Our Thoughts of Yesterday. Наши мысли о вчерашнем дне.

На следующее утро, когда Гермиона и Лили идут завтракать, вокруг Большого зала возникает странная гудящая аура. Это первое воскресенье ноября и по школе пробегает напряженная, но возбужденная дрожь: это первая игра сезона квиддича. Слизерин против Гриффиндора. Сириус и Джеймс уже сидят за гриффиндорским столом и едят, как изголодавшиеся потерпевшие после кораблекрушения. Лили с отвращением морщит нос, когда садится с подругой рядом с ними. — То, что вы нервничаете, не означает, что вы имеете право есть как свиньи, — легко говорит Лили, накладывая себе еду. Сириус закатывает глаза и продолжает атаковать свой завтрак, но Джеймс вздрагивает. Он смотрит на нее и Гермиона клянется, что он краснеет, но оттенок розового также может быть вызван адреналином надвигающейся игры. Он подмигивает ей и возвращается к еде, хотя на этот раз с большим достоинством, как самый настоящий аристократ, кем по сути и являлся. Они еще никому не рассказали, что между ними произошло. По крайней мере, Гермиона совершенно уверена, что Джеймс не сказал Сириусу, иначе он определенно устроил бы из этого большое шоу сегодня утром, также и Гермиона ничего не рассказала Лили. Она знает, что должна сказать, скорее раньше, чем позже, но пока даже не знает, что рассказать. Означает ли поцелуй, что они встречаются? Или что они всегда просто так целуются с друзьями? Или может Джеймс вообще возненавидел их поцелуй и больше никогда не захочет ее целовать? Гермиона плюхается на скамью и массирует виски. Она чувствует себя Джинни, одержимой своими парнями. Если не считать инцидента на Святочном балу, Гермиона никогда не позволяла романтике взять над собой верх. — Кроме того, — говорит Сириус Лили, когда Гермиона снова сосредотачивается на разговоре, — мы ничуть не нервничаем. Мы чертовски взволнованы. Открытая игра против Слизерина? Мы сокрушим их! Братишка, я иду. — Сириус смеется и этот звук кажется Гермионе демоническим; волосы на руках встают дыбом от внезапного холода. — Мне совсем не понравилось, как это прозвучало, — говорит Лили Гермионе после того, как мальчики встали из-за стола, их команда шла на буксир, готовясь к игре. Игры проводились всегда рано утром, так как никто не знает, сколько они продлятся. Гермиона прочитала в «Истории Хогвартса», что самая короткая игра, когда-либо зарегистрированная в Хогвартсе, длилась 2 минуты, в то время как самая медленная длилась до вечера понедельника и все занятия в течение дня пришлось прервать, потому что все студенты и профессора все еще были на поле. — Они настолько принимают игру близко к сердцу, — продолжает Лили, — хотя совсем не обязаны этого делать. Это все ужасно. Последствия могут быть плачевными. Однако игра больше, чем просто «ужасная». Это буквально кровавая баня с первых пяти минут игры. Сириус начинает жестокую игру с бланджера Бэкбита, с замаха наотмашь, которого Регулусу едва удается избежать. Это было похоже на то, что обе стороны ждали этого открытия, как декламированный танец, а после этого игра превратилась в мешанину из грязных атак, пенальти и только мадам Хуч, успевая дуть в свой свисток кричала: «Стоп!» «Блокировка!» «Фол!» И Слизерин, и Гриффиндор теряют игрока из-за вопиющего неспортивного поведения, из-за чего толпа приходит в ярость освистывая решение. Все игроки обеих команд ведут себя ужасно! Гермиона знает, что исключения предназначены для предупреждения другой команды, но это не работает так, как предполагалось. Вскоре после этого слизеринцы выполняют Паркинскую клешню, и их третий Охотник так сильно сталкивается с Охотником Гриффиндора, что та падает с метлы. Мадам Хуч ловит ее до того, как она упадет на землю, но удар все же вывихнул или сломал ей руку, девушку сразу отправляют в лазарет. Гриффиндор получает за это штрафной, но Джеймс будто не замечая этого приносит своему факультету десять очков. Счет 50-40 в пользу Гриффиндора и только по фолам. Никто не играет в квиддич на поле. Гермиона наблюдает, как Сириус отправляет каждый найденный им бланджер Регулусу, лишая его возможности искать снитч и Гермиона клянется, что в какой-то момент гриффиндорский ловец держит бланджерную биту — он вообще ищет снитч? По прошествии нескольких минут гнев Гермионы нарастает, пока она не начинает кричать вместе с остальными зрителями: «Соберись, черт возьми!» Она не может поверить, что мадам Хуч позволяет командам продолжать весь этот беспредел, хотя она проводит большую часть своего времени, дуя в свисток. Через полчаса игры на поле выходит профессор Макгонагалл. Сначала ее никто не видит, пока она не бросает мощный акцио на квоффл, тот летит к ней. Преследователи настолько заняты попытками побить друг друга, что никто даже не замечает отсутствия квоффла в игре. Мадам Хуч яростно дует в свисток, пока, наконец, игроки не останавливаются. — Каждый игрок на этом поле, — громко раздается над полем голос профессора Макгонагалл, — в кабинет директора. Немедленно!

***

— Я знала, что их это ждет впереди. Было бы правильно, если бы они вообще были отстранены на сезон. Им повезет, если их не выгонят! О чем они вообще думали? — Лили разглагольствовала последние пятнадцать минут. Как только игроки приземлились и отправились в кабинет Дамблдора, Лили, Гермиона, Римус и Питер попытались пробраться к статуе горгульи как можно быстрее, хотя им помешала толпа студентов, направлявшихся обратно в свои общежития. — Они не думали, — бормочет Римус. Он выглядит намного спокойнее, чем Лили, которая расхаживает по коридорам, но Гермиона видит, как его глаза неуверенно бегают из стороны в сторону. Он так же обеспокоен, как и Лили. Сама Гермиона чувствует беспокойство, просто пока стоит там, но, к счастью, ей не нужно беспокоиться о худших сценариях, поскольку Лили так услужливо перечисляет их все вслух для них. В конце концов, статуя горгульи с рычанием оживает и разворачивается, исчезая в стене, открывая лестницу. Вскоре появляется профессор Слагхорн, сопровождаемый своей командой слизеринцев. Некоторые выглядят застенчивыми, у некоторых опухшие лица и черно-фиолетовые синяки, а также большинство выглядели злыми. За слизеринцами следует профессор Макгонагалл и ее гриффиндорская команда, хотя в основном все они выглядят так, будто только что получили худшую оплеуху в своей жизни. Джеймс и Сириус в конце ряда. Джеймс ухмыляется, когда видит Гермиону, и кладет руку ей на плечи, прежде чем она успевает возразить, а затем притягивает ее к себе. Лили слишком взбешена, чтобы это заметить. — Что это было за поведение? — шипит она, стараясь не привлекать внимание профессора Макгонагалл, которая, должно быть, очень взволнована из-за сегодняшнего поведения. — Если ты хотел отомстить Слизерину, ты должен был играть честно, а не опускаться до их уровня. Слизерин был бы унижен, если бы проиграл с честью… — О, ты можешь идти отсюда со своими почетными поражениями, — огрызается Сириус. В отличие от Джеймса, он выглядит серьезно взбешенным. Гермиона задается вопросом, уязвлено ли его самолюбие тем фактом, что он не смог нанести сокрушительный удар Регулусу. — Кроме того, — быстро добавляет он, когда выражение чистого ужасающего унижения появляется на лице Лили, — никто не был исключен. Мы получили выговор. — Хватит этого безответственного поведения, — иначе нам запретят играть в квиддич до конца наших лет здесь. — Вам, ребята, повезло. — Гермиона согласна с Лили, хотя не может отрицать, что рада тому, что на этот раз ей не нужно быть голосом разума. Сириус не выглядит так, будто считает себя счастливчиком. — У нас осталось всего полтора года. Это была бы справедливая цена за то, чтобы эти чертовы слизеринцы попробовали их собственное лекарство. Макгонагалл оставляет их у портрета Полной Дамы. Она выглядит злее, чем когда-либо видела ее Гермиона и ей интересно, знают ли Джеймс и Сириус о ее инциденте в квиддиче и о том, как сильно она ненавидит нечестную игру. Гермиона надеется найти гостиную одним из двух способов: удрученной атмосферой или злой обидой за то, что она испортила то, что должно было стать самым захватывающим днем ​​в году. Она не ожидает громкого, возбужденного разговора и даже смеха. Все собираются вокруг чего-то или кого-то в центре комнаты. Джеймс пробирается локтями сквозь первый слой студентов, и Гермиона, идущая следом, сразу же узнает одну из девушек: мисс Бейли, первую заболевшую девушку. Гермиона может только предположить, что две другие девочки рядом с ней должны были заболеть в тот же день. — Нет, — смеется Бейли. — Они не могли сказать, что с нами не так. Мы только начали чувствовать себя лучше и им пришлось нас выписать. Они выглядят здоровыми, позитивно светящимися в лучах прожектора. Все вокруг говорят одновременно, задают вопросы, желая узнать, как дела у других, сколько времени пройдет, прежде чем они поправятся. Девочки качают головами, пытаясь выглядеть грустными из-за своих сокурсников, но очевидно, что они слишком счастливы, чтобы чувствовать себя расстроенными прямо сейчас. — Некоторые начинают поправляться, но те, кто заболел последними, все еще в плохой форме. Мы просто благодарны, что наконец ушли оттуда, если честно. — Хотя я не очень рада, у нас так много домашней работы, которую нужно наверстать! —Все смеются, когда Бейли говорит это и она буквально светится от такой реакции. Гермиона выталкивается из толпы. — Это не имеет никакого смысла. Почему они вдруг заболели только для того, чтобы выздороветь без какого-либо лечения или причины? Они переходят в заднюю часть общей комнаты, где немного уединенно, хотя и не намного тише. — Темная магия, — говорит Сириус. — Должно быть, это темная магия. Другого объяснения нет. — Но темная магия не имеет тут никакого смысла! — Гермиона настаивает. — Это предназначено для того, чтобы контролировать других и заставлять их страдать. Это предназначено как средство для достижения цели. Какую цель получил заклинатель? Что изменилось, что заставило зачинщика отпустить именно этих девушек? — Может быть, он или она не могут связаться с ними в больнице Святого Мунго? — предлагает Лили. — И эффекты их заклинания или зелья стираются, потому что они вне его зоны контроля? — Может, им стало скучно? В конце концов, за месяц больше никто не заболел. — И большинство девушек, потерявших свои магические силы, говорили, что они возвращаются, — добавляет Римус. — У меня нет, — говорит Лили. — Я стараюсь каждое утро, надеясь… но ничего не возвращается. Во всяком случае, стало хуже. — Может быть, у кого-то действительно есть к тебе претензии, Эванс, — пытается пошутить Сириус, но даже он, кажется, не в восторге и его глаза выдают беспокойство. Они стоят там, в мрачной тишине, в то время как остальные в общей комнате начинают кричать о празднике. По крайней мере, прибытие новых учеников эффективно отвлекло всех от унизительного, прерванного матча по квиддичу. — Я не смогу заниматься в таких условиях, — ворчит Лили, когда все начинают громко аплодировать и скандировать. «Вечеринка! Вечеринка!» — Хочешь пойти в библиотеку, Габи? — Конечно. — У Гермионы еще есть два задания на следующий день, которые она еще не закончила. Она поворачивается к Джеймсу. — Хочешь присоединиться? — Нет, я думаю, останусь и немного повеселюсь. Сириус и Римус уже отправились присоединиться к массе гриффиндорцев, спешащих приготовить вещи к вечеринке. — Я думаю, нам с Сириусом, возможно, придется нанести импровизированный визит в Хогсмид за кое-какими припасами, — смеется Джеймс. И вдруг он наклоняется и шепчет ей на ухо: — Увидимся здесь сегодня вечером? После того, как все лягут спать. Одевайся теплее. Гермиона отстраняется, краснея. — О-ладно, — соглашается она, ее разум затуманивается из-за того, что он так близко. Они не были наедине и не были близки со вчерашнего утра и их поцелуй на снегу был так давно. Ее сердце забилось быстрее от того, что Джеймс успел что-то запланировать для них. Это долгий день в библиотеке, но еще более длинный вечер от ожидания, когда же все отправятся спать? К счастью, празднование началось так рано утром, что к вечеру почти все устали. Большинство студентов даже выносят вечеринку на улицу, чтобы поиграть в снежки в пьяном виде и когда они спотыкаются наверху, они направляются прямо в свои комнаты, чтобы потерять сознание в своих постелях. Тем не менее, последний из наиболее стойких участников не ложится спать до полуночи, и до тех пор Гермионе приходится притворяться, что ее интересует ее книга о гоблинских завоеваниях и романтике (она только что нашла ее валяющейся в гостиной). Джеймс сбегает вниз по лестнице всего через несколько минут после того, как все легли спать. Гермиона подозревает, что он был в своей комнате с картой, чтобы показать, что у него идеальная интуиция. — Так что ты запланировал? — спрашивает Гермиона, но Джеймс только усмехается и берет ее за руку. На другой руке у него плащ-невидимка. Когда они выходят из гостиной, он притягивает ее к себе и целует. Это гораздо более страстный поцелуй, чем их первый, больше давления, а затем Джеймс приоткрывает губы углубляя поцелуй и Гермиона позволяет ему, пока не понимает, что они стоят посреди коридора, целуясь, после комендантского часа, когда кто-либо мог просто подойти к ним и наказать. — Мы должны надеть мантию-невидимку прямо сейчас, ты так не думаешь? — шепчет она после того, как оторвалась от его губ. — Хм? — Глаза Джеймса все еще закрыты и он медленно облизывает свои губы. — Это что? — Плащ. У тебя что-то запланировано, не так ли? Джеймс, наконец, приходит в себя и улыбка, которую он ей дарит, свободна, как будто он еще не полностью контролировал свои лицевые мышцы. — О, верно, да. Ну давай же. Он набрасывает мантию-невидимку на них обоих и на какой-то сумасшедший момент Гермиона думает, что он собирается отвезти ее в Запретную секцию, чтобы продолжить их исследования и она чувствует себя дурой, думая, что он запланировал для них что-то романтическое. К счастью, Джеймс уклоняется от библиотеки и Гермионе не требуется много времени, чтобы понять, куда он ее ведет. Поскольку ей не положено знать никаких школьных секретов, она изо всех сил старается выглядеть растерянной, когда Джеймс останавливается перед портретом гигантской вазы с фруктами, снимает мантию-невидимку и начинает щекотать грушу. Она изо всех сил старается выглядеть удивленной, когда груша внезапно превращается в дверную ручку. — Лучше бы это был не очередной секретный проход в Хогсмид. — Гермиона пытается не засмеяться, когда Джеймс оборачивается и смотрит на нее с самодовольной улыбкой. — У меня в рукаве есть нечто большее. Разве у тебя нет секретов в школе? Гермиона пожимает плечами. Откуда ей знать? Она позволяет вести себя на кухню. На несколько секунд вся кухня становится темной и тихой. У Гермионы возникает дикая мысль, что Джеймс собирается сам приготовить романтический ужин и они зажгут несколько свечей, а… затем включится свет и дюжина домовых эльфов с затуманенными глазами подмигнет им. Хорошее настроение Гермионы внезапно рушится. Они разбудили домовых эльфов! Конечно, бедняжки, должно быть, получили столь необходимый им сон и вот они их разбудили, теперь они будут чувствовать себя обязанными служить им. Какая-то часть Гермионы хочет отдать им всю одежду, которая у нее есть, а затем одежду Джеймса, но тогда они просто останутся голыми. Лицо Гермионы горит от этой мысли. Ей кажется, что она еще не готова к этому. Домовые эльфы шумят вокруг Джеймса. — Джеймс Поттер, сэр, добрый вечер! Чего сегодня вечером пожелает Джеймс Поттер? — На самом деле, почему бы нам с Джеймсом сегодня вечером самим не приготовить себе закуски? Вы, ребята, можете пойти спать, если хотите? — Гермиона улыбается им, но все они просто поворачиваются, как будто удивленные, увидев кого-то с Джеймсом, а затем, когда ее слова доходят до сознания, они выглядят сбитыми с толку. Некоторые выглядят растерянными. Джеймс смеется. — Я думаю, ты оскорбила их, Грейнджер. Гермиона прикусывает язык, прежде чем успевает разглагольствовать о том, как плохо Хогвартс обращается со своими домашними эльфами, как они перегружены работой и лишены какой-либо личной свободы. — Мы бы никогда не стали так плохо обращаться с Джеймсом Поттером, сэр, — наконец произносит один из домовых эльфов, его тон намекает, что Гермиона — самый грубый человек по отношению к их любимому Джеймсу Поттеру. Итак, Гермиона позволяет себе сидеть, пока домашние эльфы готовят им еду. Она подавляет свою активистку хотя бы по той причине, что не хочет влиять на Джеймса больше, чем она уже имеет. Гермиона знает, что в середине 1970-х благополучие и трудовые права домовых эльфов не были предметом горячих обсуждений. Черт возьми, это тоже было не в ее время, пока она не начала говорить об этом со всеми и даже тогда большинство слишком заботились об их образе жизни, чтобы слушать ее. Гермиона знает, что сейчас Гарри и Рон закатят на нее глаза. Гарри и Рон. Мысль о лучших друзьях пронзает ее, как игла, вонзающаяся в грудь изнутри. Она старается не думать о том, к какой реальности ей придется приспосабливаться по возвращении, но они все равно постоянно проскальзывают в ее мысли и чем дольше она остается здесь, тем больше она чувствует вину за то, что не пытается вернуться домой. Становится все труднее и труднее напоминать себе, что, какими бы великими ни были Мародеры, они не ее настоящие друзья. Что еще более важно, они не ее друзья. — Гермиона? Ее зовет далекий голос, и на секунду Гермиона думает, что это Гарри, что она сидит рядом с Гарри и что это был всего лишь один долгий, прекрасный, напряженный сон наяву. Но она смотрит в ясные светло-карие глаза с зеленоватыми крапинками. Это не Гарри, но и не отец Гарри. По крайней мере, еще нет. Его руки на ее и именно тогда она понимает, что заламывала пальцы. Ее большой палец слабо пульсирует из-за того, что он был согнут слишком далеко назад. Ее разум кажется туманным и тяжелым и ей трудно сосредоточиться на том, что говорит Джеймс. — Ты в порядке? Гермиона должна сказать «нет», что она не в порядке, что она устала и ей нужно вернуться в постель — ведь завтра понедельник, — а затем она должна отстранится от Мародеров, устранить некоторые повреждения и попытаться вернуть события в нужное русло. Правильный путь в надежде свести к минимуму изменения, внесенные в прошлое, а затем как можно быстрее найти дорогу домой. Но Гермиона не настолько сильна и она может чувствовать внутреннее напряжение, которое тянет ее к Джеймсу и заставляет наклониться вперед, прижаться лбом к его плечу и позволить его рукам притянуть ее ближе. Ей нравится сильное ощущение его рук, когда он прижимает ее к себе. Она чувствует себя в безопасности. Защищенной. Таким образом, Гермиона успокаивается и чувствует, что ее мозг проясняется. Что бы ни случилось, думает она, она не пожалеет о своем решении. В ней этого нет. — Я в порядке, — наконец отвечает она. — Я только что начала думать о своем друге. Она очень любит независимость домашних эльфов. Наверное, я просто немного тосковала, думая о ней, вот и все. — Независимость домашних эльфов? — эхом повторяет Джеймс и Гермиона практически чувствует его улыбку. — А теперь есть забавная идея. Гермиона уже собирается отстраниться и спросить, что тут такого смешного, когда домашние эльфы возвращаются со своей едой: жареным цыпленком, оставшимся после обеда, сосисками, булочками, выпечкой и кувшином, полным чего-то, что Гермиона подозревает как тыквенный сок. Они приносят все это им в двух аккуратно упакованных корзинах. Это не первый раз, когда Джеймс приходит на кухню за едой на вынос. Гермиона берет одну из корзин у домового эльфа и смотрит ей в глаза. «Спасибо.» Домовой эльф тут же отворачивается. Рядом с ней Гермиона слышит, как Джеймс неловко бормочет: «Ага, спасибо». Домовые эльфы шаркают ногами и бормочут что-то о том, что рады служить им, а затем убегают, без сомнения, обратно в постель. Джеймс улыбается ей. — Твой друг интересуется правами домовых эльфов, да? — Гермиона знает, что ее поймали, но вместо того, чтобы закатить глаза на нее, как многие, Джеймс просто продолжает ей ухмыляться. Гермиона не знает, куда смотреть, поэтому неловко улыбается в ответ. Никто никогда не смотрел на нее так, как будто она потрясающая и удивительная. — Ты чудная дамочка, — говорит Джеймс, подходя ближе. Он наклоняется и медленно, мягко поднимает руку, обхватывая ее челюсть, этот большой палец гладит по щеке. Они стоят так, держа корзины с едой и целуются, пока Джеймс, наконец, не отстраняется. Его глаза остекленели, а губы красные и блестящие. — Пойдем, уже немного поздно. Джеймс снова набрасывает на них мантию-невидимку и хватает две корзины, а Гермиона берет кувшин. Он выводит ее на улицу и Гермиона рада, что Джеймс додумался напомнить ей одеться потеплее. Ночной воздух холодный, но погода сухая и приятная, тем более, что ночь спокойная, без пронизывающего ветра. Небо полностью лишено облаков и усеяно звездами. Полумесяц сияет ярко и они видят всю белую землю, простирающуюся перед ними. Джеймс ведет их к замерзшему озеру, где наконец снимает мантию-невидимку и ставит корзины на землю. Затем он вытаскивает свою палочку и вызывает в воображении толстое одеяло, которое расстилает на земле. Они сидят там, вытаскивают еду и смотрят на замерзшее озеро, лед сияет в отражении луны, и есть что-то такое романтичное в Хогвартсе ночью, со звездами и спокойной тишиной. Они едят курицу пальцами, а Джеймс кормит ее одной из устриц, а затем наклоняется, пока Гермиона не позволяет себе упасть на спину. Он зависает над ней на секунду, а затем целует ее. Они целуются так, вяло, кажется, часами, их губы скользкие от куриного жира. Через некоторое время Джеймс перекатывается с нее на спину рядом с ней, тем же движением берет ее руку и переплетает их пальцы. — Ты приводишь сюда всех девушек? — Гермиона легко шутит после того, как они некоторое время смотрели на звезды. Они едва сказали три слова с тех пор, как отсутствовали. Это не неловко, но Гермионе кажется, что она должна что-то сказать сейчас, после всех этих поцелуев. Джеймс смеется. — Нет, на самом деле, я никогда никуда не приводил девушек. Я полагаю, что в какой-то момент мне хотелось взять с собой Лили, но теперь это все в прошлом. Гермионе действительно не хотелось думать о Лили именно сейчас, но она полагала, что действительно попросила об этом. — Вообще-то Сириус подал мне идею. — Сириус? — Гермиона смеется. — Я не знала, что ты им сказал. О нас, я имею в виду. — Я не знал! Он только что сказал мне прошлой ночью после тренировки по квиддичу, что я должен отвести тебя на кухню, а потом мы устроим пикник на берегу озера. Он сказал, что это очень романтично. Сириус использует слово «романтичный»… Я был сбит с толку. Гермиона смеется и ухмыляется. — Даже у Сириуса много слоев. Я думаю, в нем есть нечто большее, чем вы подозреваете. Гермиона краем глаза видит, как Джеймс поворачивает к ней голову. — Знаешь, в последнее время я думал, что, может быть, ты знаешь Сириуса даже лучше, чем я. Должен ли я ревновать? — Нет! Боже нет. Твой лучший друг смотрит только на кого-то другого. Джеймс садится. — Теперь ты просто дергаешь мою цепь. Сириус влюблен? Он бы сказал мне. Кто эта девушка? Гермиона пожимает плечами и начинает убирать еду. Она сожалеет, что сказала что-то. Она не знает, хотят ли Сириус или Римус рассказать об этом своим друзьям. Ей хочется шлепнуть себя за то, что ей так комфортно рядом с Джеймсом и она упустила это. — Я имею в виду, я действительно не знаю. Это просто догадка. Она должна звучать достаточно убедительно, потому что Джеймс ложится обратно, словно в трансе. — Интересно, кто бы это мог быть, — бормочет он про себя. — Ну, перестань удивляться. Я уверена, что он скажет вам, когда будет готов. Мы должны вернуться. Я хотела бы поспать хотя бы час или два перед завтрашними занятиями. Джеймс тянет Гермиону вниз за руку, пока она не распластывается на его груди. Он нежно целует ее три раза в губы. — Давай просто останемся здесь навсегда, — шепчет он. Как заманчиво, думает Гермиона. Если бы она только могла. В конце концов Гермионе удается убедить Джеймса, что кто-то рано или поздно их найдет и его гениальный план будет сорван, поэтому он неохотно встает и использует заклинание «Исчезновение» на одеяле и несет корзины, пока они возвращаются в общую гостиную. В общей комнате беспорядок после вечеринки, и Гермиона злится на своих соседей по дому за то, что они оставили это место в таком состоянии, чтобы домовые эльфы убирали. — Даже с магией люди все еще ленивы, — шипит она. Она достает свою палочку. — Давай, дай мне руку. У них уходит пятнадцать минут на то, чтобы сложить весь мусор в одну аккуратную кучу в центре комнаты и очистить беспорядок, образовавшийся в других местах. Гермиона ставит две корзины и кувшин с соком рядом с остальной посудой и мусором. — Ну вот, теперь им просто нужно собраться и заняться своими другими обязанностями, — говорит Гермиона, чувствуя себя довольно гордой. Джеймс притягивает ее к себе и целует. — Ммм, я не могу перестать тебя целовать, — говорит он. — Что, если бы ты вернулась со мной в мою… — Я так не думаю, — перебивает его Гермиона, полу смеясь, полу испугавшись, Джеймс даже подумал о таком. В одной спальне с Сириусом и Римусом и — от этой мысли ее пронзает дрожь — Питером? — Спокойной ночи, Джеймс. — Спокойной ночи, Грейнджер. Джеймс не отпускает Гермиону, чтобы позволить ей уйти еще на пять минут. В постели Гермиона более отчетливо чувствует прилив адреналина и не может заснуть. Она снова переживает ночь — свежий воздух, черно-белое небо, еда, Джеймс. Она все еще может чувствовать давление его губ и тяжесть его тела. Ее тело гудит от удовольствия при воспоминании, хотя ее мозг начинает понимать, что это счастье не продлится долго. Всего неделя, думает про себя Гермиона, обманутая счастьем и любовью. Она позволит себе еще неделю предаваться своим чувствам, обманывать себя, полагая, что ей позволено иметь все это, что это не неправильно и не опасно. После этой недели она удвоит свои усилия по возвращении домой и не будет думать ни о чем другом.