малыша Линка". Но я что-то боюсь ошибиться. И правда. Малыш Линк высокий и плечистый. У малыша на лице и на душе такая срань, которая и не у каждого долгоиграющего вояки будет. Георг и сам не знал, зачем следил за этим. Вообще-то, тайком все следили, у них не часто бывали гости. А Айнауди раздражённо дёрнул плечами, но вернул себе прежнее выражение тихой гавани. Занятно. — Мой брат носил другую фамилию. — Алэн, агась. Не зря же я назвался начальством, о своих я знаю практически всё. Я Сержант Пауль Видеман. Эдакая местная карикатура на Джонни Браво, с зачёсанными назад волосами, западным акцентом «вприкуску» и безосновательной уверенностью. Умеющим протягивать руку так, будто в этом рукопожатии нуждаешься именно ты. Карикатура списанная с карикатуры. Мужики обмениваются прямыми взглядами и крепкими хватами, не в знак приветствия, а как ритуал обнюхивания под хвостом. У мужчин так, по одному хвату определяешь: является ли кобелем или сукой, каков возраст, насколько здоров и даже в каком настроении. Прежде чем продолжить обедать, или активно делать вид, Айнауди задумчиво вытирает руку влажной салфеткой. Сержант Видеман расценил, по-любасу. — Давно о нём не слышал. Лет шесть-восемь, а все мы оттуда на связи. Как он там? — Он в порядке, спасибо. — Точно. — Хлопает тот в весёлом расположении ладошкой по столу, совсем шланг раскатал. Подпрыгивают металлические тарелки и кружки. Айнауди ведёт, как под отдачей, плечами. — Самый сообразительный выродок. Выберется из любой жопы. Мужик, как и все здесь, очень хочет трахаться, потому так и стремиться заполучить внимания женской части коллектива, понять можно. Коналл подтолкнула своего гауптмана в плечо, отрывая от затянувшейся паузы. Айнауди, а его лицо было открыто Георгу, в отличие от сидящего спиной сержанта, продолговато моргнул, отпил. Ага, точно. Подвис снова. Дрожащие пальцы разжались, выпустили стакан. Лужа растеклась по столу и капала теперь прямо Айнауди на штаны. Никто не смеялся. — Сержант Видеман, Вам бы лучше это самое, — советует Коналл. – Завязывайте. Подобно малышке Сьюзи Георг должен бы дать понять местному тупоголовому болвану, что к этим людям лучше бы не лезть. Но как ни старайся, Пауль если захотел найти неприятности, он их получит. — Как же вы держите оружие, гауптман Айнауди? Ваш брат не был бы доволен. А уж стрелял он просто отлично, метко, всегда по ногам. — Засмеялся сержант, кидая на Коналл взгляд. Солдаты заткнулись окончательно, обращая внимание на своего товарища. Все чувствовали поднявшееся напряжение. Сержант Видеиан пихает свою металлическую кружку, с которой пришёл, вперёд. — Возьмите мою. — Спасибо, не стоит. — Так же учтиво отстраняется Айнауди и раздражённо промакивает очередной салфеткой штаны. Это вторая. — Кипит, — шепчет, смеясь, Георгу на ухо Франк. Франк тоже давно знает Айнауди. Франк тоже наблюдает, как и весь их стол. — Ещё салфетку? Сержант вытаскивает носовой платок из кармана. Одними глазами хахаль Коналл указывает собеседнику остановиться, но что нашему сержанту до пугающих морд каких-то там пеликановских! — А-а-а… Ну да, припоминаю. Что-то такое. Говорил Алан, есть у него младшенький с заёбами. Зато красивый такой. Так часто напоминал, что казалось сестрёнку нам на продажу выставляет, с которой сам уже наигрался. — Будут ещё какие-нибудь теории? — С совершенно другой интонацией спросил Айнауди, и кто-то из его команды вздознул, но даже не рыпнулся, будто только этого и ждали. — Ты удивительно много обо мне знаешь. Такое складывается мнение, будто совсем не моих девочек собираешься снять. — Айнауди, тебе лучше не дерзить. — Тебе пары предложений хватило, чтобы мне настоебать. Хороший результат, но не лучший. — Айнауди сказал это ели слышно, Георг даже не сразу понял, пока Франк ему не перевёл. Для убедительности кому-то не нужно рвать аорту, градус кипения и так лопает в голове у сержанта Видемана. Видеман в душевых встаёт у самой стеночки, Видеман если и терпит ругань вышестоящих, как тушка, набитая опилками, то после вовсю отрывается на них словесно и дрочит подчинённых. Красавчик Видеман слегка закомплексованный малый, поэтому подобные оскорбления для него лично, да ещё и при таком количестве наблюдателей, — спусковой крючок. Даже здесь лучшим не получился. — А рот ты тоже с мылом потом, а? Ублюдок, — кулака заносить, однако же, Видеман не собирался. Однако Айнауди толкнул на него стол и притянул к себе за воротник. Сержант приник щекой к деревянной поверхности, потому что сверху на голову давила тяжёлая рука. Между губ аккуратненько вместился пистолет. Не столько больно, сколько… Этот Айнауди в само знамя высморкался. И ничего больше не сказал до тех пор, пока Сержант не кивнул. После он его отпустил. К тому времени, как Айнауди принялся методично обтирать руки и штаны учтиво подсунутой стерильной, а это третья, пушки целого стола уже были направлены на него, Георга. Тот бодренько усмехнулся, пытаясь не обосраться. Ладно выдрессировал. Солдатня даже теряется в попытках определить, кто из всех них доставляет вожаку большую угрозу. — Итак, я сыт. Кто-то уже готов взять у меня в рот? — Вопрошает Айнауди, привставая с места и оглядывая обративших на него внимание служивых. — Нет? Даже без вопросов? Прошу простить, но в таком случае я пошёл отдыхать. Подходите, если проснётся, вдруг, желание. Ребята, а вы уберите пушки. Вы же за столом и не военные. Айнауди чинно покинул помещение, разминая плечи, его ребята послушно попустили оружие. Георг приказал и своим сохранять спокойствие. Спокойствия не получилось. Наоборот, будто вспомнили, как разошлись электрические машинки после эпидемии гнид. Проблемы из-за убитого Айнауди перед Пеликаном — не его головная боль. Точно не его. Но тут сержант попутал. — Как и братишка его ебанутый, — присвистнул Пауль и свалил за стол к своим. На девушек и не поглядел даже. Трахаться, небось, не захочет как минимум часа четыре. Гандон этот Айнауди, ещё и со связями. Двинутый, играющий сдержанность, ну-ну. Шестерёнки ведь скрипят, хуй смажешь. — Этот их гауптман… Опасный типок, а. Бронированный… Затонированный. — Тихо говорит Франклин, склонившись к Георгу. — Шучу, не бронированный. Зато затонированный. Может, общаться его научить? — Никак нет. После обеда сержанта своего ко мне в палатку. Прав Франклин, вообще-то. Про дебилов сказка. Гостям повезло, что Георг мужик отходчивый. Будь тут вместо него кто другой, давно бы всех продырявили. — Понял. Слуш, кэп, а нормальный, оказывается, сержант у нас пацан-то, а. Со мной Айнауди аж салфеток шесть израсходовал. — Может, за сегодня успею тебя обогнать.