эпидемия птичьего гриппа

И что же это старший Айнауди на сей раз сделал? А ведь должен подавать младшенькому пример! Это «это» довольно растяжимое понятие, так что Линкольн со знанием дела старательно не вникал в извержения вулкана имени Алана. Такова натура старшего брата. Хорошо экипируйся, прежде чем забивать голову болтовнёй сельских тёток, и во все это влезать. Как, вот, в позапрошлом году, помнится, Алан оригинально отметил четырнадцатилетие – примечательный возраст, когда, получив паспорт, становишься гражданином. Вырисовывался его мыслительный процесс: пред глазами учительский термос, вот они три грамма. Смешать и взболтать. Мотивация? Алан был сумасбродным, как не переставала повторять мамочка, но сумасбродным оправданно, что мысленно плюсовал Линкольн. Было бы ошибкой обвинять старшего брата только лишь в первобытной жажде удовольствия. Правда, развлечься тогда не совсем удалось… Начало урока предзнаменовал не звонок, даже не забавный трип, ведро на голове и далее со всеми вытекающими, а приступ учителя Иргиса. С большими холодными руками и полукругом лысины на черепе. Теперь уже с пеной у рта и той же рукой, способной было вырвать гортань из собственной шеи. Учитель много потел, и вообще был чуть грязнее их двадцати темноголовых мясошёрстных овец. И, парадокс, завлечь ему удавалось даже отвлечённого Айнауди младшего. Иргис, погоняемый Болванкой, оставлял после уроков преимущественно мальчиков, доставал те книжки длиной с контурные карты и показывал работы всяких там рисующих. Тратить на это драгоценные учебные часы было опрометчиво, лучше бы автомат снова разбирали, но одноклассникам всегда нравилась абстракция, была в этом такая нелепость и бунт. А Линкольну не нравилось ничего. Точнее, такой вид пытался напустить, эдакого искушённого зрителя. В самом деле, ничего он просто в искусстве не понимал. А Болванка, которого на самом деле звали Томас, бездетный, хоть и женатый Томас, будто принял вызов. В кабинете физики, а по совместительству, удивительно, кабинете культуры, в парте Линкольна стали появляться отдельные книжки, которые тот без интереса листал дома и приносил обратно. Иногда в этих книжках было, что называется «…с натуры», что тоже его особо не завлекло. Джонсон клал тяжёлую руку ему на голову, замечал: «у тебя красивые волосы», а потом, как ни в чём не бывало, озадачивал весь класс изображением эмоций, или фантастических животных, которые, как оказалось, отражали их психологический портрет. Индивидуальностей у них пока нету, зато вот психологический портрет… Наверное, Линкольн не совсем понял задание. Нарисовал овцу, как единственное, что был способен изобразить достаточно сносно. Ну, чтобы не смешно. Неловко подрисовал ещё несколько ног, как у паука, когда одноклассница заумно объяснила значение «фантастического». Но он, вообще-то, это и сам в курсе. То, чего не существует в природе. Никто ведь не узнает, что видел он новорождённых ягнят с лишними ногами. Такие умирали очень быстро, или уже рождались мёртвыми. Так что, по всей сути, их и не существовало. Карточек с обозначением черт характера не понадобилось. Линкольн уже знал про себя всё. Он лжец. А Томас Иргис его всё время хвалил. Учитель, возможно, переехал, сломавшись от нескончаемого стёба, может, призвали на войну, а может в тот день и умер. В любом случае, в школе больше не появлялся, оставив на память младшему Айнауди пару таких вот книг. Линкольн не мог обижаться на Алана за то, как всё вышло. Между братом и другими людьми часто возникали недопонимания. Алан отличался от остальных всегда, и всегда это "всегда" несло за собой последствия. Чем? Хотя бы своей прорывной амбициозностью. Говорят, тем, кто искренне чего-то желает, всё даётся. В прошлом году его старший брат яростно желал красивую дорогую машину, маленькие модельки которой стоят на прилавке одного из магазинов бытовой техники, но не продаются. Но был только Форд Пинто и не было денег на подороже (не то чтобы было на Форд). И всё же, когда он ехал на Пинто, то ярко представлял себе желаемое. И иллюзия довольства была осязаемо ощутимой, до того самого одиночного столба на площади, который он тогда уронил. Даже наказания избежать смог — машина просто сгорела. Ну и света не было дня два. Амбиции, определённо, не просто присутствовали, а затмевали всё остальное. Это лишь со сферой их раскрытия были проблемы. Потому и не выходило. Что тут предпринять? Спросить совета у священника в субботнюю службу. А что? Алан, скривившись, спросил: «Линк, ты что, правда в это веришь?». Мама говорит: «Бог слышит каждое твоё слово», «Бог видит тебя и следит за тобой», и вот это уже куда более эффективно на его мнение влияет. Вот, допустим, старый крест на их церкви как-то собрались менять и погнули. Трос порвался и так и оставили. Ничего не меняли. А урожая после этого стало меньше и пара домов сгорела. И правда Он всё знает. Только за Аланом не следит. Всё как с гуся вода. Понятное дело, матери, каждую неделю таскающей их сюда, было неспокойно. И Алана она приводила с большим упорством, чуть ли не на изгнание бесов подписывала. Может, святой дух ей что нашептал, но точно не Линкольн, уж он-то никогда не сдавал. Молчал и про карты с порнокартинками, которые прихожане находили в священном писании, и про мочу в святой воде. Хранить секреты пришлось учиться. С лучшими намерениями, было дело, Линкольн выдал симпатии своего брата про его к ней симпатию. Для Линкольна это не представлялось чем-то зазорным, а над Аланом потом смеялась добрая треть школы, превратив его на долгие две недели в озлобленную неподступность. В тот раз (очередной), кстати, его и исключили. Не прям сразу, а спустя несколько невыносимых и полных насилия над виновными дней. И Линкольн перевёлся за ним, как бы не была против мама. А школа та ведь неплохая была. Вот и сейчас Алан, наверняка, снова кого-то отлупил. А ещё Линкольну задали целую кучу домашки, которую выполнять не хочется. Куда лучше просто о ней беспокоиться. Ещё веселее вскакивать среди ночи и с измученной душой её решать под тусклую настольную лампу на твёрдом скрипящем стуле. А лучше-прелучше спорить, как быстро в округе закончатся средние школы, из которых их не выперли. — Ал, скажи, — Линкольн дёрнул со смешком его за ремешок плечевой сумки и глянул вверх. Алан высокий, высоченный, и худой. Алан много времени проводит на улице, а что ест изредка — то уходит в кости. — Помнишь Томаса Иргиса? — Линк, боже… Что ещё за Томас? Еще долго ко всем его рассказам Алан будет относиться со скептицизмом. Всего один раз Линкольн рассказал ему про местную легенду о лесном отшельнике без лица, которую слышал от одноклассников. Один! Смеялся над ним и припоминал Алан ровно две недели и два дня до самого вечера. А ещё как-то Линкольн нашептал ему про поле анаши в лесу. В оправдание можно сказать, что в тот день он впервые услышал о данном феномене и предотвратить блеск знаниями было невозможно. Откуда знаешь? В лесу видел. Допустим. Я уже точно не помню. Кто ж знал, что Алан пойдёт проверять? Ничего он, конечно, не нашёл, хотя так старался. А в следующем месяце перешёл реку и наткнулся не совсем на поле, но на небольшую теплицу. У Линкольна, вообще-то, чутьё. У него порода. — Это был мой препод по живописи. В прошлой школе. Вы дразнили его «Болванкой», а твой друг вечно запирал его в лаборантской. В «прошлой», где работала раньше его мама. Ей тоже пришлось уйти. Из-за них, кажется, и лично к нему поближе. Когда Линкольн начинает нервничать, то неосознанно суёт в рот ногти, а тема эта очень неприятная. Мама спрашивает: «Линкольн, ты знаешь что такое аппендицит? Это когда животик режут. Вот будет вокруг него скапливаться всякая грязь и придется вырезать». И руку как ошпаривает. — М. Понятно. И чего ты так вспомнил? — Просто. Линкольн не хотел бы развивать эту тему. Возвращаться домой не хотелось тоже. А уже тепло, и лучше на ту реку, через которую перекинут трухлявый дуб. Был перекинут, если точнее, пока Алан со своими пацанами не проломили его пополам. До этого через дуб можно было перейти на другую сторону, а уже оттуда классно было прыгать. Наверное. Брат его никогда не пускал. — Ал. А за что ты тогда с ним так? Это же был ты. А перед ним Алан всегда несёт ответственность, поэтому расскажет. Хоть и не признался бы никому другому. — Мудак он был, — радушно сообщает, закидывая на плечо руку, прижимая. — Он-то? — Линк. Ты мне верить должен, когда я называю кого-то козлом. Говорят, он любил полапать мальчиков. — И хоть Алан говорит невнятно со своей волчьей пастью, Линкольн его безусловно понимает. Всегда. — И тебе стало завидно? — Смешно. Но я вижу гораздо больше. Я старше, я мудрее и всё в таком духе. — И проблемнее. Как обычно говорит мама. Да и отец, который сейчас их ждёт, тоже. Двадцать одно за день — рекорд в бранных прозвищах от отца Алану персонально, если считать без повторений и только матерные. Ещё дома ждали обязанности и дерново-подзолистая почва с суглинистым составом. У них на ферме она очень хорошая. В ней много воздуха и пригодность для всех овощных. Хорошая почва, удобренная. Как-то Линкольн попросил у отца перчатки. Так тот и сказал: «мужчина не боится запачкать руки». Ну Линкольн тогда, в общем, и сидел, шмыгал, смешивал золу с концентрированным птичьим помётом, чтобы тот не обжёг клубни. Перчаток ему не выдали. Не было их. А тогда и горячей воды не было: кажется, полетел нагреватель. Но Алан нагрел воду в ведрах на плите, помог облиться в ванной и не содрать с себя кожу. Линкольн ему доверяет больше всех. И маме тоже. Даже отцу, но после того не так сильно. Отец не плохой у них, просто такой вот характер. Дома у них есть небольшой транслятор, за который он их иногда пускает. Либо когда они сделали достаточно, чтобы можно было наградить, либо когда позволяло настроение. Редко, в общем. Но бывает. — Мне бы хотелось сегодня посмотреть продолжение… — Вспоминает Линкольн, уставший от этой бесполезной прополки, кладёт голову брату на макушку и свешивает с его плеч руки, расслабляясь. Испачканные в земле кисти всё равно контролирует, пытается ими ничего не касаться, растопырив пальцы. — Эту криминальную хронику. Второй сезон я не видел. Хоть сегодня они и не заслужили особо: и половины не сделали. Сидящий на корточках Алан искусственно усмехается. На самом деле он уже шевелит мозгами, это Линкольн подмечает. — Её уже давно перестали показывать. Тебе надо хоть иногда заглядывать в ту колонку с расписанием. Да и у отца последние дни спина ноет… Линкольн пожимает плечами и почти забывает про это своё наваждение. Даже хорошо, что он не увидит продолжения. История с каждой новой серией становится всё хуже — пытается он себя убедить. — Но я что-нибудь придумаю. — Алан задирает голову и чмокает его в подбородок. Так Алан, наверное, обнял бы или потрепал по волосам, но руки у Алана грязные тоже. И знает только брат, как Линкольну всё это неприятно. — Как считаешь, отец дольше отходит от промедола или валиума? — Промедол на него уже не действует. Да и я не хочу уже. — Брось. Мне не сложно нарыть для тебя что-нибудь. Какое-то новое увлечение. А то ведь ты же так и будешь на этой хронике циклиться. И если валиум, который Алан поменяет на травку, — цена за его же счастье (а тот явно кайфует от просьб, особенно от вполне себе исполнимых), то так тому и быть. Линкольн отца жалеть не в силах, хоть это и не совсем правильно. Дурацкий Кадди и так без конца издевается над Линкольном в школе. Будто он лично виноват в инвалидности отца. Будто он решил так, что тот не сможет продолжить учиться в колледже, до которого далеко добираться, да ещё и не пойдёт на войну. Это позор. Будто его отец виноват в том, что теперь даже не в состоянии заработать себе на новые зубы. Алан ненавязчиво пообещал поломать однокласснику ноги, но Кадди был прав. Прав. Линкольн мог бы подружиться с ним, они постоянно смотрели будто с одной точки на разные вещи. Линкольну нравились те же мотоциклы, которые они смотрели в журналах с парнями. И Линкольн тоже считал пацифистов трусами. Пацифизм — заигрывание с врагом, как сказал отец Кадди. Они бы могли стать друзьями. Но Линкольн не может с кем-то дружить, сам это понимает. Потому что Алан. Алан и лучший друг, и всё на свете, и всех он может заменить. Вечером мама опрокидывает в тарелку что-то полужидкое, рядом падает несовместимое и холодное. Зато, наверное, она хорошо разбирается в литературе. Не знает, у него она ещё не преподавала. Линкольн кривится и отодвигает тарелку, когда та уходит на кухню. А Алан его порцию по-быстрому вываливает в унитаз, чтобы мама, ни дай бог, не обиделась на своего сынка. Отец на ужин не приходит, он вообще не выходил из комнаты с последнего своего приёма пищи. А потом они что-то совершают с антеннами транслятора ночью. Что-то, чего не планировалось. Линкольн проглатывает слёзы, когда тот не включается, а Алан тихо пытается всё исправить. — Он нас убьёт, Алан. Он нас убьет… — Потише, Линкольн. Сначала они слышат, как стучит трость. Замирают. Проснувшийся отец равнодушно оглядывает их, говорит: «у вас ещё есть время до утра». У отца, наверное, уже толерантность к препаратам и их тупости или как-то так. Он почёсывает яйца и проходит мимо, в туалет, оттягивая наказание. На смену практически сразу приходит мать, почти застревающая в проёме из-за переполняющего её недовольства или своего обширного телосложения. Но возмущена она знатно. — Всё это твоя идея, я знаю. Ты и должен исправлять. — Мама говорит Алану, а за руку хватает Линкольна, хочет увести. А Линкольн, поймите, не рвётся оправдывать брата, ему, если честно, очень не хочется расстраивать мать. А Алана она ненавидит уже вечность. Алан не её сын. Здесь терять нечего. И всё же, просто уйти кажется несправедливым. — Мама, я помогаю! — Помощник! Нет, ты поднимешься к себе. Прочитаешь молитву, покаешься — ляжешь спать. Тебе завтра в школу. А если прям совсем честно, то Линкольн её боится. И когда он перестаёт врать хотя бы в своей голове, когда становится так до жути стыдно перед Богом и самим собой… Линкольна порывает на бунт. Он выбирается из её хватки, прячется за своим старшим братом. И это уже соответствует собственному графику с процентами доверия, где Алан — это верные и надёжные сто. Выбор — всегда отказ от одного, в угоду другого. Выбирая между ними, он всегда выберет Алана, даже зная о санкциях, которые за этим последуют. Она, похоже, давно в курсе. Это видно: ненависть и презрение. Не в отношении своего любимого сыночка, разумеется. — Жду не дождусь момента, когда ты повзрослеешь, Алан, и вылетишь из моего дома. Из головы моего ребёнка. — Мечтать не вредно. — Рот бы кто научил тебя закрывать, щенок. Твоя мамаша ушла слишком рано. — Совсем не по-литературному излагается она, нависнув над маленькой шлюпкой одним огромным айсбергом. Хотя их с Аланом вряд ли можно сравнить с какой-то шлюпкой, их дуэт — самый настоящий ледокол с усиленной ватерлинией. — И вам не понравится, если она вернётся. В целях профилактики мама награждает Алана пощёчиной, а у того аж голова дёргается. Мама всегда берёт на себя слишком много. Она вычищает кухню каждую неделю, как по расписанию, готовит тоже на неделю вперёд все выходные, чтобы в будни можно было не вставать с дивана после работы. Ещё мама берёт себе дополнительные классы в новой школе, а утром за завтраком проверяет сочинения, потому что Линкольну нужна новая форма. Не удивительно, что устаёт она как после суток на металлургическом заводе. Однако, она никогда не просила сделать что-то их. Все мальчишки безрукие, ни черта не могут. Даже сдержать за зубами языка. Отец вот заставлял. Следить за ульями. Убирать у овец, убирать у кур. Убирать, вычищать, давить приступы тошноты. Линкольн сидел на лестнице, нейтральной территории, и тихо плакал, чувствуя похожую удушливую тошноту, пока Алан упорно решал проблему с транслятором. Линкольн тут только мешает. Ему самому мама грозно приказала идти спать. Линкольн никогда прежде не рвался никого спасать, так откровенно выбирать сторону. Потому что потом, в любой ситуации, брат всегда приходил, безусловно. Пусть даже лишь наполовину родной, но ближе не было. Ну не рвался бы дальше, за каким чёртом потянуло… Линкольна ведь никогда не трогали, и руки не поднимали. Алана откровенно лупили, поводы он и сам находил удивительные. Оттого тяжёлым было и ожидание Линкольна, когда уже у него что-то делалось не так. Он знал, что и здесь был виноват. И знал, что чего-то заслужил, оно над ним нависало. Но ничего не происходило. Отец его даже не поругал, просто посмотрел разочарованно. Мама если обиделась, то только на сегодня. Уже завтра она снова забудет. А Алан один так и останется обвинённым. И всё таким же твёрдым, надёжным и непоколебимым. — Пойдём. — Алан тянет к нему руки и фальшиво лыбится, так и не закончив работу. Уродливо лыбится и дело не в физическом недостатке. — Я сделаю всё завтра. Нужно спать, да? Да чего ты ноешь, всё же нормально. Брат улыбается-улыбается-улыбается и почти смеётся. А чего смеяться? Лишь бы Линкольну не было плохо. Линкольн ведь без него спать не пойдёт, а спать надо. Как и утром Алану получать порцию наказания. А Линкольн будто назло плачет взахлёб. И ему больно, и Алану больно. И он переживает это за двоих. Он с пелёнок хренова плакса, потому что всегда за двоих. А Алан всегда ему лыбится, хоть и огребает тоже за двоих. Линкольн знает, что каждая-каждая из эмоций отдаёт отведённым ей цветом. Должна, по крайней мере. У Алана это серая мешанина. А он сам как на живописи у Иргиса. Только вместо листка на парте измазывает своё лицо и тело, а это наслаивается и смешивается, превращаясь в мазню и грязь. Всё становится грязным рано или поздно. А эмоции и читаются хуже, и будто всё это он понапридумывал. И ему страшно. И он всё ещё лжец, которому хочется жалости и одобрения. Хотя Линкольн Айнауди вовсе не тот, кто этого заслуживает. Линкольн в таком же приступе с трясущимися конечностями, дергающимися веками и безостановочным потоком из глаз спрашивает: — Как я? И хочется побыстрее раздеться и оказаться в воде, очиститься, хотя уже и не уверен, что вода достаточно стерильна… — А как ты? — Недоумевая спрашивает брат, держа за ладони, будто их возможно остановить. У Алана красный след на лице, который не видно в темноте комнаты. Но Линкольн знает, что этот цвет в Алане есть. Его просто не различить. — Включи свет, — просит Линкольн, захлёбываясь. — Что у меня с лицом? Алан включает, Алан смотрит одним рабочим глазом на него под скошенной крышей, под постерами, которые сам и налепил для него, под иконами, которая повбивала сюда его мама. — Красивый ты. Безумно. И чистый. Всё нормально Линк. Алан перебирается к нему, обхватывает за плечи руками и качает. Защищает во всех смыслах, трётся о его лоб своим, держась за затылок. Нет, Линкольн ему верит. Но и он считает Алана в каком-то смысле красивым, как минимум нормальным, а окружающих Алан пугает своими увечьями. Может то же самое и с ним? — Я хочу помыться. Но мы не можем их разбудить. — Я знаю. Я попозже принесу полотенце, ладно? Успокойся. Держи лицо, Линк. Да он и так старается, разве не видно? Уже не хлюпает. А это уставшее продолговатое моргание, пожалуй, было и будет с ним всегда. — Моя мама не любит тебя. Она обустраивает дом, мир вокруг себя и явно не хочет видеть в нём Алана. «Выблядка» той «полоумной», от которой ушёл отец. Полумной, что не справилась с потерей первого. И которая не смогла принять второго, такого уродливого. Выблядка полоумной. Вот так. Мама начитанная и всему найдёт своё определение. Почему мир так остервенело сопротивляется Алану? — Что-то вроде, — равнодушно пожимает плечами Алан. — Она и тебя не любит. Только я по-настоящему люблю, Линк. Что-то и вроде. А Линкольн слышал эти разговоры снизу постоянно. Алан, выходит, тоже. Им бы положено интересоваться необычными стонами из родительской спальни снизу, но вынуждены слушать ругань, узнавая новые факты про свою жизнь. Иногда так же тяжело для обоих скрипит лестница, пугающе, и это мама приходит к Линкольну, чтобы лечь рядом. Когда ей плохо. Как она может его не любить? А вообще он давно понял, что не нужен им так же, как не нужен Алан. Даже если «красивый безумно». Зато брезгливый, который не хочет убирать у овец. И который, вот, снова её обидел. Его и правда не за что любить. И то с овцами вместо него с прошлого раза делает Алан. Многое делает вместо, будто что-то за это ему воздастся отдельно. Но, конечно, нихрена не бывает бесплатно. В их мире ничего так просто не даётся. Либо ты это заработаешь и надорвёшь спину, что правильно, либо украдёшь, но будешь пожинать иные последствия. Типа как когда свет отключили на долгие два дня. — Ал. Ты же никогда не оставишь меня? — А комище в горле такой, что даже вздохнуть нечем. — Я с тобой точно на ближайшие пару вечностей. — Усмехается брат так, будто услышал самый тупой вопрос в мире, и приоткрывает окно, через которое регулярно сваливает по ночам. — Тогда я должен признаться. На прошлой неделе брал твой велик. Хоть ты и не разрешал. И как отпустило. Он думал об этом целых пять дней. — Он слишком большой для тебя. И со сломанными тормозами. Я просто не хотел, чтобы ты поранился. — Всё было нормально. Даже если был по колено в грязи и перелетел через руль. Линкольну приятна забота, но и хочется свою самостоятельность назад. В конце-то концов. Тебе ведь уже одиннадцать. — Тогда мой велик — твой велик. А до этого это был чей-то чужой велик. Как и тот сгоревший хлам, называемый машиной. В судьбе у него изначально было прописано не иметь одного владельца. У Линкольна ситуация похожая. Он не обдумывает это и не старается это принять. Очень скоро, дня через два, тормоза Алан чинит. Классно, конечно. Просто хотелось бы себе ещё один лясик, чтобы когда брат собирается поехать смотреть на казнь пленных в городе с парнями, его взяли тоже. Вряд ли они друзья Алану в самом деле. Они не зовут его в гости, да и вообще частенько про Алана забывают. Линкольн ощущает иллюзию, будто для них это всё понарошку, а Алану плевать, он всегда уверенно берёт то, что есть, а после получает куда больше. И так они катаются к железным путям и смотрят на поезда. Линкольн уже железнодорожных монстров видел, но оказаться внутри — чудо. Они как-то кидали под его колёса камни. Линкольну после приснилось, что поезд сошёл с рельсов и преследовал его до самого дома. А ещё бывают на водонапорных башнях и электровышках. Когда-нибудь они доберутся до соседней страны. Парни и Алан. Пусть у них и понарошку. У Линкольна так вообще из настоящих друзей только единственная овца, которая его не шугается. Только смотрит тупо и жуёт траву. В общем, Алан вновь оказался прав. — Линкольн, я понимаю всё. Я прекрасно помню, как выгляжу. — И как? — Линк… Мне нужно общаться со сверстниками, пусть даже так. С тобой я становлюсь слишком мягким, — со вздохом признаётся Алан, поднимая после него сиденье с гаечным ключом. — А почему нельзя мне? Ехать с вами. Я знаю, что у Пола есть багажник. — Очень жестоко для тебя. Соберешь клубнику? Жестоко? Нет. Он же понимает. Линкольн многое понимает. Например, почему Алан никогда не носит повязку на глаз, которую ему дали родители, будто может им гордиться. Хотя в самом деле очень из-за него переживает. Очень красочная нужда в сложности. Но Алан старается забрать своё уважение. Он его заслуживает. Даже если и выглядит вот так. Линкольну, видимо, это ещё рано. Необходимость этого он не понимает так же, как и кубизм, как и «с натуры», как и самого себя. Потому и к ровесниками не подходит. В их сторону он не выделывается, не умничает, но и не предпринимает ничего положительного. И Линкольн просто и пассивно поддаётся течению, когда странная девочка из класса начинает разговаривать с ним. Хотя все больше говорят, что она странная, чем реально замечают за ней что-то. Сначала это происходит на практической. Когда всей толпой стоят в классе биологии и смотрят, как учительница производит приём для восстановления дыхания. Типа кто-то проглотил кость, а ты можешь ему помочь. Необычно, что на сей раз это не пулевое или не колотая рана. Она, невысокая для девчонки их лет, со странными светлыми глазами, чётко сказала: «ну и хорошо». Чего хорошо? Что не видно, что ли? А так, оказывается, есть возможность не научиться. А значит, она и не будет никого спасать. Интересная логическая цепочка… А ведь и продолжение есть: ведь если поможешь не так, обвинить в убийстве могут и тебя. А это очень разумное заключение. Линкольн и не подумал бы, что можно помочь «не так», хотя это явно про него. Ты что, не знаешь законов? Они натыкались друг на друга чаще и чаще, а может это Линкольн постоянно пытался найти её глазами. У неё было всегда задумчивое и отстранённое лицо, но когда она видела Линкольна, становилось яснее. Она спрашивала: «а ты знаешь, какой год создания зубной пасты? Чем же чистили зубы до этого?». Она явно хотела дружить с ним, хоть мама и говорила, что мальчики с девочками дружить не могут. Это невозможно. А чувствовалось. И это было первое, чем он не стал делиться со старшим братом. Баланс должен сохраняться: без хорошего не могло быть и плохого. Кадди изгалялся всё чаще, будто у него в жопе было шило, которое становилось острее именно в присутствии Линкольна. Кадди сам был как эта самая заноза. Он нахально усмехался, совсем как отец военный на стенде возле почты. Но одновременно очаровательно, как мама, такая красивая, работает в театре с костюмами. И Кадди всегда ходит с иголки, и в театр ходит, будто что-то там понимает. И всё было у него такого славно-преславно. И чего он так доебался до несчастного Линкольна, было очень интересно. А уж чем ему насолила девчонка, которую до того он и совсем не замечал? И Линкольн решает сначала спрашивать, а потом бить, как бы сильно изнутри не разъедало. Он дипломат и всегда за переговоры, драться ему приходилось редко. В основном с Аланом во дворе, но только в рамках спортивных, и шутливо боролся с ним же, а другого опыта и не было. Петух на него нападал пару раз и даже тут приходилось убегать. Кадди говорит: «а чего она автомат собирать не захотела? Девчонки и так тупые, но эта все рекорды бьёт». Но оказалось не сложно. Это было не сложно. Покрываться трещинами и таять, затем замораживаться вновь. Лишь бы форма была похожей. Закипать и остывать. Промерзать до костей и опалять жаром пространство. Спрашивать–бить–забывать про вопрос. Говорить: мне очень жаль, что я испортил эту твою рубашку. Извалявшийся в пыли Линкольн морщил нос, даже боялся прикоснуться к собственной одежде и отряхнуться. Но про чужую красивую рубашку — правда. — Всему городу жаль, что ты такой же отбитый, как твой братишка! Вас двоих такая маленькая территория не перенесёт. — Выплёвывает выдохшийся одноклассник с такой вселенской ненавистью к какому-то одиннадцатилетнему парню с окраины. Который пешком идёт до школы по сорок минут, и которого под ручку уводит старший братец. Смехотворно. А, вероятно, оно так, потому что у Кадди-то самого сиблингов нету. — И волосы у тебя дурацкие. Ты что, не можешь сходить к парикмахеру? — Не могу. У меня нет знакомых парикмахеров. Что-то ещё? — И нос у тебя идиотский. Похожий на птичий клюв! — Тебе не нравятся птицы? — В целом неплохо. — Неожиданно резюмирует Кадди. — Тогда такой вот знак качества. И Кадди это снова почему-то бесит. Его, вообще-то, коробит от одного его существования. Нахождение Линкольна рядом с Тэнси вообще способно вызвать приступ психического помешательства. Тэнси заканчивает в своём кружке по танцам, когда от Кадди с подоспевшими ребятами уже след остыл. Она помогает Линкольну умыться в девчачьем туалете, наивно дует на рану, хотя ему кажется, что так получается только больше заражения. Тэнси его не жалеет, а уважает. И даёт на время свою кофту, которая, конечно, девчачья, но пахнет не порошком, а даже освежителем для белья. Когда Линкольн представляет своё будущее, то чувствует там именно это. Запах освежителя для белья. Вкус свежей, горячей еды. Свободу от вечно защищающих рук старшего брата. Слышит мерный звук двигателя своей личной машины, на которой всегда будет быстро добираться до любого места, даже до парикмахера. Видит слепящее платье на Тэнси, подобное ярчайшей звезде. У Линкольна будет и дом. Свой собственный, конечно же.