эпидемия птичьего гриппа

Заря была кровавая, права и смыслы у неё отдавали подсоленным металлом. Бессонное сегодня прощёлкивалось кадрами плёнок: сюрреалистичный сюжет, психоделичная нарезка, подкладывающая эпилептический припадок, и высокочастотный звук до контузии мозга. Айзеку доводилось на пару таких сеансов попасть в кинозал, где масса не отсидела и двадцати минут, четверть же заполнила свои полосатые и нетронутые коробки содержимым желудка. Айзеку, ссущему майоритету на темечко, в противовес, даже зашло. Непросто выделить, что больше ему тогда понравилось. С разных углов будто множество солнц нагревало крышу, усиливая вонь вражеской крови внутри. И это совсем не слабо прожаренный стейк, сколько упавшая от столбняка овца, пролежавшая в амбаре неделю. Разложение, немного дерьма, духота. Спецэффекты на подобии ярко отличали реальность от чэбэ экрана. Держаться меньше суток, бумажное и хрустящее будущее уже проглядывалось. Нужно будет после забрать ту лимитированную пластинку с отрубленной головой викинга на обложке, которую к завтрашнему-то вечеру точно доставят. А тот магнитофон вообще лучше отдать в ремонт или просто новый купить, он это ещё не решил, оставлять ли живым такого свидетеля. У Айзека и без того порядочный список с покупками и делами, с налоговой картой, которую нужно заполнить и оплатить, счетами по страховке и штрафами за парковку. Особенно с последними. Тяжелее быть панком, когда живешь без родителей. А через часов двенадцать, может, чуть меньше, хотя бы эта ебанина закончится. Айзек точно не знает, сколько им ещё ехать. Можно позволить сделать себе сюрприз, когда во главе осведомленные Линкольн и Марк. На всех этих недобриффингах и Айзек, и Коналл с наслаждением поплёвывают в потолок или перекидываются в карты (лучше всего оно получалось, конечно же, у задрота Марка), пока умненькие «думают». Вероятно, «О» тоже в курсе их маршрутов, но перед ним не станет распыляться чисто из упрямости. У Линкольна так вообще можно даже не пытаться — корм для дракона. Бывает же типа, знаете… Если спросить его, какой сегодня день недели, то с вероятностью в 90 процентов Линкольн ошибётся, даже если проверял пару часов назад. У него бывает… Заёбы разные: от незнания дня недели до этого его тупорылого выражения лица, будто он вообще не понимает, что ты ему говоришь. И Айзеку проще думать, что это он так притворяется, когда не в настроении пиздеть, а не что у него аутистическое расстройство. Раньше, было такое время, эти бзики не частили. Удачненько Гауптман оформил сертификат на перезагрузку, типа: мне уже тридцать шесть, я загибаюсь, а то, на что я трачу свою драгоценную старость, подрывает мои мозги. Подлечился у спецов, пропил курс своих депрессантов… Что в итоге? Кого он пытается наебать, когда единственное, что двигало его всё это время — работа, ответственность, риски. Чувствует ли Линкольн конкретно сейчас себя лучше? Хотя бы на овоща не походит. Пускай поперекидываться взглядами с сектантом-офицеришкой, зато рядом. Просто славно. И мутант-потрошитель, вовремя, — прямо-таки дядька душа-нараспашку. В одном флаконе и вежливый собеседник, и бесстрастный монстр, способный обогнать тачку, стрелять с двух рук, как Македонский, и чё он там ещё умеет. Подобраться ближе, влезть под кожу, выторговать у внутренних демонов все тайны. Линкольн, поди, чует родственную душу, которые так редко в наши дни встречаются. Ведь Линкольн тоже много чего умеет: придерживать бутылочку с водой у ртов недосолдат и ненавязчиво задерживать всех стабильно раз в двадцать минут на поблевать, но с условием, что ни душа в противовес не пикнет. Это не о милосердии, но об уважении. Разумеется, ничего из его желудка не выходит, это Айзек проследил. Гауптман только недолго сидит возле песчаной дороги, нервный и напряжённый, задумчивый. Вспомнить силится, что сюда не ехать крышей взяли, а командовать, подёргивается и что-то себе под нос бормочет. А там, где Линкольн, всегда плохо. Айзеку живётся куда проще за плечом человека, которому даже Зелёные и пацифисты желают как можно скоропостижнее. Именно поэтому всё слегка сложнее, чем предполагал пессимист Вальдез. Ныне Айзек ответственен не только за свою часть работы, что немало, но и обязан блюсти за этими танцами с бубнами, за важнейшим грузом. Он не про боевых гомункулов, которых они везут, хотя эти, — несомненно, бабки, но важный груз для Линкольна, для Коналл и всех-всех, кто захотел себе этих секс-рабов на попечение. Айзек грезит деньгами, но сейчас у него, так уж сложилось, другой приоритет, и где бы вы, нахуй, все без меня были. И чё вы там, блядский род, творите-то, а?! В ответ на грохот в кузове, будто им на крышу боеголовка свалилась, Айзек пинает, выруливает, и всё, находящееся внутри, швыряет вперёд. Он летит к задним дверям так быстро, 170 сантиметров ярости, что забывает даже взять в руки оружие, перестраховаться. Если там случилось что-то… Он, блять, главгомункула зубами замочит, разорвёт. Затормозить тачку — заминка на пару минут, он лишь пропускает самое интересное. А попадает внутрь, слышит сдавленный захлёбывающийся звук, влажный и липкий. Напрягается. Так, не сильно, но встряхивает. — Что у вас здесь происходит?! Айзек к Гауптману подлетает без раздумий, за голову хватает, пытается всмотреться в его замызганное инородной кровякой лицо на наличие там адеквата. Взгляд Айзек вскоре отводит, всё же желание увидеть вырванную челюсть рядового милеса побеждает. Да, тут явно какие-то шаманские брачные обряды, на обычный флирт теперь мало похоже. Линкольн потёр пальцами, обёрнутыми в перчатку, шею, в которую милес, видать, вцепился, и отвёл взгляд с мёртвого воина на окровавленного, на этого своего главгада, косноязычного уебка, который сам своего и грохнул. Айзек, в общем, тоже внимание обратил. Сложно не обратить, когда кто-то подобный вырывает своему собрату низинку лица, а после преспокойненко складывает подрагивающие руки в крови на коленях. С пальцев аж капает. Первородное зло, чудовище ебаное. Спокойно смотрит, знает, что ничего за это ему не будет. Разумеется, Лейтенант давно уже отвязался и прогуливался там, где хотел. Если Гауптман сам его не отвязал. Хуй знает, на какой они там уже ступени взаимопонимания и начали ли плести свои фенечки и обозначать ночёвки друг у друга: от Кустодии до Экзекура. Встретились два командира, обсуждают свои командирские дела, вырывают челюсти, измазываются кровью… — Ты… Ха. Какого хуя? Монстр-офицер так простодушно пожал плечами, прикидываясь шлангом. Говорить прав не давали, потому извольте додумать сами. Остальной груз лежал полутрупами, не видя, наверняка, даже произошедшего. — Чё произошло? — Надавил Айзек, осматривая кровного на повреждения, готовясь пристрелить внутри каждого искусственного уёбка, найдя их. Тело рядом зашевелилось и забулькало. Мышца во рту уродливо дёргалась, будто не договорил. — Ты по-приколу его замочил? Круто. — Он ещё жив. — Ещё, мол, можете спасти. И равнодушно кивнул лейтенант на своего захлёбывающегося кровью товарища, которого так бесцеремонно изуродовал. Вздохнул, вытер руки о штаны. Никакой. Ни эмоций, ни привычек, ни дёрганья, только расчёт сухой и механизированные алгоритмы. — Уже нет. — Железно сказал Гауптман, вытолкнув тело из машины парой пинков и прострелив вдобавок в полёте. — Всё ещё, — упрямо и загадочно настоял милес, растянув губы. О, а вот Линкольн был в ярости. Когда лицо неподвижно, никакой спастики, это значит, Линкольн напряжён до предела, ледник. Ещё секунда и ёбнет изнутри, а тебя ебанёт тяжеленным куском, сметёт лавиной. Сладко тогда не будет никому. — Так мне чё, пришибить и этого? — Нет. Он всего лишь немного помог. Добей второго. Тебе с недавнего времени все помогают, не заметил? Даже враги. Насколько же жалким нужно быть. Тут в кузов влетает Коналл, уже поздоровавшаяся с мальчиком снизу: — Шеф! Вы какого хуя тут чудите?! Стреляете? Вы нахрена его грохнули? О! Поверить не могу! — Всё под контролем. — На всё сразу отвечает ей забрызганный кровью мутантов Шеф, прямо-таки свежая вишенка из банки с вареньем. — У вас не осталось антибиотиков? Под контролем — это когда не менее грязный Лейтенант руку поднимает, здоровается, не красуется. Серьёзно так, как взрослый. Будь Линкольн прежним собой, то прострелил бы эту самую руку за самодеятельность. И плевать, что «немного помог». Айзек Линкольну не верит и не верит в него. Однажды, когда Айзеку было пять, он сказал чё-то вроде: «скоро буду». Да что там однажды, Линкольн всегда так говорит. Его до сих пор тут нет, но это уже и не важно. — Мы оставили парочку ампул на всякий. — Верно. Ваша обстановка? — Пререводит стрелки, обтирая лицо дрожащими руками, зажимая салфетки в пальцах с силой. — Э-э, с Оаной пиздюки там по струнке, — обескураженная Коналл, то есть Коналл, которая в полнейшем ахуе, смотрит на Айзека и одними губами рисует «что за хуйня?». Не видишь? Я и сам не вдупляю. – Но они смирные. Наверное, ей лучше быть здесь. — И не сомневался. А теперь расходимся. Коналл кивает болванчиком, но, перед тем, как уйти, разворачивается снова. Все такие до жопы сейчас серьезные. Реальные, настоящие. К ней редко можно применить это слово, как и «взволнованная», но сегодня случается много всякой хуйни. — Эй, шеф. Не сейчас, ладно? Сделай, что нужно, чтобы всё было нормально. Я пошлю «О» сюда. Коналл сомневается, неудивительно, смеряет их таким недоумённым взглядом, но кузов покидает, подталкивая и вылетевшего Марка, дрочащего пушку. А может зарядить пытался, хуй этого Марка разберёт… С шефом и правда всё в норме. Более чем. Он положительно реагирует на стрессовые ситуации и угрозу жизни, подбирается, успокаивается. Будь Айзек его лечащим врачом, весь типа в белом выглаженном халате и тупых очках, то курс терапии составляли бы адреналиновые приходы при угрозах жизни. Он был бы кем-то типа его злейшего врага, потому что оно эффективно: адреналин делает Гауптмана взвешенным и адекватным, хоть и выглядит так, будто хочет глотнуть крови. Это со всеми ними что-то не так. Без его командования, больного и ненадёжного человека, все они распадаются по разным локациям и живыми себя не чувствуют за своей относительно безопасной работенкой в пределах пары городов. Без него они на риски не способны, не такие отчаянные. А Линкольн источал безумие, которое только гнилой фарш и поддерживал. Вообще-то, было однажды, Айзека свистнули прямо из школы. Нет, это не из-за каких-то его долгов, ему было-то всего лет 10. Ну, это типа у Линкольна с работой небольшие проблемки начинались. Правда небольшие. Похитили-то как: связали, да покатали в машине до утра, даже в багажник не кинули, оставили тухнуть в салоне и глазеть, как похитители домино расставляют. Рот заткнув, конечно, устали они от него слишком быстро. Линкольн не сильно тогда злился и стрессовал, а когда нашёл, то не целовал Айзека в лоб от вновь обретённого счастья. Просто поделил людей в их подвале и куда-то спрятал. Потом Айзек понял, что значит загадочное «поделил», что не спрятал, а похоронил частями и в разных местах. Айзек не помнил, что он на это Линкольну сказал. Айзеку не снятся кошмары. Никогда. Но и обычные сны ему тоже не снятся. — Старик, если ты… — Не нужно, — что бы там Айзек ему не сказал. Это раздражает. — Если бы мне нужен был твой совет, то я бы непременно попросил. Возвращайся за руль. — А ты не перебивай меня. Линкольн живёт и старается. У Линкольна ходит оболочка, которую кто-то заселил. — Ты ж, блять, выглядишь паскуднее этих лежачих утырков, — пытается аргументировать Айзек, хотя и знает, что тратит своё время. — За ручку подержишь? — Для этого у тебя уже есть компания… — Рычит Айзек в сторону, вроде как, спасителя. Рыцарь, сука, или кто ты там? — За руль. — Я, блять, вообще так не думаю. Линкольн вытирает салфеткой остатки крови со лба вперемешку с потом. — Тебе, калека, надо… — А тебе нет. У нас нет времени, ты понимаешь? И Айзек возвращается обратно, потому что приходит Оана. А как? Приходится. Пускай Линкольн там полностью отмывается и перестаёт биться в отходняках. Один раз тот забыл, как управлять машиной прямо на автобане, когда они ехали вдвоём. Он не садился за руль ещё недели полторы. Один раз из-за небольшого пятнышка на единственной рубашке Линкольн отказался идти на его выпускной. Возможно, причина была в Корпспейнте на лице Айзека. Вероятнее всего, ему снова нужно было уезжать, а он не знал, как отмазаться. А то уже было и не важно. А Айзек ведь школу закончил. И чего ты ещё недовольный? Не пошёл, видите ли, учиться дальше. А ты сам чего? И не был в стенах этих ни разу. А Айзек че он, не ходил что ли? Да ходил. Пару раз так точно. Честно? С первого понял, что там больше не появится. А эти двое сейчас наверняка там тяжело смотрят друг на друга, борятся с этим желанием начать сосаться в ту же секунду. Или что у этих педиков происходит? Он надеется, хотя бы Оана их стеснит. Линкольн не был падок на мужчин в широком смысле. Он же у нас из приличных, из таких, которые год свиданий, триста шестьдесят букетов. Но на вот таких, которые… так похожи. Скорее всего, ноги потихоньку разъезжаются. Ладно, зря он так. — Остановка, — бездушно сообщает в рацию Оана. — Мальчикам надо отлить. — Всем, что ли? — Спрашивает Айзек. Красноречивое молчание. Тут же согласные гудки из соседней машины. Ну, изумляется Айзек, нарисовав себе картину орошения полей целой ротой переростков. Под дулами пистолетов мутанты не испытывают проблем с мочеиспусканием. Линкольн просит Айзека, связавшего лейтенанту руки на этот раз покрепче, лично ему же и придержать, но, кажись, это опять шутка. Юмор у их командира тоже специфический. Здесь, пусть и редко, но встречается растительность, а уследить за всеми даже в уродливом… Марк подсказывает «саксауловом». Даже в злоебучем пидорасом саксауловом лесу будет проблематично. Поэтому Айзек готовит оружие. Гауптман входит в этот свой непонятный потусторонний режим и отходит от машин дальше, фиксируя взглядом горизонт. Может, опять кроет, тут хуй угадаешь. Айзека всегда интересовало, что с ним такое. Но за всю жизнь он так и не смог ответить на вопрос, был ли он таким пришибленным всегда или это всё после шестёрки в тюряге и того, что её определило. А вины Айзека здесь точно не было. — Логист. Бинокль и на крышу. — Указывает Гауптман, вернувшись. Марк следует недовольный, будто Линкольн на нём за что-то отыгрывается. Он вообще мягкотелый был и на пидора похожий, но когда дело касалось Гауптмана неожиданно подбирал яйца и умудрялся в его сторону что-то порыкивать. — Остальные рассадите уже товар по машинам. Радует, что хотя бы «товаром» сам себя и пытается приструнить, а то, поди, всех уже очеловечил, пожалел, хотя совсем оно и не про Линкольна. По крайней мере, живых он до того не продавал. — Ничего, — бурчит-отчитывается лежащий на горячей крыше Марк. — Что ты сказал? — Вообще ничего, – прикрикивает громче и ращдражённее. — Смотри лучше. Как это «ничего»? Никакой возможности установить нажимные противотанковые? ПМН оторвёт пехоте ногу, а эта семикилограммовая морская смесь даже Центурион развалит. — Говорю же, — цыкает Марк и поднимается, наверняка, обжигая о металл ладони. — Тогда здесь, — говорит Линкольн. — Устанавливаем? — Окончательно удостоверивается Айзек, уже подтягивая из кузова один из ближайших тяжеленных ящиков. — Жги. — В руки от Гауптмана Лейтенанту падает мина, которая в их руках будто и не весит десять кэгэ, остальным полевым мальчикам тоже достаётся. Лейтенант делает такой оборот пальцем: — Но переверни. А так интервалы между минами можно сделать больше раза в два. — Эй, шеф, ты ведь понимаешь, что мы очень торопимся? — У нас не так много времени на эту скрытую установку, — скептично вставляет копейку Марк. Он тоже любит по регламенту, по правилу. К чему этот излишний риск? — Работают профессионалы. Не так долго вырыть лунку. Айзек вырывает мину из рук одной дылды и подаёт пример. Без него здесь вообще нихуя не делается. — Подорваться ссыте? Да вам как минимум 130 кэгэ недостаёт. Он достаточно ловко делает неглубокую лунку, подкладывает дощечку, выкручивает пробку, вставляет в гнездо взрыватель… Сложно сказать, когда всему этому успел научиться. Айзек в этой сфере так давно, что через него, кажись, прошла тысяча учителей. Один только ебанат Дуайт чего стоил. Он без особого понта и напряга ввинчивает пробку обратно, а милесы уже встают по стойке смирно рядом со своим трудом. — Умницы, мальчики. Теперь в машину. — Строго говорит Гауптман их грузу охуительного срока в Надводном ките. Лейтенант был невозмутим. И строгий безучастный взгляд, которым пользовался Айнауди, совершенно на нём не работал, смотрел он на Линкольна точно так же: немного с уважением, поболее равнодушно, где закрадывалась совсем уж капля обожания, что была честнее этого всего. — Наигрался? — Спросил Гауптман, когда Айзек покончил с этой шляпой. Ага, блять, наигрался. Нужно было ввинтить эту мину Линкольну в задницу и проверить, насколько быстро оба два подорвутся, оставшись наедине. — Проверять не надо? — Позволил себе вкинуть и этот вражеский уёбок, родитель, сука, номер два. Что Айзека разъебало до содрогания. Он приставил ко лбу Лейтенанта пушку, но не нашёл во взгляде ничего нового, всё та же строптивость. Айзек сплюнул на землю. Блять, как жаль, что эта хуйня стоит так дорого, а то и правда бы и стрельнул. Этот Лейтенант позволяет себе слишком дохуя, а Линкольн не только ничего с этим не делал, Линкольн это позволял, одобрял и поощрял. Находиться рядом мало, нужно ещё что-то пиздеть. Да? Не-ет… Не важно. А Линкольн никого вообще нахрен не любит. Однажды Айзек не смог поладить с детишками в песочнице или что-то вроде, а Линкольн сказал ему: «Боишься? А у меня с собой пистолет». Айзек после этого реально ничего не боялся. Не боялся. Не боялся. А людей не выносил чисто физически. Иногда Айзек представлял, как делает им охренеть как хуёво, хуже, чем когда-либо было ему. Этот компас «хорошо-плохо» при рождении ему не перепал, так что тогда Айзек ещё не понимал, что это было именно плохо. Когда жёг вещи одноклассников в бочке за школой, когда толкал с лестницы. Когда у самого внутри разъебывало так, что схлопывались лёгкие. Об этом знал только Линкольн, которому доверялось. Лет до 14. Исааку было 14. А потом старик Дуайт взял и всунул ему щенка. И щенок умереть не должен, Линкольн сказал это очень убедительно, держа псину за холку, словно пакет из-под мусора. И, если честно, щенок умер сам по себе. И, вообще-то, Логан — не та собака, что Дуайт ему принёс. Это Айзеку в 4 классе поставили Дефицит внимания, а тупит по-прежнему только Линк. Тот первый пёс умер ещё на ферме, но старик бы даже не заметил разницы. Собаки это тебе не мужчины. Хотя в них Линкольн тоже разницы не видит. Все эти разговоры, предлагаемые сигареты и совершенно ни к чему не обязывающее спасение жизни. Гауптман голоден. Пожирай всё, что бы вражеский Лейтенант в тебя не закинул. Больше всего одинокому ему и жаждущей внутри твари по нраву внимание. Видели это все. — Ох, гауптман Айнауди, — с придыханием передразнивает Коналл, хлопая глазами, когда Лейтенант с бетонированной лобной костью проплывает мимо. — Извольте заодно вылизать вам очко дочиста, гауптман Айнауди, — поддерживает Айзек. Офицер мазнул по ним таким взглядом, всё одно: машина, пустыня, они. Не понял, наверное. — Ребят, не надо так, — пытается образумить Марк, доходя с Коналл до своей кабины. — Их религия не принимает подобного юмора. — Ох, блять, ну и нерд. Как эти двое вообще в своё время сошлись? — Заткнись, Айзек, — пресекает Коналл, в ответ ей он тут же ощетинивается. Ну да, ну да. Оловянная чума типа ведь заразная. Потому Коналл рядом с Марком так просто и теряет всю свою плотность. Когда Айзек станет их начальством, он, во-первых, навсегда их разделит. А ещё они себе такого позволять не будут. Никто в этом клубе Ü30. А потом, минуты через две езды, слышится эта огромная хлопушка, и чёрный дым прёт вверх. А сраный Марк, пеликанов секретарь, во-первых, конечно же всё это запротоколировал, во-вторых, рассчитал исправно, ведь даже знает сраную формулу примерного расстояния до места ведения огня. Ну так, типа, просто. Между делом, блять, увлёкся. Линкольн, сука такая, говорит: — Ценная информация, Марк. Линкольн очень любит списки, записки, буковки, циферки и ценную информацию. У Линкольна ими заклеено изголовье кровати, тумбочка, стена и всё, что в зоне доступности. Вообще-то, у Айзека до сих пор валяются те клочки бумаги со списком заданий, что чиркал ему Линкольн в те редкие моменты. Или нет. Наверно, всё-таки сжёг. — Ещё не всё, — предупреждает Гауптман. Что, в принципе, логично. Не могла это быть одна машина. Ну и чуйка у командира на всё такое, хрен объяснишь. Просто когда Гауптман в чём-то сомневается, что-то подозревает, так оно обычно и происходит. В отношении вражеского лейтенанта схема, конечно, нормальный такой сбой дала. Как если ты выбрался из больницы, но твоя карточка всё равно осталась в архивах, поджидая своего часа. Как если остался один единственный дом с больным шестидесятилетним отцом, который жаждет твоего присутствия. Как если ты в свои тридцать с лихуем так и не завёл ни собственного дома, ни семьи и продолжаешь зарабатывать на жизнь нечестными путями. Имея босса, в кейсе которой рано или поздно таки окажется пестик с пулей для тебя. К прочему, времени также чертовски мало. Как жаль, что нельзя трахаться там же, где и есть. Это кран-стоп. Или? — Это не военные Экзекура, — делится неожиданно Линкольн, прерывая молчание рации. Ну не могло идти все гладко: ровная дорога, послушные пленные. — С чего бы? — Интересуется Коннал, потому что, как бы, и тупо. Скорее в тела этих солдат встроены какие-нибудь маяки. Все этого ожидали. — Лейтенант так считает. Айзек надеялся, что за это мнение не пришлось этому Лейтенанту сосать. Почему они должны ему верить? И почему Гауптман ему, вашу мать, верит? Айзек знает почему. Вообще-то, он знает вообще все секреты Линкольна. — Нам срочно нужно менять направление. Координаты нашего пути сливаются другим образом. — Интересно, каким, — бесцветно и невопросительно говорит Оана. — Погнали через Пустоту, хули, — подключается Айзек. Предлагает. Потому что, ну… Как ещё? — Ты в порядке? Это неоправданный риск, — шипит в транслятор Марк. Коналл из Кузова весело, видимо, не скучая там с толпой мальчиков, говорит: — Это тупые слухи про аномальные зоны. Не думала, что ты такой доверчивый, Вальдез. Правда важно, чтобы она говорила не просто из-за желания поспорить. У них, конечно, ещё остались мины, но сколько там было транспорта? А главное: кому он принадлежал? — Нельзя! — Возмущается Марк. — Есть план, которого мы должны придерживаться. — Я услышал тебя, Марк. — Так мы ещё и доберёмся куда быстрее. Брось, шеф, что с нами будет? У нас есть снаряга и вся хуйня. Мы прямо на мази. Эта Пустота уже лет пятнадцать не источает своих газов, — ебёт Коналл. Она всегда рисковая. — Гоу разделимся и поглядим, кто приедет первым. Соревновательный элемент. — Марк. Что сейчас с этой территорией? — Откуда я могу знать? Так пишут. — Как пишут? — Как сказала Коналл. — Гауптман, мы уже поворачиваем, короче, в её сторону, — окончательный голос принимает Айзек. Пускай они попробуют его остановить. Айзек знает, что с ним Гауптман не будет спорить. Айзек знает, что рано или поздно займёт его место. А привыкать слушать пора уже сейчас. И если он вдруг захочет пристрелить этого вражеского ублюдка. То что ж. Он это сделает. — Исаак, — тяжело вздыхает командир. Его предок. Его семья. А имя произносит всё ещё неправильно. — Выбор за тобой, и я так же доверюсь тебе. Но если ты окажешься не прав, то… Ну, ты знаешь. Он всегда слегка отклонялся от норм воспитательного процесса. — Я всё решил. Есть ещё какие-то аргументы помимо твоей проснувшейся отеческой любви? — Есть совет: не забывай мое нынешнее положение. — Медленно и толково напомнил Гауптман. — И не забудьте про защиту. — Ха! Аналогично. Спустя полчаса и еще одну остановку они добираются до места, где от земли отрываются красные дуги. И будто сюда шли все облака. — Мост между живыми и мёртвыми, — объясняет Оана. Этого комментария остальные пожелали бы не слышать. Пустота тянулась к северу от их дороги, через неё шло лишь несколько давно заброшенных путей. Пожар прочистил и освятил плодородную раньше землю, но сейчас акры продолжали зиять пустотой, будто проеденные кислотой. Здесь так ничего и не выросло. Наверное. Видеть бы ещё хоть что-то дальше метра в этом плотном тумане Ещё немного… Около 30 миль, и они будут в относительной безопасности.