эпидемия птичьего гриппа

На позапрошлой неделе мама сказала: мы худеем, хотя это обширное "мы" ещё надо бы обсудить с разрешением на право (хотя бы попытку) оспорить. И перестала готовить для них вовсе. Как ни странно, Алан с броским недовесом идею не оценил, зато как-то сам собой (спустя лишь пару дней пустого холодильника) перехватил бразды этой ответственности. Он вообще не гнушался никакого вида обязательств. И теперь питаться дома Линкольну стало более желаемо, чем в гостях у Тэнси и когда-либо прежде. Ему казалось это удивительным и невозможным талантом: выбирать и смешивать специи в столь правильных пропорциях, определяя их на глаз, на нюх, да и на вкус, наверное, но он предпочитал не думать об этом. Имбирь, куркума, майоран и кориандр. Иногда Линкольн в ужин берёт по нескольку порций за раз и теперь прямо-таки чувствует, как начинает расти во всех направлениях: вширь, ввысь и вглубь. Останавливать его особо никто не планирует: отец и сам грешен, даже мама, хоть и не сразу, отправила радикальное решение на пересмотр, а Алан, потративший не больше часа на готовку, гладит его волосы поощрительно и ласково, "что ты хочешь на завтра?". Вкусная еда теперь всегда имеет чуть рвотное послевкусие. Кажется, это тоже что-то про взросление, о котором никто тебе, бедолага, не говорит. Хотя прикинуть, даже рослый и самостоятельный Алан, свернувшийся в оборонительный комок на соседней кровати, мало об этом знал. Линкольн не в курсе, всё ли с ним (ну-ну, с самим же Линкольном, не с братом) в порядке, ведь конкретно с телом постоянно что-то неладное: потеешь так много, что твоё появление можно предсказать даже когда стоишь за дверью, трусы становятся переодически влажными в результате неизвестных обстоятельств, изо рта вонять будет, даже если чистишь его после каждого приема пищи. Чувствуешь себя грязным извращенцем с гниющими зубами, а не "растущим". В брюхе кто-то сидел. О физике и своим недовольством ей рассуждать куда проще, чем о вещах нематериальных. Для первого, хоть и не сейчас, но в будущем, могло найтись решение: тренировки, брекеты, операции. Да и Линкольна мало интересовало его лицо, его не волновало, что длина волос отличается от общепринятой, дополнительный клык сверху не мешал, а то, что цвет глаз не такой уникальный, как у других, и не обидно совсем. Никто не смог бы понять, как ему в себе некомфортно: одногодка Тэнси переживала разлуку с детством настолько драматично, что обсуждать с ней не хотелось ничего нового, окромя уже намеченных троп (для разнополых друзей у них было удивительно много общего), а остальные взрослые ощутили, вероятно, так давно, что уже и не помнили. Да и, кажется, не все имели в недрах этого "кого-то", кто побуждал и брал на понт, кто диктовал правила и играл с гравитацией и тяготением. Амперы, Омы и Боры были просто названиями с заумным объяснением. Эта была его "изнанка", и здесь всё было иначе. Он представил, как прямо сейчас встанет с кровати, ступит в родительскую спальню и спросит: "почему он делает так?", указывая на свой хуй. Мысль была ужасающа и комична. Но ведь когда Линкольн не понял новый раздел по физике, он не к маме же с папой побежал, а в библиотеку, где нашел ответы сам. Однако в этом конкретном случае биология не давала ему нужной информации, даже среди одноклассников спросить было не у кого. А наковальня в черепе и вовсе была редкостной (вот уж повезло, теперь можно не переживать о своей исключительности). Так что Линкольн просто решил, что лучше уж эти приступы то ярости, то чрезвычайной раздражительности, то даже плакисовсти останутся с ним навсегда, чем он будет у кого-то спрашивать. Хотя проблем и так хватало: по детству он боялся так много всего и так сильно, любой ошибки, что бояться стал и сам себя, своего мозга, своей тени, своих отражений и уж тем более вопросов. Резонировало это до сих. В ту ночь к родителям в комнату Линкольн так и не сунулся. В ту ночь малыш Линк взял в руки секатор и лишил себя самой поганой и постыдной части, сам для себя решил: мне больше не нужна помощь. И я ничего не боюсь. Такому учатся постепенно и, вероятно, на каких-то спецкурсах для будущих морских котиков, но он, перерождённый и неуступающий, с нахлёстом боролся сам с собой. Линкольну, неожиданно, не нравилось, когда его недооценивали, хотя, в общем-то, из себя он ничего особого не представлял. Начал с малого: поднимался почти раньше всех (отец вставал порой в половину шестого, но не Алан), собирал себе завтрак и сбегал в школу, где даже при морозе мог ждать ещё час до её открытия. Заходил первым с завхозом, знающим его по имени, и теперь уже терпеливо ожидал открытия нужного кабинета у нужной двери. Только вот Линкольн никогда не тратил время впустую и никогда не отсиживался на нужной лавочке. Долговременный сидячий отдых вызывал ожирение и тромбозы. Линкольн пытал свою домашку стоя, читал стоя, хотя отжимался, всё-таки, от пола. Лишь бы не оставаться ни наедине с собой, ни наедине с одноклассниками и потенциальными заболеваниями. Его странности и выкрутасы не были секретом, так что появление новых не вызвало усиленного прилива насмешек. Было достаточно и так, но Линкольн всегда понимал их причину. Никто нормальный не поднимает руку, не зная ответа на вопрос (да, даже в попытке до чего-то там внутри себя добраться), все уважают иерархию и никто адекватный не пойдёт к местной головной боли по имени "Кадди" за запасной ручкой. "Чё? Шёл бы ты отсюда, как-там-тебя". А вместе они, вообще-то, проучились почти семь лет. Линкольн убедил себя: "мне плевать" и повторял это так часто, что начинала пухнуть голова. И когда он позже обратился с тем же вопросом к его соседу, Кадди чуть не переломил пополам свою парту. Линкольн всё больше начинал доверять возведённой идеологии. Но коллапс и полноценное принятие нового амплуа случились, когда мама в очередной раз "полистала" один из его многочисленных блокнотов и собиралась разложить эти тяжкие подростковые переживания на скатерть прямо между горячим ужином и хлебом. Обычное дело и, возможно, в нормальном своём состоянии, он не взбрыкнул бы вовсе, выслушав и про осечки в школе, и про нерадужные прогнозы на будущее, не зацепившись она за одно ёмкое "но его я всё ещё боюсь". Что это ещё такое? Кого? Тебя обижают в школе? Линкольн опрокинул стул и чуть не перевернул стол (подсмотренным методом) в попытке забрать свои же слова, выхватить свою вещь из её рук. Теперь у него появилось своё и чужое. Мысли и чувства были его и кого-то другого. В этот момент семья впервые встретила нового её члена. Мама вытаращилась и прижала находку к груди обеими руками, которыми обычно стискивала его, зажимая между своих грудей. – А нам, кажется, в роддоме сына обещали, – буркнул отец, не впервые аргумент используя, но оставаясь чрезвычайно собой довольным. Не реви как баба, не собирай волосы как баба, хватит уже смотреть как баба. Сам отец был абсолютно несопоставим со словом "баба". – Да пошёл ты. – Так впервые ответил ему Линкольн. И почувствовал себя хорошо. Мама прикрыла рот губами, натягивая их на зубы, и замотала головой, не узнавая любимого сыночка. Иногда она выходила из дома в ночной рубашке, забыв переодеться, так что Линкольн почти ей в этом поверил. Даже одноклассники не помнили его имени. Кем он был? Один Алан знал его, потому смотрел скорее озадаченно и обеспокоенно, так и не убирая руки с груди отца, которой пытался пригводить его к месту. Отец не рыпался, ведь ничего бы младшему не сделал, только кричал. И то лишь бы не слышать ни единого его напоминания "вот он я, живой". Живой, чувствую, но ничего не боюсь. Мама сожгла этот его блокнот в камине, будто именно он был проклятым. А потом Алан пришёл к Линкольну с ужином, который сделал сам, предварительно постучав в дверь комнаты, которая была, вообще-то, и его тоже, и спросил, кто же ему так не угодил, явно подразумевая третье лицо. Поцеловал в лоб, путаясь в волосах пальцами как мальки гибнут в рыболовной сети, пообещал разобраться во всем, что Линкольн у него попросит. А тот, не судите, весь становился как каменная Чага, опущенная вдруг в кипяток. С этим он так ничего поделать и не смог. Да он же по природе своей, хрупкой и непритязательной, не был ни яростным, ни конфликтным, не любил получать увечья и кого-то ими награждать. Так говорила и учила, навязывала, ему мама, а потом кричала на Алана и хлестала вафельным полотенцем отца. До поры у Линкольна и не было к семье подобных претензий, он оставался спокоен, послушен, потому ей и верил. Доверял, игнорируя всякое бурление внутри. Пока оно не стало таким большим, что даже подавлять его становилось больно. Накрывать огонь синтепоновым одеялом может быть опасно. Как когда ты намеренно пишешь поганое сочинение с ругательствами на литературе. Настоящий бунт. Но ещё когда скрываешь новых друзей от старшего брата, когда убегаешь из дома теперь и по вечерам, когда становишься слишком упрямым, чтобы извиниться перед родителями за брошенное за столом "да насрать мне". Пара их глаз смотрела на него шокировано, разочарованно. А мама у Линкольна! Преподаватель литературы, охала и причитала: "как же так?", "что же ты говоришь такое?", "Господи, прости!". У Линкольна дёргался глаз от перенапряжения и тряслись руки. Линкольн продолжил "да закрой ты уже рот", и отец чуть не отхлестал его пряжкой ремня. И отхлестал бы, не заслоняй его мамочка, не успокой отца одним хорошим ударом Алан. Это Алан с ним дерётся и лается, а не любит отец почему-то только Линкольна. Это Алана он будет крыть и заставлять работать, потому что ему не плевать. А в выходные вечером с жестяной банкой пива будет вспоминать первую жену, подарившую старшего сына. Младший же для него редко существует. Тогда ещё это Линкольна карябает, имеет значение и опять вызывает неправильные чувства. По большей части все они казались ему неверно подобранными и фальшивыми, но они были. Каким бы предателем ты себя не чувствовал, сбрасывая руку Алана со своего колена под столом, ты это выбрал сам. Даже если тот смотрит вдруг растерянно, горько, будто пытаясь понять, чем Линкольна обидел. Что такое? Да ничего. Всё равно тебе наплевать. А уж младший из Айнауди точно умел не раскрывать рта (особенно когда сам того не хотел). Он терпел и нёс эту свою связь с братом в себе, как самый постыдный секрет. Даже от Тэнси. Он знал, что Тэнси, хоть и не даст совета, но выслушает и никому не скажет. Наверное, он всё-таки хотел рассказать ей, ну, до того, как начали пропадать дети. Потому что Тэнси тоже исчезла. Как та единственная овца, что ела из его рук. Ты ужинаешь её мясом и больше не плачешь, ты сидишь на её шкуре, молча это проглатывая. Здесь тоже всё было предельно просто: теперь тебе не нужно делать километровый крюк до школы через пролесок, чтобы заскочить за ней, вечно просыпающей. Не нужно быть её партнёром на репетициях. Теперь, если честно, вообще ничего не нужно. И во второе значимое для своей жизни утро, но уже летнее, жаркое и томительное, уже после знакомства с Дуайтом, Линкольн просыпается взрослым. Теперь он точно знает, как своё нужно отстаивать, и отдаляется от брата Алана намеренно, подконтрольно. Не терпя лишних касаний, не поясняя, не рассказывая. Ничего: ни делился, ни жаловался. – В чем дело? Ничего не хочешь мне рассказать? А Линкольн пожал плечами и промолчал именно так, будто перебирал в голове варианты. Много вариантов. Много секретов. Самое страшное для их непоколебимого симбиоза это конечно же: – Нет, ничего. Все потому, что Линкольн дерётся в школе. Не впервые, поэтому Алан вообще сий факт узнает. О, Линкольн наслаждался обретением своей свободы и почти совсем не чувствовал той мерзости, сидевшей внутри. Линкольн больше не боялся, но был уверен, что если на нём появится хоть один синяк, Алан будет переживать. Что ещё хуже – Алан убедит его рассказать, кто это сделал. Что страшнее всего на свете – снова его поцелует. Так что приходилось учиться не только давать отпор, но и уклоняться, беречь себя, не подставляться. Так что приходилось скалиться, сжимать кулаки и драться. Даже приходилось обзывать в ответ. Туго, но практики с трудом искать не приходилось. Единственный способ выжить – эволюционировать. Стать хуже их, стать злее их. Стать кошмаром, от которого отсаживаются за две парты. Линкольн больше не кормил то, что сидело внутри. Никогда не было достаточно, поэтому теперь оно ело само. Линкольн перестал быть для них потешным. Стоит понимать, что наученная дипломатия не работает в таких слоях. Всё же, чтобы решать проблемы с дворовыми парнями, путь переговоров был его изначальной стратегией выбора и оказался неправильным. Линкольн старался быть настоящим мужчиной из книг матери, подходил и разговаривал. Он хотел бы быть совсем не тем, кто забивает косяки со слабительным и после ими же угощает. Для друзей обычно вмешивают кокс. Но хоть всё это и временно, Линкольн так никогда и не поймёт, что достаточно быть просто собой. – Псих ебучий! – Гнали его по площадке парни, одноклассники, будто первому, кто его поймает, дадут ключи от классной тачки, офигенную девку напрокат или о чём они там все мечтали. Они отбивали подошву и даже не подскальзывались, настолько были намерены его кончить. Линкольн не был так уж полоумен, чтобы ещё и подарить им возможность себя избить. В снегу его стынущее тело сложно будет найти. – Стоять, шавка! – Да мы тебе вредить не будем! А у мамы на холодильнике до сих пор висит табличка: не трясти, не переворачивать, придерживать головку. Календарь прививок и прикорма, хотя Линкольну уже и четырнадцать. Учителям же всегда было срать на детские шалости, косячки и обгаженные джинсы. В головах, может, составление сценария на очередную строевую или же марш-бросок. Патриотические песни или личные проблемы. Хотя даже сам Бог не знает, что в мозгу у этих людей, раз уж они добровольно вернулись в эти стены. – Ссыкло! Стоило признать, что территории, по которым он так остервенело гнался, были для него неизвестны. Одни лишь дома, трёхэтажные, двухэтажные, скверы и тропинки. Где-то около школы он оставил свой рюкзак. Он не часто оказывался за пределами центральной улицы города, а все они здесь жили. Однако остановился Линкольн не потому, что бежать было больше некуда. Он не хотел. – Мы тебя обоссым как очко унитазное, пиздюк. – Предупредил Кадди, заботясь, видимо, о его психическом здоровье. Вообще, Линкольн его уважал. Со своими странностями тот заставлял мириться всех, он обладал контролем и, хоть и не хотел, но многому Линкольна учил. – Линкольн Айнауди, – поправил тот запыхавшихся парней серьёзно и уверенно. Не сдавшись, но смирившись. – И я по ошибке подумал, что ты в состоянии это осилить. Наверное, слишком сложно для куска дерьма с именем как собачья кличка. Тогда он задрал подбородок, потратил последние секунды на обстоятельное застёгивание куртки, аж до подбородка, словил парочку внутренних приступов, и не побоялся быть опизженным группой разъярённых обгадившихся ровесников. Разящий металлом и мочой он подумал, что это все не так уж и чудовищно. В тот вечер Кадди вместе с харчой сплюнул на него что-то вроде: "всегда знал, что ты сопля, Айн-а-у-ди, но в шапке ты меньше на бабу похож", гавкнул и засмеялся. Это явно было не всё. Визит с отмщением – вопрос времени. И ожидался, ожидался, ожидался. А проблемный одноклассник, сын военного и швеи, почему-то перестал его цеплять. Что же до других его дружков, то те достаточно быстро успокоились, спустя лишь пару набегов и наскоков на его яростный отпор. Для остальных желающих Линкольн принёс в школу обмотанный чёрной изолентой молоток. Он положил его на парту, накрыв рукой ручку и говоряще посмотрел. Он применил его всего раз и после этого его оставили навсегда. А ещё позже, когда Линкольн уже бросил школу, Кадди, кстати, заглянул к нему на пятнадцатилетие, о котором, почему-то, знал. А может, оно просто так совпало. И ему повезло, что открыл глава семейства Айнауди, потому что поглядывающий с кухонного окна Алан вытолкнул бы того с порога и задушил. Алану не пришла повестка из-за его врождённых увечий, Алан никуда не уезжает. Алан может продолжать оставаться жестоким даже после совершеннолетия – великая привилегия. И он знает, что останется безнаказанным. Кадди может продолжать приходить, Линкольн может поиграть в свою независимость и закрывать дверь во время приватного разговора на крыльце. У него до сих пор переходный возраст, и это нормально, когда ты не можешь выпустить пар ни на что другое. Алан знает, что в это время всегда страдают самые близкие. – Куда ты идёшь? – Спрашивает, потому что любое изменение в Линкольне отыгрывается и на нем. Когда Линкольн болеет, Алан подвергается неизвестной радиации, когда Линкольн молчит – Алан теряет свою индивидуальность. Сейчас Линкольн тоже игнорирует его, хоть и оценивает взглядом, и уже перекидывает обутую ногу через оконную раму. Весь его вид говорит: "никому меня не остановить", но Алан и не собирается удерживать. Линкольн всегда возвращается сам, хотя и кажется, что ты видишь его в последний раз. – Линк? – Не твоё дело. И только теперь Алан преодоляет свои барьеры, перехватывает его за плечо, втягивает в комнату и обнимает как кого-то, кого не видел уже очень-очень долго. То, как Линкольн, спустя время, смиренно кладёт руки ему на спину, очень Алана воодушевляет. Это значит, что где-то глубоко, Линкольн тоже скучает по нему. – Это не может быть "не моим делом". Всё, что касается тебя, меня волнует. – Я просто... Просто что? Что произошло с тобой, пока меня не было рядом? Алан касается губами шеи Линкольна, и вот теперь это кажется лучшим его решением. Его запах и его вкус: всё это изменилось, но точно не стало хуже. Просто вызывает немного другие чувства. – Ал? И Линкольн, хоть и дрожит, не сопротивляется. Потому что сам хочет. Ему остаётся это только понять. Зато теперь-то Алан знает, что Линкольн не против. То есть без языка и прочей пошлятины, как это можно делать в семьях. Только слегка прикусив губу — сладко, оседающе истомой в паху... Но Алан никогда бы не. Уж точно не сейчас. – Ты – мой, Линкольн. Ты же всегда мой. Он знает всё: Линкольн никогда ничего не просит, хоть и хочет. Хочет красиво одеваться, хочет мыться каждый день и не думать о количестве потраченной воды. Линкольн давно уже ему не жалуется. Но Алан уверен, что если бы ему не нравилось, он бы сказал. Только вот они никогда не говорят об этом, было бы странно это обсуждать. Моменты подобные теперь случаются куда реже, чем Алан это планирует, и сначала только когда никого нет дома. Алан смелеет постепенно и ведёт руками дальше, целует дольше, прижимается ближе. Линкольн очерчивает границы, пытается, потому что опасается и ещё ничего не знает. И даже это было прекрасно. Он не мог мечтать ни о чём больше, чем об этой близости. Только иногда осуществляя попытки протолкнуть язык. Тогда Линкольн с мычанием отшатывается и со странным выражением толкает его от себя. Да я и не полез бы никуда дальше! Ну чего ты?! Всё должно происходить постепенно, Алан это понял. Гормоны, проблемы в семье. Линкольн не разговаривает с ним, но Линкольн идёт ему в руки. Линкольн не позволяет решать свои проблемы, расчёсывать себя и не слушает советов, но помогает Алану во всём. Линкольн просто взрослеет, Алану тоже это было тяжело. Но в один из таких дней что-то идёт непутём. Алан бросает работу во дворе сразу же, как видит Линкольна на горизонте, возвращающегося со школы в праздник раньше. Алан не теряет ни секунды времени и срывается к нему. Это день матери или что-то подобное, так что отец торчит на рынке и продаёт свои плетёные корзины с овечьим сыром или творогом. Отец привык делать всё сам и делать хорошо. Поэтому теперь Алан тянет его младшего сына, тянет и гладит и верит, что вернётся отец без денег. Всё самое лучшее он уже произвёл. И уже на кровати Алан позволяет себе лезть в его волосы и пропускать их сквозь пальцы – как обычно, он знает, что от этого у Линкольна по затылку бежит щекотка. Тот ёжится, и Алан ему улыбается. От этого, забытого, но родного, Линкольн почти расслабляется, как всегда делает в кольце его рук, и будто вот-вот приоткроет ему навстречу рот. Сегодня он на удивление уставший и пода(вленный/тливый), так что Алан немедленно скатывает его школьную рубашку на животе и прикладывает ладонь. Она холодная и жёсткая, так что Линкольн в очередной раз дёргается, роняет с тумбочки лампу, пытаясь избавиться от чужих рук, а Алан всё ещё улыбается. Линкольн крепкий и, если бы захотел, давно спихнул. – Всё нормально, Линк. Алан предпринимает попытку забраться ладонью ещё выше, и вот теперь Линкольн жмурится, каменеет и его начинает мелко потряхивать. Нешуточно, но тоже ничего необычного, такое случается даже во время сна. Алан мелко целует его в лицо и держит в руках, ожидая, когда это прекратиться. – Всё хорошо, всё хорошо. Я с тобой. Алан гладит по голове, по плечам, и почти содрогается в оргазме, когда большой палец проезжает по чужому соску. Он не до конца верит, что оно ему и правда дозволено. Дверь шлёпает о стену позже, чем раздаётся её возмущённый вздох. Не только Линкольн возвращается сегодня раньше. И это Алан забыл запереть, наткнувшись на него и позабыв обо всём постороннем. Осмелев. И теперь получив от неё не больше обвинений, чем получал всегда. Линкольн же получает от матери что-то, с чем совсем не связывался. Готовый смириться с её разочарованием, он не переварил её отвращения. Алан не знает, что мать ему наговорила, но Линкольн снова меняется для него, и уже навсегда. Она бы никому не рассказала, любовь к сыну была куда больше небольшого инцидента. Но, видимо, Линкольн всё равно чего-то опасался, хотя её памяти и нельзя было доверять. – Я дам тебе время найти новое жильё до того, как скажу обо всём твоему отцу, – не говорит она, тихо-тихо шепчет. И обязательно в присутствии мужа, накаляя градус, воздействуя. – О чём ты? – Спрашивает Алан, оставаясь невозмутимым. Внутри у него даже ничего не дрожит. Кто ей поверит? – Лучше не играй со мной, ты- ты- – Ты уже не помнишь, как меня зовут? Это тоже было постепенно. То, что происходило с матерью Линкольна. Началось достаточно давно (или было всегда), не с голодовки и даже не с распродажи всего рогатого скота без ведома отца. Им не в чем было себя винить, и Алан тут так точно был не при делах, хотя и очень бы хотелось. Для них привычно, если она, хоть и не готовит, но раскладывает макароны по полу по причине плохого зрения. Или если приезжает из магазина в сопровождении участкового полицейского, забыв оплатить покупки, но активно это доказывая. У неё была существенная проблема, в которую не верил муж, но которая была на руку сыновьям. Сплошные проблемы. Это уже тысячный раз, как она успевает влить в себя пару глотков уксуса и, вообще-то, в очередной раз выживает. Уксус, в самом то деле, вещь не такая опасная, как отсутствие присмотра за двинутыми. Пара глотков – ещё можно промыть желудок, только успей поймать руку сжатую на бутылке. Но мама Линкольна была до дури упёртая и всё равно умерла позже. Все этого ожидали. На её похороны приходит много людей, учителей и родителей учеников. В их доме не так много места, так что Линкольну и его новому дружку Кадди особо негде спрятаться от глаз Алана. Кадди смеётся слишком громко для похорон, слишком резко прикладывается к плечу потерявшего мать Линкольна и слишком близко к нему стоит. Но впервые за долгое время глаза Линкольна улыбаются, хоть и драматично, так что Алан прощает и это. Потому что, может, Линкольн обвиняет в чём-то конкретно себя, может, именно воспоминание о распухшем и разложившемся в ванной теле теперь мешает ему мыться. Но Линкольна Алан видит дай бог раз в сутки, а улыбающимся больше не видит никогда. Он выставляет перед собой руку, если Алан подходит ближе, чем на пару метров. Линкольн больше не посещает школу, но Алан узнаёт об этом слишком поздно. Тем не менее, у него появляется много знакомых и какие-то тайны. Алан боится, что происходит что-то неправильное, но Алан не может справиться даже с навалившимися на него проблемами, не то что взяться и за это. Алан впервые в жизни чувствует себя выжатым. Линкольн возжелал эмансипации в самый неудачный из всех моментов. И когда Алан впервые застаёт Линкольна за ласками со своим этим сраным дружком, то больше не может себя контролировать. То, что происходит с ним – страшно. Я помню, как вырвал твое сердце, но то, что ты в это время творил с моим, было гораздо страшнее. Этот провокатор должен будет нести такую блядскую ответственность за то, что с ним сотворил, что Алан ему даже начинал сочувствовать. Алан многое в брате не понимал, очень старательно не понимал. Прямо-таки заброшенная игровая площадка. Но в этот момент не узнавал его настолько, что ударил по лицу. В этом доме раньше Линкольна никогда не били. Всё это пустяки, ведь Эдди, Сэнди или как-тебя-там, чуть не сдох от избиения (сдох бы, не будь там Линкольна) и больше никогда не отпускал ни сальных шуточек в его сторону, ни даже смотрел в сторону брата. Он никогда бы не влез в то окно, из которого его чуть не выкинули. Алан раньше не чувствовал, что в этом мире он один. Вероятно, в первые четыре года своей жизни. Но вот теперь Линкольн снова это у него отобрал. И вот, в 87-ом, Алан Айнауди совершает страшнейшую из своих ошибок. Теперь в карманах денег у него не водится, вытрясают всё. С продаж Линкольн приносит их ему снова и снова, но ничего не остаётся, и Алан не знает, сколько это будет продолжаться. Эй, вообще-то, он готов бороться столько, сколько потребуется, лишь бы Линкольн был с ним. Но его с ним больше не было. Алан устал. Он никогда не курил, денег на это не было, да и не нравился запах дыма, но в этот вечер решил, что раз хуже быть уже не может... Ему хотелось перестать наконец гнать и немного отдышаться. Вообще, Алан не знал человеческого тепла с самого своего рождения. А если доплатить, то она не только станцует, но и сделает тебе очень старательный минет. И если в темноте твое изуродованное лицо покажется ей хоть немного симпатичным, то она на тебя залезет. Хотя Алану и нравится, но спит он с ней единожды. Однако этого оказывается достаточно, и в следующий раз она находит его сама. Алан не знает ничего о контрацепции и думает, что она должна была позаботиться об этом сама. Она не думает, что вообще хоть что-то ему должна, но покорно идёт с ним в его дом. Она добавляет, что религия не позволит ей делать аборт, но он и не просит, хотя и знает, что она ни во что не верит. С этого дня в родных стенах Линкольн не появляется совсем. А когда приходит с очередной порцией денег, Алан хватает его, как и тогда, но просто чтобы спросить, где он сейчас находится. – Вероятно, не у одного тебя кто-то есть, – зло отвечает он и одёргивается, будто вот Алан теперь стал ему по-настоящему противен. Алан всё ещё хочет прижать его к себе больше всего на свете. Но Линкольн уходит. Да, он не смог найти себе хорошую женщину. А ведь даже ублюдок отец постарался, правда та по итогу раздулась в его ванной, и всё же. Алан не смог построить себе такую жизнь, которую для него хотел Линкольн. Не смог построить и ту, с ним, которую хотел сам. Алан не знает, как вернуть его назад. Как жить под крышей с неговорящей по-экзекурски двадцатишестилетней стриптизёршей, ставшей теперь Айнауди. И её подходящим ребёнком, который теперь почему-то и его. Алан не убегает. Просто решает, что лучше так, добровольно и на войне, чем с ребёнком и без Линкольна.