эпидемия птичьего гриппа

В свои тринадцать Линкольн теряет последний молочный зуб и впервые предъявляет ему вот так, с серьёзностью, несущей выкорчеванными гвоздями. Сами помните: великолепный возраст, когда получаешь наизначимые надолго запечатлевающиеся травмы. Алан вынес целые семнадцать зим, и, по всем правилам, у него такие тоже есть: тело охотно запоминает каждую чужую обиду. Только свои никогда не болят так, как чужие. У него самого как раз-таки возраст с теми вопросами: "Куда пойти после школы?", "Где жить?", "Как быть?". Ответы на них он знает уже давно. Серьёзно, лучшее тринадцатое лето для ободранных коленок, изрезаных об осоку пальцев, солнечных ожогов, а для остального... По мнению Алана: ну слишком уж рано. – С чего ты это взял? – "Эс" у него частенько переходит в "Шэ", как и "Зэ" шипит "Эс-кой". Алан совсем не следит за языком, когда рядом с ним. Алан не старается, не напрягается и будто отщипывает тем самым значительный кусок от своего хитина. Он не от природы харизматичный уродец. – Ребята в школе... Кажется, это немного странно. С завидным упрямством Линкольн прячет обе ладони в карманы (хотя и порядочные мужчины так не разгуливают). Пару раз можно. Как когда, например, обкололся по локти и не хотел показывать. Тогда падре стукнуло вывозить за каменную ограду репейник да крапиву, а младший отпрыск подвернулся под руку. И Линкольн снова не нашёл перчатки, хотя Алан ранее подсунул ему целую пачку. Ситуация сейчас была похожая: третья сторона навыдумывала архитектурный план и навозводила башен из дерьма, а Линкольн не даёт ему ничего с этим поделать. – И ты больше не хочешь? У Алана такое же каменное лицо, как и рука, протянутая ладонью вверх. Она вновь содрогается в предложении, она всегда отзывчива, ждуща и жаждуща. – Алан, это не солидно. А ещё это по-детски, они ведь так с пелёнок таскаются. А сейчас что? После тринадцати волшебным образом больше нельзя проявлять привязанность? Да и к кому!? Кому, как не Алану будет плевать, сколько там Линкольну: двенадцать или все двадцать два. Он так и останется для него тем, кого защищать – на уровне с основополагающими потребностями. Полли, который своего брата будит исключительно пинками, уже как года два не возникает, что Алан таскается с младшим, как мама-кошка. Вот что действительно не соответствовало репутации, но таков уж был, другого не умел, представить не мог даже. Тройку раз пытался: мысли эти были из разряда дурных, по типу кошмаров, когда тело судороги ловит, когда падают и липнут мурашки к влажной коже, как пытающиеся выбраться из ленты-ловушки мухи. Алан не боится ни темноты, ни мертвецов, ни грязи. Кажется, самый большой его страх, что Линкольн не родился. Что Линкольн отказался от него, потому что "пацаны сказали", потому что "не солидно" и много всяческих пронумерованных "потому". Понахватался, расставил по степени важности, а у Алана все кости разом скулят. – Как-то я упустил момент, где ты обзавёлся парочкой фирм или, хотя бы, собственным счётом в банке, чтобы волноваться о своей "солидности". Солидным было бы твоё "да похер". А ты просто за ними повторил. Линкольн смотрит под ноги, невнимательно слушает, но молчит долго, будто сейчас влепит что-то даже в тему: – Не бери на себя такую ответственность. Это, поди, подразумевает, что Алан всех их, привычным образом, покарает. Нет, он совсем не такой. Не жестокий. Нет, он не особо хочет, но это сделает. С теми, кто не согласен с твоей позицией и миропониманием, нужно обретать жёсткость. С теми, кто, почему-то, решил диктовать твоему горячо оберегаемому человеку внутренние разлады. А пока ладно. Алан остерверело пихает в карман руку, чтобы не чесалась, и предвкушает грядущую расправу. Ох, как ему эта новая школа Линкольна осточертела, эти чёртовы одноклассники, эта девчонка, в особенности тот задиристый швиц, цепляющий младшего с такой настойчивостью, будто не знает о значении слова "возмездие". У Алана тоже в школе и с одноклассниками не всё было гладко, но в отличие от, себя отстоять он умеет. Линкольн совсем не такой, как щенок в колодце, воду в котором Алан предпочитает с растягом вычерпывать, нежели воспользоваться за раз спасительным ведром. И Алан сделает, разберётся и вернётся с головами поверженных, хоть после и придётся терпеть линкольнову острую, болезненную обиду. Может, лицо Алана грубеет, а вместо глаза застеклённый шар, а, может, Линкольн сам чувствует любое в нём внутреннее колебание. А руку доверительно в аланову территорию, в тёплый капкан, суёт. Сплетает пальцы, успокаивает. Линкольн бывает упёртым, сегодня решает для него таким не быть. – Случается много плохого, когда у тебя задумчивое настроение. – Совпадение. – Я вижу закономерность. Язвит засранец. Алан, вопреки себе, улыбается. Не нежно, немного даже с вызовом, уверенный, что всё это для Линкольна не проблема. Не больше, чем свихнувшееся к началу лета солнце. – Слишком хорошо меня знаешь, – поддевает Алан. – Конечно, мы братья, у нас связь как у... Со смаком Алан цокнул и завёл за веко глаз и сжал чужие пальцы чуть крепче. Ему кажется лёгкий хруст под ногами. – Линкольн, я должен постоянно напоминать? Я тебе не брат, ты это можешь понять? – Может, не совсем, но... – Это не считается. По отцу не считается. И его сопротивление этому факту спутывает у Алана все нервы. Линкольн не спорит, он в редком случае готов рвать сквозь, боясь не ошибки, а на неё реакции. Его мамаша, бывает, тяжело и с одышкой смеётся, когда сынок грамматически неверно составляет предложения. Ни одна херня в мире больше её так не веселит. Линкольн с четырёх лет научился не коверкать слова. Линкольн не спорит даже когда нужно. Когда его жирная мамаша просит: "Линкольн, ну-ка сделай мне массажик ног, будь любезен", Линкольн не скажет "нет", потому что после всегда следует: "а то останешься без сладкого на неделю". "Малыш, ну-ка живо обними свою тётушку, а то она перестанет тебя любить". "Котёнок, а ну-ка/быстро/тебя не спрашивали". И вот теперь жмурится (после этого всё легче), будто пытаясь отмотать время назад, всего этого он не говорил или говорил не он. Виноват. Хорошо, что Линкольн чувствует это, пропускает через себя. Так он всегда понимает и запоминает быстрее. Всё это занимает почти полторы минуты. Алан больше не ругает и не винит себя за чужие приступы. Ритуалы Линка – уже нормально. Бывает, они меняются, но трон оккупирован пыткой мыла, которым приходится забивать целые ящики, по правую руку эти постоянные замирания в духе мёртвого мангуста, а по левую цифры, числа, даты, секунды. Первое – понятно, со вторым жить, в принципе, можно, но не когда на тебя несётся комбайн на полной скорости, с последним – уже интереснее. Такая вот забава: Линкольн будто постоянно (по-сто-ян-но) вёл про себя, боялся сбиться. Как непрерывный таймер, который обязан бабахнуть, когда меньше всего ждёшь. Да-а, этот парень точно мог сказать, сколько времени прошло с его рождения. Не потому что помнил, нет, началось это не так уж давно, просто уже успел подсчитать. Да Алан себя так не знает, как знает его. Признаться, не сразу заметил. Ну бред же. Просто бегло подумал, что раскладывать тысячу перемешанных карточек со словами на международном по номерам не стал бы. У него, во-первых, не было столько времени, а во-вторых, чем бы не тешился, лишь бы не под комбайном. Уже потом подумал, что давать Линкольну какую-либо работу было... хм, небезопасно. После случая срезки сухостоя и его "Алан, я сейчас отсеку себе палец", секатор в руки Линкольна больше не попадал. Линкольну достаточно лишь подумать. Единожды. Однако же, внедрить в него постороннюю мысль оказалось не так легко. В общем и целом всё с Линкольном было нормально. Подумаешь, аллергоанамнез километровый и пара проблем. И всё-таки следить за ним необходимо было постоянно. Хоть и приходится именно сегодня оставить его дома одного, медянки у клевера посасывать. Алан в курсе, как Линкольну хочется с ним, с ними. Но малышей никуда не берут. Справедливо разве? В протест мелкий и задумывается, сведя брови, и косо улыбается, будто совсем не обиделся. И транслирует ему всё подряд безостановочной мешаниной кадров. И сам в этом теряется. И снова заходится в своём назойливом тике, будто не может все масштабы проанализировать сам. Алан отточенно тормозит средь дороги из двух глубоких проплешин от колёс лесовозов. Алан переступает на тропу брата, на которой всегда проще, и берёт в ладони, под контроль, его горячее, не по-правильному живое лицо. – Всё ведь хорошо? Как если бы не знал ответа. Не так уверен, не может читать между строк. Лучше – слова, прямые действия, никак не тяжёлые ахи, вздохи и заламывания кутикул. Алан понимает о нём куда больше, чем лучшие мозгоправы в их столице. Алан знает, что этот клещ внутри его мозга, заставляющий верить в удачу парадной рубашки, хоть и не отделим, но расти не должен. Сегодня Линкольн не напишет без везучих трусов ни слова на экзамене, завтра Линкольн будет под поездом. Нужно понимать и чувствовать ещё лучше, чтобы чёртов клещ больше не мог питаться. – Говори со мной. – Нет. А теперь плачет стоит. Давно уже не плакал без физического урона. С тех пор, как Алана в последний раз отдавали бабушке на лето. Лето – вот, что действительно плохо, вот что их разлучало. Но тогда-то Линкольн был не таким взрослым, тогда плакать было ещё можно. А это они решат. Алан ведь ненадолго, туда-обратно, ему нужно. Алан целует Линкольна в щёки, а так и собирает украдкой губами слёзы. – Ты не любишь меня... – Выдаёт Линкольн, смачно шмыгая носом, отстраняя своими руками, упираясь. Но все это как-то несерьёзно. – Прямо-таки? – Я хочу пойти с вами! Действительно ведь хочет. Теперь Линкольн, обзаведясь подругой, знает, что такое одиночество. Он тоже его чувствует. – Не в этот раз. Я хотел бы обсудить с парнями всякие взрослые вопросы, что точно не для твоих ушей. Возможно, мне даже придется материться. – Тогда я пойду с Тэнси. Линкольн знает, что делает. Алан хоть и вжимает друг в друга челюсти, но реагирует быстро: – Не сегодня. Ладно! Ну и говно, Линкольн. Никуда я не пойду, – Алан тянет его за руку в сторону дома, но уже не так торопливо. Теперь спешить было некуда, а рюкзак Линкольна на собственной спине ощущается вдруг тяжелее. Алан старается для него, но иногда и сам забывает, как много делает. – Алан, лицо попроще, хмурые морщины тебе в старости не пойдут, – куда более удовлетворённо советует Линкольн. Конечно, он ни на что не повлиял. Предложил альтернативу, но остаться дома Алан выбрал сам. И пффф... Морщины? Глупость. Заячья губа и глаза почти жёлтые, будто ненастоящие, один из которых с рождения так и не открывался – это да. Алан только и не знает, как это: видеть двумя. Наверное, это чудно. А в понимании соседей чудной, почему-то, он. Уродливый. Со страшно сшитой в ФАПе незаращённой верхней губой, с ядовитым неприщуренным глазом, радиоактивным. И имя Алана как у нового Премьера вражеской страны. Такое вот совпадение. И если уж ты такой урод, то и отражение у тебя будет тоже уродское. Его успокаивает, что Линкольн похожий, но где-то внутри. Такое вот проклятое семейство, обречённое на порчи и осечки. Такая вот Видима на отшибе с узкими удавами-улицами, которые то задираются в небо, то опускают тебя в самую низину. С дурацкими понатыканными разрозненно горами и лесоповалом, всё то здесь было нелепым. Случай например: могилы полудурок местный вскрывал, вспарывал у юных девичьих трупов животы и трахал. Ничего больше не брал, только зубы. И все тогда подумали: "может, детишки так балуются?". В отделении он пробыл полдня, а потом и пропал куда-то. Говорят, в тихих городках подобного случится не может: все же мы друг друга знаем. Но конкретно у них само зло оплодотворяло мамочек. Видима на склоне – что-то типа места для неупокоенных душ. Можно было бы сказать так, но... Линкольн, вопреки всему, родился. И Линкольну было глубоко плевать на это: и на недостатки Алана, и на проёбы места жительства, и на рогатого папеньку с настоебавшей уже мамашей. Как и миру было срать на его рождение. Из родственников так никто и не смог приехать поглазеть, даже та самая тётушка. Не захотели, не зная, что тут произошло чудо. В чём дело? Семейка у них, конечно, под стать месту пребывания, но без особенных заскоков. Вообще-то, их можно было даже назвать благополучными. Папашка не был ни пьянницей, ни ветераном войны с ПТСР, потому трагичное прошлое тоже обрубаем. Ну, было место случаю с пропажей трёхлетней дочки, рождением уродливого сынка и сдвинутой кукухи первой жены. Зато без драматичного настоящего: со второй семьёй более-менее сносно. Вот тебе, за все страдания, необычайно смазливый детёныш с нервным тиком, конечно, но за всё должна вызыматься плата. И имя получил "Линкольн" с характеристикой "объять необъятное". Он у тебя, как исправный солдатик, вычистит новенькие, но замызганные в первую прогулку, ботинки своей зубной щёткой. А что, прям так, ты только припугни. Мамаша его тебя поддержит, ведь "вещи нужно беречь, а то...". Она впротивовес ещё сынишке к лобику сухими губами приложится, пожалеет, и в белые выглаженные маечки, рубашечки и футболочки вырядит. Хороший сын – когда при виде тебя вытягивается стрункой и внутренне дрожит, зато покорный и бережливый. Хорошая жена – когда уходит от тебя ночью в мальчиковую спальню наверху, а утром делает вид, будто ты не называл её вчера потаскухой. Какой там! Мама Линкольна весила, наверное, тонны три и не только в физическом своём состоянии. Трахала она искусно исключительно голову, перебирающая своими влажными ручонками каждую заметку Линкольна, пытаясь забраться в голову. Спрашивающая сынишку про домашнее задание три раза в день, врывающаяся в комнату и ванную, резко дергающая на себя двери. Вдруг что с тобой случится, Линкольн! Вдруг ты будешь мылить свой член дольше положенного. Но лучше бы ты, конечно, родился девочкой, не было бы стольких проблем... Девочки – золото. Именно дочка будет забоиться о тебе в старости и помогать по хозяйству. Мальчишки не умеют ничего. Только воевать, наверное. Мать года, заплетающая тебе косы и повторяющая, что каждый должен выполнять свой долг, чтобы зачлось в следующей жизни. А в этой: чтобы выгнать живодеров со священной земли наших союзников. Иначе они доберуться и до нас. Точнее, они обязательно доберутся, а вы, дети, должны быть готовы защитить своих матерей. А муж? А что муж? Это он тут был зациклен на этой своей земле. Чуть меньше, чем на своей драной охоте, но куда больше, чем весила в его сердце вторая жена. После зачатия Линкольна её, по-любому, даже и не ебал. Отец был строг, прямолинеен и был идиотом. У Алана был отдельный анекдот по этому поводу: слабоумие, нога, дробилка. Никто, правда, не смеялся. Может, реально верили в историю культи, а всей правды ведь не знал даже он. И всё-таки всегда смешило, что в его версии отец, который охотился на волков, который был настолько повёрнутым, что отдавал бабки за свежий след медведя, не справился с прогрессом и зернодробилкой. Возможно, это было упавшее дерево. Возможно, это был тот самый медведь. Добровольно он никогда не станет показываться человеку, и в то же время гонит под 40 км в час. Нужно быть полнейшим безумцем, чтобы выслеживать медведя. А отец, собственно, и был. Разумеется, Линкольн всё ещё оставался его кровью. Как просился! Вечно ныл, когда тот уходил без него, по полу почти катался и обижался сразу на весь дом, сжимал кулаки, молчал. Дня два молчал, не ел, упёртый, больше в мать пошёл. Но ох, как же Алан любит его... И в жажде внимания от отца младшего не винил. Только вот у старика были свои критерии отбора. Далеко не каждая псина даже из хорошей линии способна работать по такому зверю. Не попадали двое его сыновей под требуемые качества – ловкость, отвагу, способность слаженно работать с другими собаками и людьми. А как-то Линкольн спрятал его ружьё на сеновале, и быть скандалу. Разозлился папаша так, что на месте же и выбросил заряженные гильзы, порох и капсулы. Даже с печалью не взглянул, просто остервенело вывернул из ружья боёк. Понять дал, что ружьё было непригодным настолько же, насколько и Линкольн на этой охоте. И каким же его сын тогда выглядел яростным, Алан был поражён и был горд. Отец после подкопил, мяса они не видели месяца два, да купил новое. Ещё и, вот, мол, погляди, взял с собой в лес Алана. А Алан как не понимал этой игры в новчёвки в палатках, загоны и убийства, так и не привык. Он понимал: такими темпами медведи останутся только на картинах и в легендах. И не то чтобы его это сильно волновало. Отцу неважно твоё мнение и ваши конфликты. Идёт только один и это не ты, Линкольн. Линкольн не понимал. Честно сказать, Алан и сам не понимал, почему отец принимал его, первенца, больше. Может, потому что он не "ныл как девочнка". Девчонку старик воспитывать не хотел. Зато с усердием "закалял" его. Алан не совсем понимал, каким способом, но... Задрочил уже. Пытался на отце заработать, лет эдак в пять заявил: "буду брать по копейке за каждую работу", а получил только подзатыльник. Ничего особо не изменилось: старик будто специально увозил трактор, когда Алан собирался... ну, заработать честно. Что-то вроде: перепахать землю соседям с осени или сгрести ветки. Алан договаривается, Алан сам находит солярку, а отец сваливает по своим делам, ничего не сказав. А деньги Алану всё ещё нужны. Хотя бы на поездки в город, где была параллельная вселенная. Где можно было купить Линкольну что-то особенное. Что-то красивое или что-то сладкое. Зарабатывать приходится нечестно. Хрен бы с ним. Отец всегда пытался объяснять ему что-то серьёзное и очень хотел, чтобы Алан вот сходу его понял. Слёту начал ходить и жить, и заработал себе на люльку. Раз уж с остальным пролетел, так тяма хоть должна работать. Такая была семья. И был в ней Алан, был на мир обижен по умолчанию. На родную мать, которая забывала про него рыдающего в магазине, застывшего меж рядов, и которая так и оставила его после. На её первую пропавшую дочь, из-за которой двери по ночам постоянно были открыты. Вдруг вернётся? Алан слышал про её похороны, и он боялся того, что может вернуться. Появление новой женщины, большой и важной, перевернуло в доме всё. И не сказать, что к худшему: дома теперь всегда было что поесть, было чисто, отец осел и осёл, но подуспокоился. Славно. Алан всё равно не чувствовал себя довольным. Но Алан не может вспомнить с точностью, кем был до этого. Появление в её утробе ребёнка лишило Алана души в три года. Алан злился, когда видел пузатый живот этой женщины, которую никогда бы не осмелился назвать матерью. Казалось, будто в пузе поместился целый телёнок. Алан представлял, как женщина падает с лестницы под его весом, а весь этот кошмар с грядущим апокалипсисом заканчивается. Он думал, что видеть происходящее здесь этому возможному человеку не нужно. Когда Алану было четыре, душа вернулась обратно на землю, но выбрала другое вместилище. Потому что новый член семьи кричал, тянул к нему руки и нуждался в нём, когда был один. Мелкий не боялся уродливого лица, не смеялся, только лишь невыносимо громко рыдал. Тётка рычала "нельзя трогать" и не трогала сама. Как говорила её сестра, если часто брать на руки, то так и будет постоянно просить и реветь. Она так и не поняла, почему её сын не отвык от рук. А у Алана появилась мотивация лучше глотать незаслуженный хлеб. Младенец больше не казался таким тяжёлым и обременительным. Алан, взяв на себя ответственность не по возрасту, не забывал кормить и его. Слишком шустрая у того была мать, вся в делах, быстренько прибрала к рукам дом, наладила быт, вернулась к работе. Которая устранила все воспоминания о прошлой жилице и которая рада была бы избавиться от её уродливого четырёхлетнего отростка. Дел по горло, об очередном приёме пищи собственной дитяки и забыть не сложно. Помнится, первое время Алан был не против переехать к бабушке, где гостил на каникулах. Но теперь здесь был Линкольн, который должен есть, которому нельзя привыкать к рукам, потому что родители постоянно заняты, даже находясь дома. Двадцатипятилетний отец – жалостью к себе, чисткой своего задрипанного ружья, починкой столетнего трактора и небабскими делами, новая жена – хозяйством, цветами у дома, жратвой и книжками. Своими тупыми кинжками. Выдумками. Не Линкольном, до которого всему свету было меньше дела, чем до их пропавшей семь лет назад сестры. Когда Алану пришлось идти в школу, почти аж в восемь лет, было тяжело, реально. То чувство, где у тебя подготовки ноль, когда остальные уже умеют читать и складывать двузначные числа. Ёбаная канава переживаний. И чем больше ты пытаешься в этом разобраться, тем чаще с твоей самой хрупкой частью случается всякая херня. Как-то после школы он ещё у забора выловил звуки дикого рёва. Это так Линкольн перелез через прутья кровати и спикиповал головой вниз. После вообще научился залезать на оконные рамы. Двери наловчился открывать раньше, чем ходить, а пошел тоже рано для своих лет. Будто постоянно стремился к Алану, когда его не было. Или просто мечтал как можно скорее покинуть пределы дома. Алана не интересовала какая-либо учёба, не могла. Он переступал из класса в класс с минимальным проходным, с тянущимися между одноклассниками конфликтами, большего от него никто и не ждал. Лишь бы работал. Лишь бы с Линкольном всё было в порядке. Алан честно заботился о нём, как о своей самой дорогой части, себе в убыток. Алан оберегал его, ценил его, жил им. Алан, может, на жизнь обижался, но всё равно любил каждый из этих семнадцати. Она лишала и калечила, но он её уважал и принимал. За что-то она всё-таки преподнесла ему такой подарок. Подарок, до которого половое созревание-таки дошло. Всего лишь очередное испытание – бунт тела и разума. Скачок роста, огрубевание голоса. Протест против ходьбы за руку. Горькие и резкие нотки в запахе. Это от девчонок всегда приятно пахнет, когда они чем-то набрызгаются, сладко, иногда с кислинкой, от Линкольна приятно просто так. Хочется, чтобы постоянно был под рукой, в зоне досягаемости и чтобы не стеснялся этого. Линкольн же не может при нём стесняться. Только его и перед кем-то. Ай, не столько его, сколько их вместе. И сегодня Линкольн попросил больше не забирать его со школы. Алан же хочет быть с ним вместе каждую минуту, а теперь, будто назло, гулять от него сбегает сам Линкольн. И вот он, подготавливаясь к побегу, крупно вздрагивает под струями воды, когда с громким рёвом близко к земле пролетает военный самолёт. А дети, наверное, и должны быть сломанными. В конце концов, и Алану мало было, когда началась эта война. И потому Линкольн так беззаботно сейчас тратит воду в летнем уличном душе, просит посторожить. Рано или поздно бомбу на них всё-таки скинут, что уж теперь дрожать по всякому поводу. – Эй, задвинь шторку. Мне не хочется, чтобы она видела меня голым. До свадьбы. – Убедительно говорит, невинно подставляя лицо под струи и отфыркиваясь, корыстно зная, как правильно и особо болезненно размазать Алана. Дело же далеко не в добрачном запрете. Линкольн будет иметь невесту прямо в своём костюме, чтобы слишком не испачкаться. И чтобы никто его не видел. Кроме Алана, конечно. Никто же не моется с закрытыми глазами. – А ты не хочешь увидеть? – С нескрываемым интересом спрашивает Алан, так и не притрагиваясь к плёнке. Полл, этот урод, просто зациклен на подглядывании за одноклассницами. Поллу было не в падлу принести из дома сверло и проделать этот сраный глазок, через который видно только противоположную стену. Но Полл не из тех, кто просто туда забежит и передёрнет, он слишком хитрый сукин сын, готовый придумать что-то ещё. – Нет, я же её уважаю. – А с уважением не получится? Так, ты думаешь, это происходит? – Ты опять всё запутываешь. – Нет, но твои слова расходятся с реальностью. Можно заниматься сексом и с тем, кого уважаешь. С тем, кого не уважаешь тоже, конечно. Есть вообще много всяких вариантов. Сложно сказать, какой правильный. Прямо-таки загибай пальцы. Алан всегда чувствует себя охренительно умным, когда раскрывает Линкольну что-то новое. И раньше они не говорили об этом, так что Алан немного даже поражён, что Линкольн уже "в курсе". – Я не хочу говорить об этом, – уклончиво и нервно оповещает Линкольн. Об "этом"? И никаких вопросов? Откуда? – Не хочешь говорить, потому что хотел бы. – У меня болит от тебя голова. Линкольн всё моется. И моется так долго, будто пытается привести себя и свои непослушные волосы в порядок перед чем-то важным. Теперь Алана это раздражает. А пена на голове – отличный повод для долгого молчания. – Алан, мне не нравятся девчонки. Мне вообще никто не нравится. А ещё Линкольн так искренне и болезненно смотрит на него, будто обдумывал это годами, а слов подобрать не мог. Говорит тихо-тихо, желая, чтобы никто больше его не услышал. И не всегда ты такой уж приторно-правильный, пытающийся не выбиться из образа, построенного своей толстожопой мамашей. – Твоя подруга тебе тоже не нравится? – Она амбициозная. Но, может, Алан зря бесится. А девчонка действительно до чего-то в этой жизни достучится. Хотя бы в этих своих танцах. Он не знает. Линкольн же нихрена больше про неё не говорит, только, чёрт тебя дери, с ней танцует и делает эти ебанутые заявления. Что, если Линкольн играет с ним? Что, если не понимает сам? Так она ему нравится? Что если она реально ему нравится, как женщины нравятся мужчинам? Что, если они уже целовались? Что если это она рассказывает ему все эти вещи? Алан прикусывает губы. Для надёжности прикрывает рот рукой. – Тебе воды оставить? – Спрашивает Линкольн, обрушивая на тему жирную точку. Ему мало что бывает интересно, но в подобных редких ситуациях притормозить его становится просто невозможно. – Купайся. Может, это тебе она поможет вымыть все страхи из башки. Линкольн растёт, Линкольн теперь многое понимает. Уже видно, каким он будет. Линкольн много отжимается по методике одного из журналов с байкерами. Или бодибилдерами. А Линкольну очень уж нравятся такие журналы, и Алан не то что не разделяет это, просто не понимает почему. Отжимается, всё знает, и уже завёл себе подружку. Он хочет вырасти как можно быстрее, чтобы уехать отсюда. – Линкольн, ты помнишь? Я всегда буду рядом с тобой, – услужливо повторяет в очередной раз. Что ему ещё делать? Здесь Линкольн – его единственное утешение. Линкольн скажет: "я знаю", и этот разговор больше не будет иметь никакого значения. – Спасибо, но мы же не сможем всегда быть вместе, – сдержанно, тактично, твою мать, улыбается он, обдумывая, наверняка, свою дальнейшую жизнь с той самой Тэнси. И всю эту его фантастическую будущую семью, да? А знает ли Линкольн, что по поверью семена пижмы провоцируют выкидыши? Ну Алан и лезет, почти срывается, к нему под поток прямо в майке и шортах. Якобы шутливо пихает плечом. Линкольн вытирает ладонью лицо, сгоняя воду, совершенно доверительно улыбается, а Алан торопливо берёт его в чашу из ладоней и целует в губы. От обиды и всех тех сложных чувств, что в нём скопились. Планета продолжила вращаться. Отец не ворвался во двор с криками о больном извращенце с кучей санитаров позади. Истребитель не сбросил на них ни одной бомбы. Не случилось ничего. Бездействует. Едва дышит. Хорошая позиция. А это было с Аланом всегда. Он как-то привык засыпать с мыслями о Линкольне, просыпаться с мыслями о Линкольне. Весь день думать о нём и его проблемах, их решении, будто бы они и правда были неотделимы. Будто если отпустить его из рук, он снова начнёт плакать. Алан не может себя сдерживать, Линкольн не протестует, а потому поцелуй продолжается. Алану в следующем году уже восемнадцать. У него, в отличие от Полла, ещё никогда не было женщины (хотя и есть причины не верить в чужие россказни). И, если правда, Алану тоже никогда бы её не хотелось. И семьи никакой не хотелось. Никакой, кроме той, что уже у него есть. Важно лишь то, кого он в её ряды причисляет. Линкольн взрослый. И больше нельзя ждать. Алан пытается запечатать себя у него внутри. Языком и так осторожно, как только может. И тут же разрывает, потираясь лбом. Алан, он... Да, уже думал об этом. Бывает, лежал рядом, переплетаясь ногами, поглаживая тот чуть открытый участок бледной кожи между резинкой шорт и фуболкой. Это сложно. Или когда заставал Линкольна утром за уроками, усердного и задумчивого. Уже причёсанного и умывшегося, ещё голодного, а уже что-то вычисляющего. Когда видел его разбитые голые коленки и хотел обжечь их языком. Когда видел на его лице солёные дороги. Слёзы. Когда встречал со школы. Всегда. Алан бы подождал ещё. Это была только лишь вина Линкольна. Позволь мне остаться с тобою. Линкольн долго отмирает, поджимает губы и хлопает глазами. А после отворачивается к доскам и второй раз намыливается, не зная, что бы ещё сделать для показательной будничности и похуистичности. А вода скоро кончится, точно до того, как Линкольн начнёт свой третий заход. Скорее всего, он перейдет в девятый, и Алану просто необходимо остановить его после третьего, потому что примерно после пятого он снова начнёт чесаться из-за сухой кожи. И... И... Линк останавливается сам, заполненный теперь только лишь стыдом, утопший в рыбьих очистках. Алан поцеловал его не как Алан. Как пилозубый тесак. То есть, обычно тот с чувством чмокает его в лоб и плечи, в щёки и вообще куда дотянется, а здесь как примерно Сэмуель засосал Луизу на спорткорте при всех. Луиза тогда въебала ему прямо по наглой роже. И Линкольн сказал, что не представляет, как можно было бы отреагировать иначе. Линкольн даже говорит "въебала", все пугаются. Это всё ещё Алан. Только который из них? Если бы это был тот Ал, которого Линк любит. Который любит его. Который не может взять в руки пистолет со стержнем для забоя скота и всегда передаёт его отцу. Который снимает ему с уставших ног носки на солнце и перебирает пальцы. Который не стесняется улыбаться ему. Если бы это был он, всё было бы проще. К сожалению, это тот, второй, который с парнями. Который влипает в конфликты, приезжает домой на заднем тачки участкового и который решает проблемы с неугодными насилием. Который никогда не улыбается, потому что стыдится. Алан любит справедливость, но и она у него какая-то своя. Тот самый везучий Алан, который знает, что ничего ему не будет. Ему можно всё. Тот самый Алан, про которого мамочка говорит "этот выродок". Выросший в его безуслвной любви Линкольн неожиданно начинает гнить с губ. Поучительная сказка прочитанная наоборот.