эпидемия птичьего гриппа

Машину в дороге и потряхивало, и поёбывало. Грузовичок-внедорожник-вездеход и твой папаша по совместительству хоть в полутораметровую лужу, хоть в двухметровую канаву. Никто, правда, тебе не обещал, сладенький, что в кузове живой груз не покоцает. Одного из лежачих милесов укачало. Свесив голову тот изрыгнул из себя кровавую жижу вперемешку с больничной, якобы лечебной, и обратно уже не улёгся. Сутки будут занимательными, поиграем на выбывание. Можно начинать делать ставки на туалетке, все пацаны в деле. И порадоваться бы за отбывших ребят. Любая самая сраная дыра приятней места, где они всей толпой в конце пути очухаются. Зато, вроде как, живые. Трупы, два уже накопилось, что слегка огорчало ожидания Лейтенанта, складывали в углу кузова до лучших времён или ближайшей остановки. Шутки-шутками, а на поочерёдность раскопок смерти-таки повлияли. Мальчишки неудачливые, все шестеро, в землю лопатами втыкались без вопросов, пока остальные двое водителей так же сурово глядели вниз. Только пятый, как всегда, без понтов даже дышать не был в состоянии. И сидится не так, и хоронится. И «чё пялите!? Лучше бы помогли». Ещё в глазах пацанвы прорезалось похожее на сочувствие к товарищам-попутчикам. А это, только подумайте, охуеть. Дивиться Лейтенант не перестаёт: ковылять вперёд без страха за собственную жопу и не пускать в штаны при виде дула у лица, но зато нате взвестье. Ну и дела. — Отпевание устроить решили? Только ребят побеспокоили. Бегом в кузов, муравейник. За мёртвых — неа, а за родную ораву Лейтенанту и самому слегонца обидно и тревожно. Под его начальством те неплохо так продержались, пожили, побухтели. Без него, может, получилось бы похуже: чмоки в щёки и в наигорячейшую. Но, по крайней мере, не в заграничное небытие с полудохлым грузом. Да а так никто особо не расстраивался, от возмущений на эту тему даже пятый решил воздержаться. Только закинули лопаты, водила бесцветно сообщил: «ещё один». И если так будет продолжаться, то задержутся они на неопределённый срок, зато потеряют, глядишь, полтонны и поедут быстрее 90 км в час. Платки с дыхалки ещё поснимали, разошлись как раз, пропотели, песка поели. И чисто Боженька преподнёс в момент слабости… Для него, старшего по званию, было зеркально с первого лучика фар: машины союзников не отбивают шины так далеко от базы — бенз на ветер. Мальчишек для начала слегонца сконфузило, но прикипевшие к оружию руки отработанно направили его на подъехавших. По ногам им оттуда пальнули в ответ, предупредили. А дальше линии огня не отступил ни один сапог. «Охуели?». Засранцы упёртые. — Прошу внимания! На международном, ещё и с акцентом. Стоит словам из рупора прозвучать, как чёртовы водилы лажают: палят по подъехавшей тачке бешено, дикари. За косяк этих быстро и экономно устраняют из снайперки. И вот уже снова минус двое. Его не особо волнует, пока эти двое – чужаки. Следует пауза, которая кончается отважным хлопком дверцы. — Все смотрим на меня, – это уже на своём, на нахальном куразском, который неожиданно звучит расслабляюще. Растягивая главные и сглаживает "эр". О, Лейтенант во все глаза. Укрытие покидает первым человек. Весь такой типчик в тактической маске, с капюшоном, автоматом — ну прямо готовенький и подстреленным быть, и осколок в лицо проебать. Дула упираются в его силует, но не испражняются, ждут приказа. А Лейтенант приказа не даёт, только руку предупредительно перед своими парнями вскидывает. Недопустимы спешка и страх или трусость, нельзя испытывать гнев и ненависть при принятии решений в командовании. — Господа, надеюсь на ваше благоразумие и достаточный уровень владения языком. — Человек, иностранец, оставляет автомат незнакомой марки висеть на ремне, складывая на нём руки, убеждая в благих намерениях. Его ботинки тормозят метрах в двух от безопасности машины, будто ему плевать, что может произойти дальше. Человек стал свидетелем того, как они хоронят милесов. Человек надеется, что с врагами они тоже будут по-людски. Лейтенант всё ещё выжидательно смотрит. Они все смотрят друг на друга, как две стаи разного вида обезьян с гранатами. — Это всё? Слабоватое сопротивление. — Возмущается молодой и нахальный голос в балаклаве, покинувший водительское сиденье сразу следом. Встаёт рядом, за плечом того, первого человека, и чего-то оттуда ещё вякает: — Оружку, что ли, покидайте. Раз стреляться не хотите. А то вон… Кивком мелкий указывает на крышу где, ваш же инкубатор!, как, блять, неожиданно, третий – снайпер. Из машины выходят ещё двое. Итого пятеро. Пятеро иностранцев на местной тачке и прицепом с дерьмом, которое они так любезно готовы нам подсунуть. — Оружие на землю, ебантяи. Не ферштейн? Вы уж звиняйте, Лейтенант понимает урывками. Тормозните, пожалуйста, свои выебоны на секундочку и повторяйте по два раза, чтобы мне не пришлось додумывать. Недопонимание принесёт нам самую малость злоебучих проблем. — Идиот, помолчал бы лучше! — Советует врагу его союзник с рупором, просивший до этого внимания. Повыше, да потоньше. Все они хоть и одеты неотличимо, но фигуры несложно было отличать друг от друга. И что они несут? Ещё и так уродливо... А, блять, как-то хочется вслушаться немного в другой. Говор самый спокойный и понятный, еесущий по делу и дающий указания. Ещё хоть немного. — Гауптман, да они нихуя не секут… — Дёргает первого человека мелкий. — Я в курсе. Ты логист? Вот и переговори. — Что вас…? Вас? — Сомневается Лейтенант, наперекор Мальку и пытающемуся вставить слово Логисту, им всем, поворачивает голову назад: Второй ему утвердительно кивает, поддерживает. По языкам он у них хоть и живее остальных, а по ёблам противников понятно: не выкупают. Вопросительные интонации как-то даются хреново, с местоимениями непорядок, но вывозить надо. Хотя бы на международном: — Что вам надо? Охуенно, просто заебись, если правильно выговорил. Признаться честно, уроки международного в башне отложились не так славно, как, например, навыки по-ниндзячьи свинтить с корпуса и добрать провианта. Военное преступление. Вес подтянуть хотелось поболее, а в тупорылом коллективе, казалось, с языком проблемы отсутствовали вовсе. Как-то не строил планов попасть в такую передрягу. А сейчас за косой гонор были все шансы пропустить пулю меж глаз. — Так вот кто у нас вожак, — удовлетворённо? наверняка удовлетворёно хмыкает вот тот самый, Первый вышедший, старающийся быть теперь ещё более внятным. Продолжай. — Большой парень. Отчаянный. С тобой и побеседуем. Поговорим, да? Человек делает этот знак рукой, типа, между собой, а сзади кто-то из своих долбоёбов понимает, может, не так, может, просто не выдерживает давления. Дёргается, видать, совершает неосторожный навстречу шаг, как в говно вступает, и узнает о наличии в экипировке врагов электрошокового пистолета. Пацан падает на песок безжизненным мешком, содрогаясь. По звуку Лейтенант понимает: Пятый. Так объебаться может только их везунчик нуммер айнс. — Я повторяю: ради вашей же безопасности, держите себя в руках. – Почти-почти чисто говорит, но с таким дурацким налётом старья. Союз учит своих людей общему языку прилежно. Учит держаться и нечестно зарабатывать. Разряды — это всего лишь обмен любезностями. Лейтенант рыпаться не дурак, он, наконец, опускает на землю оружие и отступает от него. Правильная возня тут же слышится за спиной. Кругом блажь: пески, облачная ночь. — Лейтенант?! — И это Опиум надрывается. Не уверен, нервничает. Личная заноза, которая ненужные кассеты у начальства прослушать и не открутить обратно — это да, дайте две, а спокойно постоять на месте пять минут — так нихуя, простите-пососите. Опиум, видать, отказывается кидать оружие, может даже напрявляет на кого. Лейтенант этого просто не ви дит. — Ещё один раз в порядке исключения: положите. Кажется, кое у кого кончается терпение, от человека слышится такая аккуратненькая угрозочка, типа поддел, но не так чтобы начали переживать. Однако, очередной бзик в головах милесов: вражеский язык, заминка, бедействие. Лепечет враг ещё так спокойно, подозрительно адекватно, как фруктов прикупить подошёл. Парни с таким не сталкивались. Все они привыкли к врагу либо мёртвому, либо с отрезанными языком и яйцами. — Из командира слушай, — рявкает на своём Лейтенант назад ребятам, уравновешивает, на орбиту возвращает. – Он по делу говорит. Мужик этот довольно протягивает своё «во-о-от», когда милес приказ Лейтенанта выполняет. Совсем не сложно ведь. — А теперь раздеваемся. Разде… Чего? — Гауптман, ты угараешь? — Спрашивает малёк. — Похоже? До трусов. Кажись, Лейтенант лишка резво исполнил. Кажись, готовность неповиноваться отразилась и в глазах, и в дернувшихся к ножу руках. Сам чуть всех не подвёл, ай да сухарь. Сокращение мышц — весело, но враги не знают таких значений микроамперов, способных его вырубить. Впрочем, Лейтенант наглядно демонстрирует своё подчинение людям, оседая на землю. Подчинения тут процентов на шестьдесят пять, остальное — своё, а уже этим показывает стержень ребятам. Что звучит совсем уж грязно. Даже с учётом того, что стержень внутренний. Но вот, как есть: убивать их стопроцентно не собираются. Нужны. Разве что поизмываться чуток, для необходимого послушания. Не понимают мальчики намёка, срывается один в стрельбу. Тут же его прошибает градом пуль, а он падает, но хрипит. Хватается за грудь, истекает кровью, пытается встать. Этот новенький, шестой, которого Лейтенант за своего и не считал пока, недавно с конвейера, а они до жопы живучи. Милес держится и шипит, но не планирует умирать. Охуение или «немой вопрос» отражается в глазах мужчины, стянувшего с лица свою маску, будто бы пытаясь лучше разглядеть. Вообще не верит. Лейтенант выпрямляется обратно и выдирает из своей формы эти идиотские гарпуны, смотря на своего подчинённого. Смотря обратно на человека, не видевшего ранее таких перфомансов. Не военный. Никто из них. У врага кривой и уродливый шрам с историей, как первое, что бросается в глаза, сжатые недовольные губы, которые тот и пересекает, виски с пробивающейся сединой и очень заёбанный всезнающий, но ни на грамм не облегчающий удивление, взгляд. Кажется, так сильно ебануло… Человек изумленно всматривается и одним движением руки останавливает союзника с полной заряда пушкой. — Достаточно было просто начать с масок. — Блять, шеф! Их шеф… Их шеф ожидает бомбы и это почти расизм. Во-первых, без маски теперь ещё более понятный. Во-вторых, это точно что-то особенное. Даже особеннее странного состава в принципе, горластого пиздюшонка, выкрикивающего всякие интересности, неуклюжего логиста и говорящего снайпера. Особеннее шокера. И вообще всего того пиздеца, через который прошёл уже и даже предстоит пройти. Всё это с запашком трупным и нехорошим. — Кто ж знал, что буянить начнут… — Кто? Кто?! — Цыц, — осаждает человек. Это что-то, с бледным лицом и длинным указательным у губ, точно не отсюда. Кожа слишком чистая, такой беленький, стерильный, а руки эти не резаные местными зарослями. Его начищенные сапоги не прошли и пяти метров по их пескам. Его не за что уважать, но так уж получается. — Ещё одна подобная выходка и поедете приязанным к крыше. Собирай оружие, — велит последнее пиздюку Человек. Ничем не отличается от обычного вторника. Подчиняться требованиям, не привлекать внимания своим поведением, не перечить и всё в таком духе. Ребятки быть покорными, когда поджимает сильно, научены. Не без ошибок, конечно. — Делайте, что они хотят. Но не перегибайте и не давайте в задницу. — Когда Лейтенант говорит на своём, чужая команда ещё немного напрягается. Новый запрет. Человек, названный Логистом, Человеку всё-всё переводит. Тот хмыкает. Кто-то, а это наверняка отошедший от заряда пятый, готов пустить себе пулю в голову от избытка чего-то на зуд в башке похожего. Он первым из всех прошёл через инициацию, но и был самым несовершенным его творением. Пятым он был лишь по тому признаку, что пятым стоял в строю. Остальные чувствовали себя не так плохо, как от них ожидалось. Раненым из машины было плевать вовсе. Послушные марионетки без шанса. Дышат-то еле-еле. Ваши ряды одним таким пополнены. — Пусть остальные покинут машину. — Ранены. — Тогда без шуток, суки, — снова встревает Малёк, весь такой важный и пропихивающий свой стручок в каждый пробел. Да, все мы поняли, сука — плохое словечко, ругательство. Спасибо проводнику какого-то там мусора в мир вашего гениальнейшего языка! Лейтенант старается не сильно о нём париться, да и если бы хотел — увы и ах. Он поднимает раскрытые ладони, выпрямляясь, и оглядывая Человека с высоты своего роста. Равные они. Во множестве смыслах, но не во всех. Долго красоваться не получается: разряды до сих пор отрываются за смелость и долбоебизм, притягивают к земле. До него всегда с задержкой доходило. На колени опуститься приходится, подышать, и хуй ты сможешь этому воспротивиться. Пацаны, удивительно, не выёбываются, сидят, не поднимая головы. По одному их подрывают на ноги, сажают в машину, связывают по рукам-ногам. Слишком много дерьма свалилось, он понимает. Кажется, это только начало. — Вот она: общность, одинаковость, стабильность! — Говорит снайпер. Снайпер сворачивается и выползает к трупам их бывших товарищей, оглядывая, изучая и, непременно, прибирая к рукам оружие. Вот, в общем-то и вся проблема. Команда индивидуалистов, ебать их в рот, да от каждого по пять копеек. Ткнуть бы мордой в слабые места, да шеф и сам данную несерьёзность видит, поднимает брови, крепче сжимает оружие. — О них ходят совершенно другие слухи. Что-то я не вижу здесь пайка, забитого человечинкой, — шарясь по их грузу сообщет снайпер высоким голосом теперь уже из машины. — А тут тока эти… Подбитые Экзекурские псы. Лейтенант не показывает и капли недовольства, даже не хмурится. Так же стоит с опущенной головой, без подобных комментариев, за что тут же получает свою похвалу от охраняющего их шефа: — В Экзекуре нашли мальчика воспитанного собаками… — Скромно и косо Человек потянул губы, присаживаясь на корточки, загребая от ног милеса пистолет самостоятельно. — Как оказалось, это единственный воспитанный мальчик в Экзекуре. Это был отличный шанс схватить, приставить нож к горлу, пустить немного голубой кровушки и свалить отсюда. Куда? Выбирай. Куда угодно. Да хоть до ближайшего военного пункта. Нельзя. — Шеф, это небезопасно. Отойдите. И шеф… Который снимает капюшон, поворачивает в сторону своего человека голову и кивает. Шеф преспокойно отодвинулся назад, прислушавшись. Ебать-колотить. У Лейтенанта опять голову дёргает. Это точно то, про что говорил ему тот повёрнутый хирург! Ракетные удавы были лучшим, что он когда-либо видел. Но и те не прослушаешь долго, а здесь… Самый приятный звук на планете, приятнее самого рокота голодающей земли. — Итак, мы предлагаем тебе и твоим парням, — Человек обвёл сначала своих людей, затем его людей, рукой, которую остановил прямо перед ним раскрытой ладонью, — расслабиться. Сохранять спокойствие. Да, мы наёмники, но не принадлежим армии. Мы не тронем вас. Без необходимости. Ты понимаешь меня? Оставшийся с ним на одном уровне человек, говоривший с ним так, как будто он, мать вашу, живой. Такой же. Будто с ним можно считаться, терпеливо объяснять и вся эта хуйня. Лейтенант кивает, разинув хлебальник. Сказать бы чего умного, да пиздец поплыл. И не знал он, как свулканизировать то это на международном. – Вау. Он улыбался ему зубами. Отряд наемников подавился смешками, их шеф снизошёл до недоумённого хлопка глазами. Хлоп-медленно-хлоп веками, прикрывающими тёмное кольцо. Да ещё и трогательно приоткрыв рот. О-о-о, мол. Пятый, которого уводили под ручки тоже выхуел с оборота Лейтенанта. Даже обернулся. Точно не круто. Человек прокашлялся. — Тебе кажется, эта беседа такого рода? Человек звучал особенно вкрадчиво и со всё ещё спокойным выражением лица, хотя вот оно, выглядывало, нечто насмешливое, нечто обезоруживающее. Удивительно ли, что Лейтенант так легко на это повёлся? — Нет. Это сложно: сосредоточиться. — Он хреново шпрехает по нашему, гауптман. Бессмысленно. Пусть Марк обговорит. А ты чё смотришь? Топай, сука, давай, не отвлекайся! — Шеф, отодвинься. Кажется, он вообще хотел сказать другое. Ну, перегрызёт тебе глотку или типа того. И Лейтенант немного привык, понимал получше. Понимал куда больше, чем мог сказать, ваш же инкубатор! Он опёрся на пальцы, поддавшись вперёд. Как питбуль, пустивший нос по ветру. Близко, но не касаясь. Даже права не имеет. Сам себе запретил, это опасно. Есть что-то слишком восхитительное для его жажды разрушений. Человек не выдержал, сдвинулся назад. Лейтенант вдобавок склонил голову, чуть ли реально не принюхиваясь. И человек пах. Пах тонко-звонко, еле заметно, но необычно. В природе таких запахов не существовало. Зависшие оба, даже не замечают, как Лейтенанта тут же дергают за плечи подлетевшие члены этой странной и безумной шайки самоубийц. Ещё и возмущаются его охуевшестью. И всё же их действия казались логичными и понятными. Внутри каждого отряда есть правило: грызть за вышестоящего глотку. Он крикнул своим: не шевелиться. Всё под контролем. Но мало кого убедил. — А как обращаться? — С трудом проговаривает Лейтенант. Ты мне не шеф, но имя бы послушал. Чужой язык ощущается лживым, ложным, со слишком большим количеством рычащих. А тот смотрит, молчит — зажал. Накормил пулями и микроамперами, а парочку слогов зажал. Гер-Фрау, Дер-Ди-Дас, да хоть что-то! Вот то, что кровь бежит по ебальнику — это да, красота неописуемая. Его такая сладость заставляет поморщиться. Хотя с хуя ли так вообще? — Чё ты, бичара, тут устроил? Не поверишь, Малёк, самому интересно. Малёк в балаклаве делит всех на неравные части: раненых оставляет в их говновозке, рядовых распихивает окончательно в свою тачку. За этим забавно наблюдать, как мелкий запугивает его милесов, которые выше на две головы. Командир будущий, етить вашу… — Эй! Без лишнего насилия. Шеф важно наставляет, реагируя на получившего прикладом по спине Опиума. — Следовало установить это правило ещё до того, как водил сняли. Я уверен, эти мутанты ебучие за пару часов срегенирируют и отрастят себе новые конечности. Эти бошки отрастят. — Большой палец Малёк бросает назад, на тех самых водил. Странные у этих жесты. У Экзекурских это значит «завали ебло» или «свали подальше». Хотя чего это он, у Куры и религия — не дай Боже. Человек чинно контролирует процесс делёжки оборудования… Но со стороны. Прикуривает, оглядывает его кровяные подтёки из носа, зажимает в зубах сигарету, чему-то своему кивает, втягивает щеки. — Я так не думаю, — шеф говорит запоздало, уже сам себе. Он вскидывает палочку, предлагая и Лейтенанту. Приходится отказаться. Не по званию. А так, блять, хочется. Впервые в жизни. Лейтенант, заинтригованный светской беседой, и чтобы занять рот, тут же сообщает: — Мутации — это миф. Это болезнь Тая-Сакса, синдром Гурлер, болезнь Гоше. Хуйня, короче. — Лейтенант не удерживается от ругани на своём, а в общем сложно составляет предложения, но надеется, что названия болезней в их странах звучат одинаково. — Чё ты несёшь? Чё он несёт? — Реагирует и Малёк. — Что-то про умственную отсталось и слепоту. Это их мутации. Как у обычных людей. Мутанты, да. И кивает Лейтенант согласно. Осведомлённый оказался у них начальничек. — Вот именно. «Как». — Фыркает мелкий. Который относится к своему капитану слишком непочтительно. Жесты эти. У них за такое положено кормить червей. — Хватит, — шеф тихо шипит, хватая его под локоть, — проследи пока за другим грузом, помоги там и не мешай мне здесь. Он поедет в нашей машине. Но у Лейтенанта со слухом проблем нет. Оно надо, если хочешь услышать, как крыса начинает от тебя надкусывать среди ночи. И пацан фыркает и уходит, крича что-то, явно недовольное, другим членам команды. Понятно. Неугомонный ребёнок. Сын. Из мира, где семьи, мамы, папы, кофе, горячая вода и прочая ебанистика — ебанофантастика. Человек вновь дарит ему своё внимание, готовый к допросу. По его мнению, ну, если вдруг интересно, его бытие по необычности ничем не уступали глазам холодного Человека с воротником по горло и плотными перчатками. Женщины как ебучие сирены из мифов, ей-богу. Гипнотизёры. Скажи ему шеф держать путь на дно морское он бы… Не пошёл, конечно. Но ой как задумался. Как жаль, что Куразское дерьмо! — Большая часть ранена. Но не вы. Не считая крови. Но я мог чего-то не заметить. Вы ударились головой? Пришлось задуматься, чтобы обработать поток. — Тело всё в хорошем. — С телом хорошо всё, значит. Хорошо, когда хорошо. Лейтенант косячит, на автомате его поправляют. Но, видимо, это не раздражает Человека настолько, чтобы заткнуть уши, или заткнуть говорящего, отправив к хуям. Напротив: — Так… Куда вас везли? — Эй, любитель потрещать, харе этого морозить! Связывай его уже, пора двигать. Малёк стучит по запястью и это, кажется, весомый аргумент. Шеф. Который чувствует, что каких-то деталей не хватает и сомневается, просчитывает риски. Который связывает его руки крепко и жёстко, так просто не вырваться. И который определяет его вместе с инвалидами, расценив как весомую угрозу среди живчиков. Ох, ты ещё не в курсе про стодвенадцатого, негласного лидера его шайки. У мальчика изначально партия была херовая, слегонца двинутая, всё-то у него не как у порядочного милеса. Уже в дороге Человек приказывает не дёргаться. Бессмысленно ждать ни спасения, ни метеорита, ни бога. Верить нужно либо в него, либо в благую самоликвидацию. Им всё равно не выжить среди этих пустынь и зарослей. А Лейтенанта, оказывается, в этом ожидании охренеть как размотало… Голова — нет, тело само это понимает, тело со всем на данный момент соглашается и идёт в отруб. За последние сутки он не проспал ещё даже своей честной четырёхчасовой минималки. А уж через пару часов приоткрывает глаза, но не по внутреннему будильнику, а из-за раздражителя внешнего. И видит этого самого шефа, с влажной кожей, диким взглядом. Испуганный. Будто сам случайно провалился туда, куда не следовало. На улице рассвет занимается. Горло лезвие щекочет. — Доброе утро? Для него смерть — ну, нормально. Неплохо, но не удивил. И то, если это не относится к нему. Умирать не хочется. Сегодня недостаточно удивительный день для такого. Лейтенант не всё ещё повидал, хотя на теперича достаточно. Человек чувствует исходящую от него опасность не просто так. Хочет избавиться. Но не заминка, а возможность. — Скажи, вы же есть… Э. Ну… Как какая-то раса, блять. Хирург упоминал, их чуть ли не больше половины из населеляющих планету в целом. А тут на тебе! По человеческим меркам год тридцать четвёртый идёт, а ни разу ещё не встречал вот такого. Хотя, похоже, они скрываются, как рептилии или что-то вроде. Человек хмурит брови, прижимает лезвие чуть сильнее. Конечно, недопонял, языки-то. А если подумать: и не подходит шеф под те критерии, названные хирургом. Нихуяшеньки мягенького. — Что. — Нет-нет. Вы. Вы так… — Что? – Зло спрашивает, задело в квадрате. Муть. Как, если не так? Волосы потрогать ведь ой как хочется, да по рукам получить можно. Нож исчезает с поля зрения, Человек ловит ахуй, снимает перчатку, трёт лицо. Так вышло, что единственный собеседник, с которым Лейтенант может так свободно спокойно говорить — иностранец. Да ещё и женщина. Просто охуенно обидно. — Я даже знать не хочу, почему ты… Вы. Нет, не хочу. — Шеф качает головой и отворачивается, умещается на своём месте. — Понял. — Как вы. И они. — Нет, — чуть возмущённо приходится обрезать. Это явно не то же самое. — О боже. Слух это, конечно, режет. Да лейтенант многое ещё мог бы добавить, столько в голове всего. Но, кажется, эта тема шефа немного обижает. Захотелось загладить вину. — Я мужчина. Сержант. — Лейтенант склоняет голову в сторону, вытирает о плечо щёку задумчиво. — Вы никогда не видел. А ваш… — Понадеялись, что я не знаю ваших нашивок, лейтенант? Не стоит лгать, лучше молчите. Ещё и перебивает. — Мне это объяснять… не. — Лейтенант сам хуй знает, что у него там получилось, но по лицу видно — ничего хорошего. — Ваш… Не может слов подобрать. Лейтенант красноречиво кивает, как ему кажется, на голову, а Первый смотрит на него, как на придурка. — У вас… — А, вы про… — Первый прикрывает рукой нижнюю часть лица раньше, чем успевает себя взять в руки в целом. Но тут же открывается. — Нет. Нет-нет. Выше... Первый с сомнением и в охуевозе вытаскивает хвост из-под броника. Ну и дела. Они сидят тут как два слепца, пытающиеся друг друга ощупать, абсолютно ничего не зная о мире, из которого другой пришёл. — Волосы? — Волосы! Как они… Это просто… Пу-уф! Будь руки свободны, взрыв бы показал или что-то вроде. Знай язык достаточно, понапридумывал бы красивых эпитетов. Обходиться приходится этим несчастным пшиком. Шеф точно посчитает его ебанутым или отсталым, или всё вместе. — Это не делает из меня женщины. Вообще-то, ничто не делает из кого-то женщину, кроме вагины. — О-о-о… Так значит…? — Мы обмениваемся вопросами по очереди? — Поток его бессмысленного бреда перебивает Шеф. — Да. Да, это так. — Тогда сейчас моя очередь. — Я не кончил. — Вы, короче говоря, влезли без очереди. Вам два, один — штрафной. Лейтенант не сдержал губы нейтральными. Те с хрена предали, поползли вверх, хотя даже смешно не было. — У вас есть ещё физические особенности? Помимо невероятной проводимости тока. — Честно? — Только так. — Ничего особенного. Помимо огромно... — И, очевидно, вульгарного чувства юмора. Что-то ещё? — Вы ответил, шеф. — Ох ты ж блять, ничего простого! Мозг подорвётся вот-вот. — Юмор — интеллект высоко. — Я заметил. И вы согласны на наши условия? Вы подозрительно послушны. — М? — Это странно. Почему вы слушаете меня? Почему вы и ваши милесы не стреляли? — Мне это… в интересах. — Вот как. Что ж, эта земля вылакала достаточно вашей крови, — сурово сказал гауптман и тем же самым ножом отпорол ему погоны. Ощупал. Хмыкнув забрал нашейный обод и таймер. А если хоть примерно сравнивать этот запах, то отдалённо листья дикого винограда. Ещё шеф чистый до скрипа, и под ногтями у него не было грязи, которая присуща даже самым аккуратным милесам в их условиях. Откуда он только такой вылез? Способный освободить лейтенанта от всех проблем одним взмахом лезвия. Тут и внимания не обратишь на три лишних вопроса! А так ведь и заколдовывают, вербуют. — Зачем здесь вы? — Спрашивает лейтенант, немного даже мучительно. Это его право на вопрос. Лишь бы гауптман не съебался. Не перелез за руль или вообще выкинулся из тачки. Для того будто без дела сидеть на месте, даже за разговором, — невыносимый труд. Он слонялся, двигал дулом закрывающие ранения руки и осматривал промокнувшие повязки. — Фиатные деньги не в счёт? Мне нравится хорошо жить. — Видно, что разбираться с чьей-то кровью шеф не хочет, но всё равно упрямо нескольких милесов заливает антисептиками и кого-то совсем плохого перевязывает. Лейтенант утвердительно кивает аргументу, хотя сам ни в зуб ногой. — Мне нравится, как хорошо вы делаете вид, что мы друг друга понимаем. А те, кто любят слушать, чаще всего и бывают теми, при ком предпочтительней много не болтать. Отдыхайте, Лейтенант. Попробуйте поспать. Ага, блять… Я вряд ли теперь вообще смогу моргнуть в твоём обществе. Да, не доверяет. Да, хочется говорить-говорить, бесконечно долго перетирать за жизнь. Лейтенант и представить не мог ничего такого, никого такого его разум вообразить даже в самом изощрённом сне не был способен. Шеф вкалывает милесу антибиотик, хотя рана выглядит дерьмово уже на той стадии, что данный жест расценивается как пустая трата. — Не выживет, — резюмирует Лейтенант. — У него нет такого варианта. О, они ведь им очень нужны. Интересно, шеф понимает, что выдаёт себя даже столь односложными ответами? Или он настолько уверен в себе, что стало совсем плевать? Или… Человек громко стучит по кабине пистолетом, к водителям. Машина резко останавливается. Ноги Линкольна провалились в мягкую рыхлую землю, оставляя небольшие лунки от ног, только он ступил на песок. — Исаак, охраняй машины с Коналл, а Оана пускай перевяжет милесов в нашей. Марк пошаманил: разложил станцию, настроил передатчик для связи, поймал сеть и таки добрался до леди Пеликан, канцерогенной начинки. — Это Айнауди. Взяли одиннадцать, — сухо сообщил Линкольн. Он помнит про ремарку «там их минимум пятнадцать». Он жмурится, готовый к кнуту, он вдыхает, пытаясь подобраться. Напоминает, блять, этот Лейтенант. Напоминает что-то, чего сам он уже не помнит. Линкольн сам почувствовал, как зачастил пульс. Может, шутки Коналл про пенсию не таки уж смешные. — Достойно, хотя я надеялась на большее. В таком случае за каждого по восемьсот. — Сейчас не лучшее время торговаться. — Помнится базар про тысячу триста лямов. — Поправляет босса Исаак, упираясь подбородком в пушку и ни капли не смущаясь. Виснет тяжёлая пауза с её стороны и щедрый хлопок по затылку наглеца от руки Линкольна. — Малыша Айнауди невозможно обдурить. Четырнадцать триста. Минус расходы. — Звучит вкусно. — Выдает сопляк вне канала, самодовольно. Это он ещё не пронюхал, что расходы эти будут под пятак миллионов. Даже больше. Таков суровый бизнес. Линкольн хочет добавить: — Не уверен, что… Что? Что все из них доживут до конца? Ну же, глаголь ноющую мыслю. Кто-то плох совсем, кто-то слишком не нравится Исааку. С Исааком всегда сложно. Особенно работать. Линкольн, цыкает, тормозит, заканчивает: — Будет в лучшем виде, босс. — Мы договоримся. Доставьте для начала. — Говорит она и благосклонно отключается. Никаких сомнений. Если всё выгорит, если после пересечения границы они смогут добраться до ближайшего склада и оказать помощь этим милесам… То ей и не стоит ничего знать. Ну, будет парочка без конечностей, не столь страшно. Тот же Доза рассекает даже без протеза похлеще, чем с ним. — Марк, договорись с Шаффером старшим, чтобы меньше, чем через десять часов его задница торчала на складе в Рэйне. Пусть берёт с собой подмогу. И свяжись с Доза. Пусть подготовит оборудование и попытается не грохнуть Шаффера. — «Приказ» понял. А тормозить больше нельзя. Им ещё повезло не наткнуться на подмогу. Им вообще сегодня фартит. В висках стучит только… Во внутреннем кармане камуфляжной куртки новое место нашли таблетки от мигрени. Он всегда знает, где, что и как лежит, у него всегда всё на своих местах. Где таблетки, складной нож, ключи, пистолет и… Из всего этого набора именно Айди там не оказывается. — Сообщение доставлено. Ехать пора, Айнауди, — недовольно говорит Марк. Айнауди. Марк теперь, видать, считает, что по званию выше него. Пусть так, зато Айнауди помнит, как сопляком Марк на первых выездах в могилу шмякнулся, поехав на почве. — О нет, — сокрушенно стонет Марк. — Что? — Да я по одному твоему взгляду вижу! — Что? — Невозмутимо повторяет Линкольн. А было ведь не только это недоразумение. Линкольн бы посмеялся, не гуди так у него голова. На час примерно отрубился, но этого точно недостаточно. Ха, а как за борт перевернулся и чуть не потонул! Марка он помнил другим. Тем, который «до, до», который переживал больше из-за сессий, чем из-за перестрелок. Который был счастлив, не отхлебнув говна. Всем рано или поздно приходится, потом даже вкусно становится. — У тебя удивительно хорошее настроение, — щурится Марк. — И давай ты оставишь его при себе. В лице Линкольн тут же меняется. — Даю возможность исправиться. — Чёрт… Извини, Айнауди. Я на взводе, сам понимаешь. — Садись в машину. Настроение. Какое там, мать вашу, с вами может быть настроение? Вытащили его за этой хренью на войну, от которой всеми неправдами косил полную сознательную… В самое пекло, чтобы он разбирался со всем этим… Линкольн не начинает говорить, пока машина не трогается. — Документ, — сообщает он деланно спокойно, не глядя на странного лейтенанта с пустыми глазами. Это серьёзный проёб со стороны живчика, и лучше бы Линкольну реально сильно разозлиться. Система внутреннего оповещения, врубленная обычно на полную, сейчас отрубается, а рубильника в таком бардаке и не найти. — Любопытство… — Не порок? Фокус-покус, твою мать? Наебать меня пытаешься? Линкольн проверяет так же связанные руки, дёргая за верёвку. Сомневается. Методом досмотра получает обратно свою карточку. Недоумевает. Дёргает руки ещё раз, жёстче и отчаяннее. — Узнал что-то нужное? — Раздражённо шипит, высматривая в своём пластике что-то подозрительное. Удобно носить такие, с группой крови, резус-фактором, аллергическим анамнезом и всем прочим. С его работой на лучшее нельзя надеяться. Особенно если выжить не планируешь. Линкольн ведь не был лицом компании, Линкольн был её грязной работой. То есть, он был многофункционален: мог быть официальным и представительным лицевым фасадом мэрии, а мог быть… Линкольном Айнауди. Тем, кто берётся за то, что больше нахуй никому не упало. Чаще всего, разумеется, вторым. — Почтительный возраст. — Душевный собеседник из тебя так-себе, если честно. — Я хочу говорить… — Заминается лейтенант, кривая губы во что-то похожее на усмешку. Диалога в этот раз не получается. — Ты хочешь сказать? — Хочу сказать. А сказать не мог. Милес при этом расправил плечи и расслабился. Будто хорошо ему было везде, даже в плену не так плохо. Милес, конечно, признаёт его статус и добровольно капитулирует, но себя уважать меньше не собирается. — Тебе не кажется невежливым, что я твоего имени не знаю? — Не кажется. Это сильно. Линкольн знает, чувствует, что в уголках глаз собираются глупые добрые морщины. Это получается само собой. — Чудесно. Чудо то, как от милеса может так нести духотой пустыни и самым знойным днём, но посреди оазиса. Как он может быть так собран в безысходной ситации? Дерьмо! Как же похож... — Почешете шею? Как можно повязанному по рукам и ногам, так крепко опираться о землю? Линкольн оттянул чужой воротник, не то чтобы реально почесать, просто подразнить. Наткнулся на шрамы и расчёсы, отдёрнул руку. — Я тоже пошутил. И улыбнулся. В общем, это была дерьмовая ситуация. Такой подставы от милесов Экзекура, от своего начальства и судьбы в целом Линкольн Айнауди не ожидал. Линкольн грозно направляет на него палец: — В следующий раз без трюков. Или мне придётся лишить тебя кистей. Так наказывают воров на твоей родине. Солдатские мимические морщины виртуозно сменяют друг друга. И удивление, и восхищение и тут же немного зацепило. Это забавно. — А вы кто же? Линкольну же удаёся не поменяться в лице. Если что-то и дёргается, то это неосознанно, да и неподконтрольно. Поёбанным таким он был, наверное, уже в роддоме. Вместе с этим с первым криком вырвался один основополагающий вопрос: «ну нахуя?». От мыслей мозги пухнут. Ничего путного: только голос крови моей вопиёт из земли. Глаза закрой: оно открывает рот, чёрная жижа валит из его рта и ноздрей. Валит из ушей и глаз, заливая и окрашивая белки. И что же ты, Линкольн, сделал?