эпидемия птичьего гриппа

Это абсолютная детская простота, но иногда Линкольн думает, что вот другие люди живут по-настоящему: видят детали, вкушают и чувствуют, никогда не забывая про дыхание, а он — нет. Вместе с этим он по-старчески убеждён, что больше не способен вывозить. Как долго, например, уже не спал? Изъятый таймер, покоцанный, но электронный, тихо затрещал в отсеке бронежилета. Не было в кузове более звуков помимо тяжёлого дыхания умирающих вражеских солдат-убийц, но выбыл Линкольн из оцепенения скорее из-за вибрации маленького прибора. Подобно подступающему землетрясению. Его он вынул и под чужим бесцветным взглядом повертел в руках. Зашевелились даже те, кто особых признаков жизни до того не подавал. Подобный звук ранее уже давал знать о себе, сигнализируя о различных нуждах: еда, вода, даже походы в туалет. Этот отличался от остальных. Железобетонная Оана возводит курок у виска безымянного Лейтенанта, её вопросы в редком случае нуждались в огласке. Таймер имелся здесь лишь у него и пары тех, от кого пришлось избавиться вначале. На столь дружелюбный жест мясная ублюдина, как любезно выразился Исаак, спрашивает: — Сколько? — Ты куда-то торопишься? — Линкольн остался невозмутим скорее из-за внутреннего тормоза, спровоцированного Оаной, нежели действительно ситуация располагала к спокойствию. Всё тревожило. На данный момент с милесами в их машине что-то происходило: кто-то порывался подняться со своего лежака, а кто-то наоборот падал на колени, будто таймер был точкой начала осуществления некоего приказа. Они превознемогали своё убитое состояние и занимали вынужденные позиции. — В чём дело? — Последний шанс молиться, — спокойно ответил им Лейтенант, присаживаясь сначала на корточки, а затем смещая вес на колени. Банановая кожура под колёсами. Линкольна устраивало, что тот отвечал на его вопросы, ничего не требовал и не пытался уговорить или подкупить, но это своеволие вызывало в нём как и много недовольства, так и возрастающее количество вопросов. Лейтенант не знал, что будет с ним уже через пару часов, но от того не обретал никакой человечности, продолжая быть пустым механизмом даже после плена. Линкольн не мог сопротивляться уважению к тому, чему следовал и сам. — Можно? — Соизволил попросить Лейтенант, продолжая их игру и, может, надеясь избавиться от давления оружия к виску. Хотя выбитые мозги волновали его не более пропущенной молитвы. — Нельзя, — настоял Линкольн, но кивком попросил Оану обойтись без угроз. Страх делает людей покорными, а насущная проблема была в том, что людьми даже они сами являлись лишь отчасти. И всё-таки он не обманывался тем, будто бы они все здесь так хорошо друг другом прониклись, но позволил себе надеяться на чужое благоразумие. Эту надежду подарило место, где другого не оставалось: возможно, я излечусь, но если и просто не проснусь завтра — тоже неплохо. На затылок давила резинка маски-респиратора, а от веса экипировки начинала ныть спина. Ещё эта поганая вонь, прилипшая к коже… — Я мог бы. Но они не будут спрашивать. — Так ты заставь, — убеждает Оана. В её мире всё было просто: избавление от источника проблем путём его устранения. — Тогда убьют они уже меня. Что вероятно было не так, но звучало очень убедительно. Их вынужденные позы и превознемогание себя, их ломанный шёпот и… Линкольн на секунду подумал, что он просто так и остался в той больнице. Там он уже видел сны подобные этому. Подобные не происходящим, а своей реальностью: натянутое полотно вместо неба и фальшивые декорации. Люди говорят на других языках, и никто друг друга не понимает. — Я не отвечу за их реакцию, — говорит солдат. И неожиданно Линкольну стало всё равно. Происходящее с ним не могло быть правдой, он прикрыл глаза и оставил это решение на Оану. В ходе короткого обсуждения посредством радиосвязи Марк предположил, что проблем со всем этим быть не должно. Не столько, сколько появится при запрете. Так что теперь Линкольн наблюдал, как они возводили лицо наверх и зачитывались про себя выбитыми в головах благодарностями даже за подобную жизнь. Вероятно, Исаака это бы очень рассмешило, но он почему-то не веселился. Солнце снова опускалось, но здесь это не выглядело красиво. Градус опускался тоже, но становилось подозрительно душно. Есть не хотелось, совсем недавно они расправились с пайками, но к голове поднималась тошнота. Что-то было не так и конечно же сначала Линкольн обратил внимание на подопечных. Он вдруг вспомнил рассказ Марлен про особый подход клиентов к девушкам и бутират в фужерах. Нет, они не против оплатить, просто играть предпочитали по-другому. Линкольн всегда прерывал эти её рассказы. Исаак неожиданно прервал общую связь, вызывая Марка и Коналл, но на сей раз оно не было похоже на издержки дурного характера. — Ты слышал? Блять, Линк, это вообще щас прикол будет… Но Коналл занесло, и они тормознули. — Исаак довольно хмыкает — звание водилы года вновь вернулось к нему. Оана взглянула на свои татуированные руки, кожа на которых выглядела высушенной и чешуйчатой. Она и предположила: — Газ. До того равнодушно, что стало ещё поганее. — Исаак, ты тоже это чувствуешь? — Пиздец, а я думал это меня от твоего голоса рыгать тянет. В тот же момент без лишнего согласования Линкольн и Оана проверяют на себе крепление полнолицевого респиратора с двумя фильтрами. Неплохо, что они не полностью отмели вариант ехать через Пустоту, когда собирали снаряжение. Ещё лучше, что потрудились надеть защиту по наставлению Марка. Машина плавно остановилась, что означало: Коннал достигла своей остановки. На Лейтенанте защиту приходится проверять самому, а тот не упрощает задачу, смотря прямо в лицо, возведя глаза. Вау — вот что первое сказал Линкольну Айнауди его враг. — Благодарю, — произносит тот и разве что не приклоняет своей по-армейски бритой головы. Проблема в том, что подобные провокации Линкольна никогда не привлекали. Когда из машины Коналл послышались выстрелы, Лейтенант шевельнулся и одним этим будто скинул свою напускную овечью шкуру, а Оана сразу же направила на него пушку. Не надо, не провоцируй. — «О», контролируй его. — В транслятор Линкольн озвучивает свой следующий приказ: — Исаак, ты всё ещё за рулём. Не выходи, пока не позову. Если я скажу ехать — ты едешь. А ты — сидеть смирно. Никаких движений, желательно даже не дыши. Линкольн покидает зону своей ответственности, с которой и так справлялся дерьмово. Его освящённая фарами фигура медленно пробирается вперёд через дорожную пыль. Он дёргает ручку двери и шустро отступает: на него вылетает Коналл, будто только этого и ждала. Хотя такая как она никогда не нуждалась в спасении. Задыхающаяся, хватающаяся за горло, срывающая с себя надетую маску. Артерии на её шее выглядят вздувшимися червями, а белки глаз похожи на спелые яблоки. Она сгибается, падая на колени и выблёвывая из себя кровь и желчь. Её оружие проделало в стекле пару дыр, в отместку газ поблагодарил обожжёнными участками кожи. Линкольн вновь надел на неё, сопротивляющуюся и царапающую его ногтями, маску и закинул на свои плечи. Ему нельзя было мешкать, но хотя бы одна жизнь подчиненного не должна быть поставлена под очередную угрозу. Как там в старых песнях? Бравые отряды, шальные пули, десять тысяч трупов. Судя по шуму внутри её кузова, сюжет продвигался и без его участия. Будто заключённые внутри птицы бились о стены клетки. Еще немного усилий и машина будет перевернута, сместится угол между плоскостями экватора. Линкольн не мог себе предположить, по какой такой причине Марк оказался внутри вместо любого из них. И да, подумать только, газ был. И был ядовит. Прямо как пророчил умница Марк. Линкольн и так достаточно проебался в своём командовании перед ним, так что ещё больших его повреждений допустить не мог. Передав Коннал в хваткие руки Оаны, он открывает дверь кузова, рядом с которым висит здоровенная запаска. Одного из милесов вышвыривает наружу, и Линкольн не смотрит, как тот падает. Главное, что больше не шевелится. Линкольн слышит лишь пустоту. Затем он вытаскивает Марка из этой колыбели, на животе которого следы от его же ногтей, будто бы он сам пытался вскрыть себе брюхо. Линкольн поднял и его, былая физическая подготовка всё ещё позволяла, но второго выпавшего он бы не осилил. Одного жеста достаточно, чтобы Айзек лениво выполз из машины, окинув скучающим взглядом это безобразие. «Хорошо, что мы не спорили, — говорит, — я бы ему хорошую сумму проебал». Своих ребят они заносят в кузов второй, тут же надевают на Коналл и Марка новые респираторы и укладывают на бок. Это всё, что они могут сделать. Антидота для газа неизвестного происхождения не имел никто. Линкольн приказывает ехать дальше — глубже в ад или к безопасности. Назад нельзя. Сам он хватает пушку потяжелее и ещё несколько оставшихся респираторов для, как он надеялся, живучей команды милесов. Как теперь оказалось, лучше бы преследовавшие их продолжали в том же духе. — И я, — просит Лейтенант почему-то действительно участливо. Там его люди, так что есть повод для беспокойства. И тогда Линкольн ещё больше во всём этом запутывается. — Я иду. Они не в себе. Будут нападать. — Линк, не надо. Похуй на этих, у нас здесь достаточно, — шипит Исаак, впаривает ему, подкупает. — Одного продадим уже покроем какие-то траты. — Сидеть на месте. Я ещё не выяснил, чья эта ошибка, Лейтенант. — С угрозой произнёс он, смотря на одного. — Оана, следи за этим. И идёт туда сам. Внутри всё остаётся так же мирно. Он надевает на врагов прихваченную защиту и уходит за руль. Учитывая состояние ребят, очищенный воздух их стабилизирует. Если нет, то зря молились накануне. Газ не отлипает от днища, и до следующей границы Пустоты добираются всего за час. За время, пока они преодолевают путь до кладбища самолётов, их состояние, как можно прикинуть на глаз, стабилизируется. И очнувшись, Коналл первым же делом хватается за лежащего рядом Марка — так говорит Оана. Израненная кожа болит, горло, наверняка, саднит, а она со всем облегчением пытается что-то выхрипеть. Эти дурные декоративные попугайчики. Было дело. Коналл в мясо подстрелил один непросвещенный из наркобанд, совершающих налёты и верящих в неприкосновенность собственных территорий, а она свою принцессу аж до отключки сторожила. После этого Марк перестал выходить на подобные задания и занимался логистикой. До этого раза. Каких же денег ожидал он увидеть, и для какого хера они были ему так нужны? На пункте остановки Линкольн наконец осматривает респираторы из машины Коналл и, конечно же, в каждом находит неисправность. Теперь вынужден иначе смотреть на всю свою команду. Оглядываясь назад, на всех людей Пеликана. Кто? Он сталкивается глазами со связанным Лейтенантом. Это было будто бы их общей ответственностью, но легче от этого Линкольну не становилось. Он такой же собранный, но видно его внутреннюю надломленность, когда он смотрит на свой взвод. Они надышались куда сильнее Коналл и Марка. Будет чудом, если по итогу отойдут. Теперь он останется в новом мире совсем один. Линкольн с Оаной осматривают всё остальное снаряжение из второй машины, где обнаруживается, что большая, неиспользованная, к счастью, часть, непригодна для ведения боя. Оказавшись вдруг отрезанными друг от друга вторая машина не выжила бы вдали от первой. А Айзек, вообще-то, тоже во всём этом участвовал и тоже заебался, но лично ему скидок никто не делал. Более того, ещё его, вроде как, ожидало особое наказание. Он не только рассмотрел как вариант Пустоту, поддержав полоумную Коналл, но и был ответственен за проверку снаряжения в машинах. Он несколько раз ослушался указаний своего гауптмана. Но его любовь он не должен заслуживать. И Айзека, типа, посылают угостить полумертвых водичкой, что было для него равноценно пытке пусканием крови. — Давай не рыпайся, фершейн? — Айзек поит и Лейтенанта тоже и, вообще-то, ощущение чужой зависимости приободряет. Он не присаживается перед врагом и продолжает стоять перед ним так, будто сливает ему прямо в рот. — Есть, сэр, — насмешливо выдаёт этот самый гомункул, охотно говорливый и назойливый. Ебучие дети, пережравшие гормонов роста. А вообще-то, Айзек знаком уже с одним таким на гражданке. — Слышь, Пинки Пай, твой ебальник должен оставаться закрытым, пока тебе не задали вопрос. Глотай и помалкивай. — Вы задали, сэр. Айзек невольно растянул губы, что тоже выглядело как угроза. Вызовы он не любил, но невольно им поддавался. — А ты пиздлявый. — Мы, вероятно, больше не… негодны для ваших целей. Ха. Айзек не будет ему отвечать. Он не купится, как сделал это его старик. — Ты пытаешься разговорить меня? Думаешь, я так сразу и рассказал тебе, как тут все устроено? — Айзек весело хмыкает и усаживается на задницу прямо напротив на один из ящиков с «браком». Это ему явно интереснее, чем продолжать ходить с этой баклажкой. — Попробую угадать? Айзек вновь прыскает от смеха и правда веселится. Какой же этот тип отбито-ебанутый. — Дашь… Пример? — Подсказки хочешь? Пытается в Айзека влезть. Как, сука, та девочка-анорексичка из школы. Классе в третьем, когда ещё кто-то делал попытки с ним заговорить. А потом она умерла и, конечно, это проклятье свалили на него. И этот точно хочет узнать об их команде и своей дальнейшей судьбе больше. Может, чтобы вытянуть что поважнее и использовать против них. Удачи. — В моей сумке… Ампулы. — Говорит солдат. — Дай им. — А хули ты, вообще, мне это говоришь? Иди сообщи своему дружбану. Тот замолкает, молчит какое-то время, смотря в сторону машин, где суетится определённая фигура. Айзек тоже туда смотрит. Линкольн-Линкольн-Линкольн… Айзек сам постоянно думает только об одном, будто у него своей жизни никогда и не было. Был только Линкольн с самого его рождения и то, как… обычно внутри от одного его присутствия, хочется перекрыть желчью. Это так по-родственному. Неожиданно мразина спрашивает: — Твой отец? — Чё, блять, за вопросы такие, а? Что уже не напоминало допрос. Какого хрена? — А у меня нет отца. Как оно? А это, нахер, слишком уж личное. Да и похрен мне. И вообще-то душу свою Линкольн подарил далеко не ему… Но в том, как он её потерял, виноват именно Айзек. — Так интересно послушать обо мне? Спросишь, какая музыка мне нравится и всё такое? Тебе интересно, что я люблю больше всего? Когда такие лицемерные шлюхи как ты, наконец, подыхают. Ты сорри, но я не по этой части. — По какой? — Эй не-е-е. У нас все не так устроено, как на вашей службе. Я понимаю, всюду одни члены, а трахаться хочется, но здесь мы такое не приветствуем. Поинтересуйся чем другим лучше. Как, например, ты будешь из всей этой жопы выбираться. Айзек правда жалел, что в силу языкового барьера этот мутант не мог ответить ему в полную свою мощь. Он ведь был не из тех, кто запросто вписывался в разборки, у него был непонятный по структуре панцирь, защищавший его от грубости внешнего дерьма. — Что в этом плохого? — Что пло… В смысле не понимаешь, ты чё ебанутый что ли? То, как они пытаются друг друга наебать, и то, как они несомненно друг друга раскусывают. — Я бы забрал тебя себе, — неожиданно для самого себя признаёт Исаак, — глаза бы ему мозолил. Отрезал бы тебе по части тела в три рандомных дня месяца. — Не совсем понимаю, что это значит. — Но если уж не я тебя грохну. То твои новые хозяева. — Это будет… проблематично. А слово то какое подобрал! Жаль, что Айзек тысячу раз слышал подобное, но на практике этого ему ещё никто не доказал. Каждое убийство оседает в нём погребальной землёй, но это не значит, что он не научился с этим справляться. На каждый тёмный угол по фонарику. Линкольну он говорит: — Нам нужно избавиться от лейтенанта, я тебе отвечаю. Пока не поздно. Он вынюхивает и кажется мне подозрительным. — Если мы избавимся, то некому будет контролировать эту массу. — Поясняет Линкольн, как тупому. Тупорылый ты, умный-умный я, от которого одни проблемы. — Я немного устал, Исаак, для этого разговора. Блять, да как же ты не понимаешь, мать твою? — Не делай глупостей, — наставляет впридачу. А ведь перед тем, как исчезнуть в последний раз, Линкольн отдал ему весь свой кошелёк и ключи от машины. И не сказал ему даже этого. — Каких, сука, глупостей, например? Калека, блять, хватит сомневаться во мне. Я не какое-то ёбаное слабое звено! — Я знаю. — Так какого…? Я никогда не подводил тебя. И Линкольн осаждает его совсем неговорящим взглядом. Айзека бесит примерно всё, большая часть из которого доводит до трясучки, а меньшая до рукоприкладства. Но Линкольн… Кажется, Линкольн не прав. Линкольн намеренно и умеючи ненавидел его. Томный вечер они проводят в ожидании. Военные так и не подъезжают к назначенному сроку, и вот к концу подходит уже вода. На выпойку сирых и убогих тратят слишком много. — Ещё один умер, — тихо сообщает Лейтенант, когда Линкольн проходит мимо с большой сумкой. Машины теперь только подрывать с оставшимися внутри телами. Но он не уверен, что люди того мудака-военного и правда приедут. Он не может быть ни в чём уверен. — Из моих. Надо закопать. Линкольн старается проигнорировать его, но делать оставалось решительно нечего. — Отвяжи их и позволь копать. Они будут послушные, — Лейтенант кивает на очухавшихся милесов. Те не подавали никаких признаков сопротивления, но всё равно вяло переговаривались между собой. Выглядели тоже не очень: верхний слой кожи шелушился и спадал даже у покрытого всевозможной защитой Линкольна, а открывшиеся участки были ярко красными и чесались. — Мы никуда не денемся. Слонов на привязи держали следующим образом: когда он мал, к нему привязывают веревку, которую ему не порвать. А когда становится огромным, то зная, что никогда не сможет ее осилить, уже даже не пытается. Он предпочитал не давать им никакой свободы и надежды. Линкольн давно не чувствует ни к кому жалости. Лейтенант принимает этот молчаливый ответ. Вот как. Ты это хотел услышать? Ну, наверное, да. Наверное, это и хотел. Коналл с Марком больше не просыпались, а Оана с Айзеком держали свою вахту, разбившись на два лагеря. Военные, в лучшем случае, дадут знать о себе завтра, а он сам, по неосторожности, как-то так и прикрывает глаза на пассажирском сидении. — Так и не можешь спать? — Спрашивает его голос, который за раз проходится по всем волосам на теле, и Линкольн подскакивает, хватаясь за дверную ручку и приборную. Никого нет. Он один. Один. Так больше нельзя.