Our Thoughts of Yesterday. Наши мысли о вчерашнем дне.

На следующее утро за завтраком Дамблдор объявляет всей школе, что наконец-то принято решение отправить всех больных учеников в больницу Святого Мунго для более специализированного лечения. Министр, наконец, решил, что ситуация затянулась, и поручил лучшим целителям страны позаботиться о студентах. — Это возмутительно, — шипит Лили. — Мадам Помфри — лучшая Целительница в стране. Гермиона качает головой. — Она не может посвящать свое время расследованию их дела. В ее распоряжении нет необходимых книг или материалов и ей все еще приходится заботиться о других учениках. Дело не в том, что она не подходит для этой работы, просто у нее нет времени. Мадам Помфри сидит за учительским столом через несколько мест от Дамблдора. Она сидит прямо, высоко подняв голову, но Гермиона видит, какими белыми выглядят ее губы даже с такого расстояния. Вероятно, она боролась с Министерством на каждом шагу, чтобы удержать студентов здесь. Но, как бы Гермиона ни уважала мадам Помфри и не восхищалась ею, на этот раз она считает, что Министерство правомерно забирает студентов. Весь день проходит как в тумане, когда Гермиона, Лили, Джеймс, Сириус, Римус и целая группа студентов добровольно вызываются посмотреть, как переносят больных. Из-за их положения было решено, что их конституция слишком деликатна, чтобы их можно было затопить или трансгрессировать в Лондон. Поэтому их нужно доставить в Хогсмид, где их затем посадят в Хогвартс-Экспресс. На станции будут авроры, чтобы проследить за тем, чтобы больных студентов доставили в больницу как можно мягче, а главное тайно. Близится конец дня, когда все возвращаются в школу. В воздухе витает уныние, которое держится всю неделю. Это не поражение для мадам Помфри, но для всей школы, похоже, приходится признать, что иногда даже Хогвартс не может решить все проблемы. По-своему, профессора стараются помочь ученикам отвлечься от своих друзей и соседей по дому, раздавая даже больше домашних заданий, чем обычно и впервые с момента прибытия Гермионы в Хогвартс она оказывается сидящей в библиотеке между Сириусом и Джеймсом, все яростно строчат на свитках пергамента. — Чертовы слизеринцы были просто в восторге от того, что больные девочки были отправлены в отставку, — в какой-то момент бурлит Сириус. Они спокойно занимались в библиотеке и вдруг он просто взорвался. Несколько учеников, увлеченные своей работой, поднимают глаза, но, к счастью, поблизости нет слизеринцев, готовых начать драку. — Говорите тише, нас выгонят, — шипит Лили. По-прежнему сохраняя тишину в голосе, она добавляет: — Откуда ты вообще это знаешь? — Это ведь не секрет, не так ли? — Отвечает Сириус, но, по крайней мере, говорит тише. Сириус прав. Слизеринцы ходили с большими улыбками на лицах, в то время как остальная часть школы оплакивала временную потерю. — Кроме того, мой источник сообщил мне, что они устроили праздничную вечеринку, когда девочек отправили в больницу Святого Мунго. Лили выглядит больной. — Эти ублюдки, — шепчет она. — У них нет сердца? — Нет, в этом суть. И мой брат был среди них. Навоз гиппогрифа. Вы знаете, он был частью слизеринской группы, пытавшей Доркас в прошлом месяце? Я не позволю ему забыть это. Я просто выжидаю идеального момента, чтобы отомстить лично. — Твой брат? — удивленно пересказывает Гермиона. Она не думала об этом, но теперь, представив гобелен семьи Блэков, она вспомнила, что видела имя рядом с выжженным местом Сириуса. — Регулус Блэк, бесхребетный маленький подхалим. Он не может думать сам. Все, что он умеет делать, это быть на побегушках для моей матери. Он из команды Сами-Знаете-Кого. — Прости, — шепчет Лили. — Но их неприятные союзы еще не доказывают, что они за этим стоят. — Я должна согласиться. — Гермиона вспоминает все случаи, когда Драко и его банда были за неприятными делами. Не в характере слизеринцев скрывать свою причастность к вещам, которыми они гордятся, особенно когда они думают, что они одни. — Как бы мне ни было больно отказываться от нашей единственной зацепки, я не думаю, что за этим стоят они. — Они за этим и стоят! — Сириус снова говорит слишком громко, и девушка за соседним столиком бросает на него убийственный взгляд. — Ш-ш-ш! — Они стоят за этим, я знаю, что это они, — продолжает он, делая преднамеренное усилие, чтобы говорить тише. — Это не может быть кто-то другой. — Должен быть, — настаивает Гермиона. — Постарайтесь хорошенько подумать. Что может быть общего у всех этих больных девушек? — А как насчет тех, кто потерял свои магические способности? — Спрашивает Римус. — А как же Эванс? Кто имеет, что-то против нее? Сириус фыркает. — Кто бы не стал? Она снимает со всех очки, как будто это выходит из моды. — Я все еще здесь, Блэк. — Что ж, извини, но это правда. И я говорю это только потому, что теперь я знаю, что ты крутая и что мы друзья, но раньше я думал, что ты заносчивая стерва. Да ладно, мы все это думали, — он бросает многозначительный взгляд на Питера, который отводит глаза. — Вы, ребята, слабаки. Все, что я хочу сказать, это то, что я вижу, как кто-то будет иметь претензии к Эванс, если она заберет их баллы факультета, вот и все. — Хорошо, — уступает Гермиона, нежно кладя руку на руку Лили, прежде чем она успевает огрызнуться. — Теперь, кто будет из тех людей, которые настолько разозлятся из-за очков, чтобы напасть на Лили и что у этого человека может быть общего или против всех этих больных девочек? Тишина повисает над столом. Сириус проводит пальцами по волосам, а Питер яростно жует кончик карандаша. — Не могу придумать ничего общего между этими девушками, — наконец бормочет Джеймс. — Они все такие разные. У них нет общих занятий, друзей или группы. — Они даже не все одного года, — шепчет Лили. — Но все они девочки постарше, — замечает Гермиона. — Девочки пятого, шестого и седьмого курсов, верно? Почему бы не стать мишенью для девочек помоложе? — А почему только магглорожденные? — А почему мальчики не болеют? — Проклятие полового созревания? — Джеймс поднимает руки, когда все поворачиваются, чтобы посмотреть на него. — Что? Я просто подбрасываю идеи. — Неплохо, но многие четырнадцатилетние девочки уже достигли половой зрелости. Кроме того, разве чистокровные девочки не достигают половой зрелости? Сириус громко фыркает. — Это спорно, — мрачно бормочет он. Джеймс пожимает плечами. — Это стоит рассмотреть, не так ли? Грейнджер, почему бы нам не вернуться в Сама-Знаешь-Куда? — быстро бормочет он, бросая быстрый взгляд на мадам Пинс, которая не слишком далеко. — Посмотрим, сможем ли мы найти что-нибудь, касающееся проклятий полового созревания или чего-то в этом роде? Пульс Гермионы учащается. Вернуться под плащ с Джеймсом, быть так близко… Она не знает, сможет ли она с этим справиться. Еще со времен Хогсмида она пыталась установить между ними некоторую дистанцию, не выглядя так, будто избегает его. — О, ну, эм, я не знаю, как вы думаете, мы найдем что-нибудь? До сих пор это был тупик. Почему бы тебе и Лили не пойти? — Что? — Лили поворачивается и смотрит на Гермиону. — Габи, ты же знаешь, что я не могу этого сделать. Я префект, — шипит она. — Кроме того, я должна патрулировать ночью. Я не могу просто ускользнуть и пойти в Сами-Знаете-Куда. — Верно. — Гермиона трет бровь. Что она думает? — Может быть, когда нагрузка немного уменьшится. Я и так отстаю от своих сочинений. — Гермиона знает, что домашняя работа не должна быть ее главной заботой в этом мире, но Джеймс и остальные этого не знают, и оправдание делает свое дело. Даже Сириус и Джеймс завалены. — Да, пожалуй ты права, — вздыхает Джеймс. — В любом случае, начиная со следующей недели, у нас будет две дополнительных ночи тренировок по квиддичу, — говорит он. — Мы хотим быть в отличной форме к нашей первой игре в ноябре. — Ты уже тренируешься четыре раза в неделю. Вы все слишком устанете, чтобы нормально играть, когда игровое время истечет с такой скоростью, — неодобрительно говорит Лили. Джеймс пожимает плечами. — Это не было бы такой проблемой, если бы у нас не было так много чёртовой домашней работы, но квиддич важнее. — Нет, это не так! — Лили почти кричит, а затем закрывает ладонью рот. Сириус смеется. — Ты такая милая, когда вся возбуждена, Эванс. — Пожалуйста, не заставляй меня тошнить, Блэк, — тут же огрызается Лили, от чего Сириус смеется еще больше. Гермиона и Римус переглядываются, но Римус лишь закатывает глаза. Он привык, что Сириус пренебрежительно флиртует с девушками. Так проходят недели, хотя Джеймс и Сириус все реже и реже встречаются с ними в библиотеке, становясь все более одержимыми тренировками по квиддичу. Гермиона почти благодарна за это, думая, что ей будет легче избегать Джеймса, но он повсюду, куда бы она ни повернулась. За завтраком он появляется после того, как она села, плюхается рядом с ней и наклоняется слишком близко, чтобы пожелать доброго утра и сердце Гермионы трепещет в груди. В классе он сидит на стуле позади нее и проводит время, пытаясь отвлечь ее, щекоча ее ухо своим пером, пока Гермиона не оборачивается, не вырывает перо из его руки и не ломает пополам. Профессор дает Гермионе дополнительную домашнюю работу, а Джеймс только и делает, что вытаскивает запасное перо и начинает все сначала. Однажды ночью, когда Римус и Лили позволили Гермионе вытащить себя из библиотеки на тренировку Гриффиндора, Джеймс подлетает к ней на трибуне и просит: «Подержишь мой шарф? Я чертовски горяч! Согласна?» — а Гермиона думает, что умрет от освистывания, которое бросают в ее сторону мальчики-семикурсники. — Ты ему очень нравишься, дурочка! — Лили рассказывает Гермионе однажды ночью, когда они сидят на кровати Гермионы и сравнивают последние записи перед сном. Это последнее, что Гермиона хочет услышать от Лили. — Ты та, кто с самого начала говорила мне быть осторожной и не становиться жертвой его чар. Лили фыркает и начинает заплетать волосы. Она делает это по ночам, когда моет волосы, а утром у нее прекрасные естественные волны. — Ну, это было до того, как я по-настоящему его узнала. Я думаю, что он милый, на самом деле. А ещё я думаю, вы двое были бы милой парой. Сердце Гермионы учащенно учащается от надежды и ревности. — Думаешь, он милый? Он тебе нравится? — Она не уверена, как ее голос звучит для Лили, но Лили останавливается, заплетая косу, и смотрит на Гермиону долгим, странным взглядом. Затем она разражается смехом. — Ты ревнуешь! О, Габи, ты прямо сейчас кипятишься. Вы очаровательны. Не беспокойтесь. Я думаю, что Джеймс милый друг. Я нисколько не интересуюсь им. Кроме того, сейчас он влюблен в тебя, а не в меня. — Она все еще хихикает, заплетая косу, собирая записи и направляясь к своей кровати. Гермиона совсем не чувствует себя очаровательной. На самом деле, она не знает, что чувствует. Она была здесь так долго, что кажется, что ее цель уже не так ясна в ее голове. Она в ужасе от того, что Лили не заботится о Джеймсе таким образом и в то же время она никогда не была счастлива больше ни от чего. Тем не менее, хотя Гермиона знает, что ей нужно вернуться домой — и она действительно хочет вернуться и быть с Гарри и Роном — чем дольше она остается здесь, тем больше она понимает, что ее шансы вернуться к жизни, которая действительно принадлежит ей, невелики. А почему она должна вернуться? Злобный голос внутри ее шепчет. Зачем ей возвращаться, если она знает, что уже все испортила?

***

Снег идет в последний день октября, следовательно, за день до первой игры сезона по квиддичу. Гермиона просыпается и видит, что окно спальни выходит на ослепительно белый пейзаж. Сначала Гермионе кажется, что она все еще спит или что ее глаза стали чрезмерно чувствительными к солнцу, пока она не понимает, что это лучи, отражающиеся от чистого и красивого белого снега. Замок бурлит новой жизнью. Бодрое настроение, которое было почти разрушено, когда больных студентов перевели в больницу Святого Мунго, теперь всплывает на поверхность, и единственный разговор, который можно услышать в Большом зале в то утро, звучит так: «Поторопитесь и поешьте, чтобы мы могли пойти куда-нибудь» Словно белое покрытие поля — это не снег, а скорее надежда. Надежда на то, что с больными учениками все будет в порядке, что слизеринцы не такие злые, как им нравится думать и что будущее будет таким же ярким, как солнечный свет, отражающийся в замерзшем озере. Гермиона чувствует себя плохо, зная, что эта надежда так неуместна. Римус не позволит Лили и Гермионе оставаться взаперти этим утром. — Я люблю учиться так же сильно, как вы двое и я так же не успеваю с домашним заданием, но сегодня традиция. Никого не пускают внутрь в первый день снегопада. Лили усмехается. — Нет такого правила! — Что ж, такого запрета на жизнь тоже нет, — говорит Римус, а затем почти выталкивает Гермиону и Лили наружу. Гермиона никогда не видела Римуса таким энергичным. Сириус и Джеймс уже снаружи на своих метлах. Гермиона смутно помнит, как они говорили об утренней тренировке прошлой ночью, но не может поверить, что они действительно ее прошли. Как они могут терпеть такие высокие ветры в такую ​​холодную погоду? Сама она закуталась в самый теплый плащ, какой только может предложить Хогвартс и наложила на него дополнительное заклинание тепла и ей все еще холодно. Гермиона ожидает, что Лили отведет ее на трибуны, где, возможно, они посмотрят окончание гриффиндорской тренировки, но вместо этого снежок ударяет ее по голове. — Что за… — Гермиона поднимает взгляд, ожидая, что Сириус швырнет в нее сверху, но команды Гриффиндора нигде не видно в небе. На самом деле, когда Гермиона оглядывается в поисках Лили, она ее тоже не видит. Студенты бегают повсюду, и снежки начинают летать по воздуху. Гермиона снова получает удар в плечо, прежде чем она успевает среагировать. — Уйди из зоны обстрела. — Гермиона поворачивает голову, но Джеймс заставляет ее двигаться, прежде чем она успевает ответить. — Ч-что, черт возьми, происходит? — Гермиона хрипит, когда они прекращают бег. Джеймс подтащил ее к ближайшему дереву. Из безопасности Гермиона может видеть, как ученики собрались в команды, а некоторые используют заклинания для создания грозных снежных замков, гарнизонов, и — всевозможных способов защиты. Снег летит высоко, образуя эти впечатляющие защитные стены, а снежки летят во все стороны. Похоже, под ярким холодным солнцем бушует метель. Джеймс смеется. — Разве у вас, ребята, нет игр в снежки в Шармбатоне? Гермиона смотрит на Джеймса несколько минут, прежде чем вспоминает свою легенду. — Ну да, я полагаю, между друзьями. Ничего подобного. — Силуэт, темный на фоне белого боя, привлекает внимание Гермионы. Это мадам Хуч? Держит счет? — Ну, это скорее ритуал, чем что-либо еще. В первый снегопад в году все факультеты сражаются друг с другом в масштабной битве снежками. Никогда не бывает победителя или чего-то еще, но мадам Хуч следит за тем, чтобы никто не посылал ледяные шарики или что-то в этом роде. После этого мы заходим и пьем горячий шоколад и печенье. Гермиона знает, что ее рот все еще открыт. Очевидно, что с годами этот ритуал утратил свою актуальность. Ей грустно думать об этом. Она может слышать, как все смеются, хорошо проводят время, нападая на своих сокурсников. Ничто так не говорит об объединении факультетов, как нападение на других спрессованным снегом. Гермиона чувствует тяжесть на своих волосах и поднимая глаза, видит улыбающегося ей Джеймса. — У тебя в волосах куча снега, — смеется он, а затем снова тянется, чтобы стряхнуть его с ее волос. Гермиона замечает, как близко они стоят, и внезапно ее горло сжимается. Когда они были так близки, так изолированы с тех пор, как проникли в запретную секцию? Она не может думать ни об одном моменте. Гермиона понимает, что Джеймс не собирался вести ее сюда, подальше от всех, но он это сделал, и никто не замечает их и не прерывает. Гермиона не может не заметить, как Джеймс улыбается ей сверху вниз. Его глаза тепло смотрят на нее, а улыбка слишком… слишком очаровательна. Это притягивает Гермиону, хотя она в то же время с болезненным ужасом понимает, насколько права Лили; Джеймс совсем не любит Лили, больше нет. Джеймс перестал стряхивать снег с ее волос. Теперь его пальцы прочесывают кудри, а затем переходят к щекам Гермионы. Его пальцы холодные и влажные, но они приятно касаются ее кожи. Гермионе нравится их вес. Она знает, что должна оттолкнуть его, сказать ему, что нет, этого никогда не произойдет, но на этот раз чувства Гермионы побеждают. Что это значит? Когда он уже перестал ухаживать за Лили? Просто находясь здесь, в этом мире, Гермиона уже необратимо изменила будущее. Она не планировала быть здесь и она никогда не хотела, чтобы Джеймс переключал свое внимание с Лили на нее, но он сделал это и Гермионе это нравится… и она хочет больше его внимания. Джеймс должен чувствовать, что Гермиона проигрывает внутреннюю борьбу с собой, потому что он начинает наклоняться ближе и когда Гермиона не пытается остановить его или оттолкнуть, он наклоняется еще больше, пока их губы не соприкасаются. Гермиона вздыхает и ее глаза закрываются. В этот последний момент Гермиона принимает решение, которое она знает, что никогда не сможет отменить: она возвращается в поцелуй и делает шаг ближе, в объятия Джеймса. Точка невозврата, смутно думает Гермиона, когда Джеймс раскидывает руки, приветствуя ее. На данный момент ей все равно.