Когда смерть приглашает на кофе...

Дети любят спать. Прижиматься друг к другу тесно-тесно, обниматься и, закутавшись в одно на двоих одеяло, сладко засыпать таким клубком тепла и уюта, тихо посапывая. Они кажутся такими безобидными и почти беззащитными во сне, перетягивая края одеяла, пряча под тканью головы, словно скрываясь под этим стеганым щитом от всех невзгод мира. Для него эта парочка всегда была неразделима. Для него они всегда были вместе, держались друг за друга, рассыпаясь колкостями и взаимным ворчанием, но всё равно будто связанные единой нитью, несмотря ни на что. Даже за ним они тоже пришли вместе, ругаясь и сверкая друг на друга глазами, но при этом хором велели ему молчать и ждать. И так же вместе они вели его дальше, поддерживали, когда хотел смотреть и чувствовать в последний раз, и вместе протянули руки, когда не захотел уходить совсем. Дети возятся под одеялом, ворочаются и снова тянут его каждый на себя. Мужчина гладит кого-то из них по плечу, словно успокаивает и поправляет одеяло, продолжая задумчиво смотреть в маленькое чердачное окно, за которым идет дождь. На чердаке сухо, даже тепло, и можно бы тоже уснуть, но мужчина приваливается спиной к кирпичной кладке теплой трубы и тянет к себе небрежно брошенную пачку сигарет и зажигалку. Табак мягче и приятнее того, что курили обычно — Харон ворчал и сопротивлялся, но больше для вида, когда ему все же добыли нормальные сигареты. Сизый легкий дым медленно плывет вокруг, тянется к потолку и маленькому окошечку, задевает почти ласково краешек одеяло и оседает на нем, словно найдя себе приют. Девочка, на голову которой и устроился коварный дымок, недовольно вздыхает и морщится во сне, ныряя глубже под одеяло. Смерть не любит запах табака, но уже всех пристрастила к своему любимому кофе. Мужчина усмехается, вспоминая, как Смерть пихала ему в руки тот несчастный стаканчик с уже почти остывшим кофе и уговаривала выпить хоть глоток, как маленьких детей уговаривают съесть ложку ненавистной каши, разве что не приговаривала «за маму, за папу». И ведь уговорила, даже на целый стакан, но при этом фыркнула недовольно и отвернулась на просьбу угостить сигаретой. Смеялся тогда только Харон, предлагая полупустую пачку мужчине, смеялся и пихал сестру локтем, довольный ее реакцией и просьбой мужчины. Дым перебирается к мальчику, щекочет его, заставляя улыбаться во сне и прижиматься спиной к спине сестры в поисках тепла. Мужчина бросает на спящих детей короткий взгляд и прикрывает глаза, думая, что кофе бы сейчас не помешал, вспоминая, как было тогда… Было ли больно? Да, наверное, ему больно. Хотя тяжело все же больше. Ни вдохнуть нормально, ни выдохнуть. Еще и противно пищит все вокруг, четко так, как метроном, но противно. Почти полгода так, осточертело все, что уже и сам не рад, что оказался здесь. Надо было тихо, среди своих. Проще бы вышло, быстрее… Приборы пищат, вздох шумит, а глаза закрываются сами собой. Надо бы поспать немного, во сне не так тяжело… Дыхание замедляется само собой, темнота обволакивает, накрывает как большим теплым одеялом, тяжесть отступает. Тело словно наполняется спокойствием легкостью, не давили больше проблемы и даже болезнь будто отступила, не сумела пробить его щит из мягкого темного одеяла. Но сон все же не вечен и возвращение из него — всегда тяжесть и неохота. — Ну что там? Живой? — голос чужой, слишком звонкий. Кто-то тормошит за плечо, грубовато и резко. — Эй, не дергай ты его так! В ответ только раздраженно шикнули, мужчину снова потрясли за плечи, уже почти отрывая от больничной койки: — Да вставай ты, чего разлегся?! Закончилось все уже, обратно не выспишь все равно! — еще один голос хриплый, будто прокуренный, и грубый. Еще одна встряска, и руки вдруг исчезли. — Да что ты делаешь то? Ему же все равно уже, а мы тут так торчать до ночи будем, время то не резиновое! — какая-то возня и шипение. Мужчина все же открыл глаза и даже приподнялся на локтях, сонно глядя на возмутителей покоя. Вздохнул и понял, что тяжести нет, не давит ничего на грудь и словно бы прошло все, отпустило. И не пищали противно приборы. А рядом с койкой ругались двое — мальчик и девочка, дети еще совсем. Ругались, хватали друг друга за руки и сверкали сердито яркими глазами. — Нельзя так дергать! Отлетит дальше положенного, потом не поймаем! — Девочка раздраженно одернула подол сарафана и дернула за руку парня, что закатил глаза и втянул голову глубже под капюшон своей кофты. — Ну, что ты глаза закатываешь, что? Хочешь потом возиться и искать, чтобы работу сделать, или пойти опять покурить до нового пути?! — А я и не стал бы. Ты же любишь с ними возиться, вот ты бы и искала. И работу ты, кстати, и одна можешь делать, — парень хмыкнул и одернул руки, засовывая их в карманы. — Он смотрит, кстати. Девочка обернулась — мужчина действительно смотрел. Только не на них, а на самого себя, на свое остывающее тело, словно бы ждал чего-то. Протянул руку и попытался коснуться, но лишь прошел сквозь плоть, холодок пробежал по спине, заставляя поежиться и обхватить себя руками. На плечи лего что-то теплое, пахнущее уютом и домом. Стеганое, сшитое из кусочков разных тканей и оттого абсурдно яркое одеяло согревало и дарило покой, мужчина укутался в него почти неосознанно, дернулся только когда его погладили по плечу. И отшатнулся, едва не наступив на девочку, когда парень прошел мимо, деловито осматривая мертвое тело. — Не сейчас, сам же знаешь, что они свалятся, — девочка проворчала, когда парень опустил на глаза мужчины две тяжелые монетки. — Потом лучше… — Не учи меня! Или сама делай все… — парень полюбовался своей работой и злобно зыркнул на девчонку. Ответить она не успела — в палате стало шумно, суетились врачи, снова запищали какие-то приборы. — Мы не рано вообще пришли? Его ведь и вернуть могут… — девочка только покачала головой и потянула мужчину за руку к выходу. В больничном коридоре еще больше суеты, больше людей. Мужчина оглядывался, гадая видит ли их кто-то, втайне ожидая, что к ним все же подойдут и что-то спросят, отведут обратно в палату. Но люди проходили мимо, сновали по своим делам. А он тянулся к ним, придерживая нелепо края одеяла, шел куда-то. Но остановился, вскинувшись на тихий зов: — Саша… — девочка стояла совсем рядом, смотрела прямо в глаза с немым сожалением. — Они не увидят, никто не увидит больше… — мимо медленно проехала накрытая простыней каталка, а следом, ругаясь и ворча, плелся уже знакомый парень. — Ну что, вниз идем или нет? — хриплый голос начинает раздражать хуже пищащих приборов. Мальчишка смотрит на них выжидающе, не скрывая раздражения. В кулаке у него зажата пара монет. — Эй, вы чего застыли? Девочка посмотрела на мужчину, ожидая ответа. Осторожно взяла его за руку, с трудом отцепляя от клочка одеяла его пальцы. «Саша» не ответил ничего, только рванул вслед за каталкой в закрывающиеся двери лифта. Смотрел на белую простыню по все глаза, надеясь увидеть свое собственное лицо под ней. Пытался поднять ткань, дотронуться, но все проходило сквозь, будто и не было ни тела, ни его самого. Только когда лифт тряхнуло перед остановкой и мигнула лампочка с номером этажа, «Саша» спросил тихо: — Вниз — это в морг? — и посмотрел так пронзительно на мальчишку, что привалился к стене, подкидывая на ладони монетки. Тот только кивнул и весь подобрался, готовясь выйти. В морге прохладно и слишком светло. И всюду люди — санитары, медсестры, даже врачи. И все чем-то заняты своим, нужным и важным, на странную троицу и внимания не обращают. Мужчина по-прежнему молчит и кутается в одеяло, а парень и девочка только стоят рядом, прижавшись к нему с двух сторон и совсем не смотрят никуда, глаза закрыли и ждут. Ждут, когда все точно закончится и можно будет уйти из этого неприятного места. Когда тело закатывают для вскрытия, «Саша» идет следом, тянет руки, отчего одеяло падает на пол, стекая с его плеч. Он смотрит, не отрываясь смотрит, как врач изучает то, что когда-то было его телом, копается у него внутри, выполняя свою неприглядную работу. И не замечает, как к нему снова подходят, снова жмутся к его бокам эти странные дети. Только слышит как тикают часы — громко, словно набатный колокол. Мужчина молча разворачивается и уходит, убегает почти из этого места, от себя самого, от странных навязчивых провожатых. Его трясет, и мысли никак не желают собираться в единое целое. На улице снег и редкие прохожие, мороз гуляет по коже, но он почему-то не чувствует холода. Только приятную свежесть зимнего дня, что заползает в легкие с первым вздохом. — Больше не тяжело… Умер… — слова сами собой вырываются, он даже понять ничего не успевает. А за спиной — тихие осторожные шаги. — Умер, да, ну и чего сейчас бубнить? Все ведь заканчивается когда-то, — парень хрипит, смеется и вытаскивает пачку сигарет. Девочки рядом с ним нет, но он оглядывается воровато как-то и чиркает зажигалкой. — Что? Сестренка не любит этого, — машет зажженной уже сигаретой и улыбается, глядя на удивленного мужчину. Устраивается на спинке припорошенной снегом скамейке, забираясь на сиденье ногами, кивает, предлагая присесть рядом. «Саше» и выбора не остается, он садится рядом, не замечая холода и снега, что пропитывает одежду, смотрит куда-то перед собой и жадно дышит. Девочка подходит почти неслышно, мягко ступая по снегу босыми ногами. Парень рядом фыркает и принюхивается — сестра несет в руках картонную подставку с бумажными стаканчиками. Пахнет кофе. Тикают громко часы. Девочка в своем джинсовом сарафане и накинутом на манер плаща одеяле, чьи кончики узлом завязаны у нее под горлом, выглядит слишком неуместно в холоде январского дня. Подставка опускается с тихим стуком на скамейку между мужчиной и мальчиком. Один стаканчик с противным скрипом выходит из поставки. Парень принюхивается, зажимая в зубах сигарету, жмурится довольно и тянет напиток к себе. — За чай спасибо, помнишь еще, что люблю. А Сашуру не трогай, пусть чуток подышит, вспомнит, каково это, — парень, делает глоток и смотрит в глаза сестре. Второй стаканчик так и остается стоять, дожидаясь, когда мужчина придет в себя. Тикают часы. Сигаретный дым плывет вокруг, забивается в легкие, создавая иллюзию еще теплющейся в груди жизни. Холод января, свежестью разливаясь внутри. Кофе остывает на скамейке. — Эй, почти остыло уже. Выпей хоть глоток, Саша, — девочка заглядывает в глаза, осторожно трясет за плечо. Опускается на колени, продолжая уговаривать мужчину. — Надо выпить, это просто кофе, ну же… — на белом боку стаканчика почему-то красным горит «Сакура», а сам напиток уже остыл. Мужчина почти залпом выпивает горький напиток, поворачивается к парню. — Можно…сигарету… — голос глухой, горло першит от долгого молчания и холодного воздуха. Но даже получается криво улыбнуться, когда мальчик протягивает зажженную сигарету, буквально вставляя ее между замерзших пальцев мужчины. — Спасибо… Сашура… Пусть так, если хочется… — смотрит на девочку, жадно затягиваясь, улыбается неловко, когда та фыркает и отворачивается, отходя в сторону, чтобы не дышать горьким дымом. Парень смеется и спрыгивает с скамейки, обнимает сестру, тормошит, заставляя и ее смеяться. Они вдвоем протягивают ему руки, зазывая к себе. Тикают часы. Из воспоминаний вырывают голоса на лестнице. Громкий мягкий смех и запах дождя бегут впереди мужчин, что отряхиваясь подходят к спящим детям и их стражу. Олежа хлопает его по плечу и устраивается рядом, тянется к пачке, вытаскивая сигарету и благодарно кивает, когда перед лицом появляется зажигалка. Смотрит сквозь дымную завесу на Харона, что ворочается под одеялом, прижимается грудью к спине сестры, обнимая ее. Смерть ворчит во сне и глубже ныряет под пестрое лоскутное одеяло. Игорек смеется, опускаясь на колени рядом с девочкой, распутывает кокон, гладит ее по голове. Мотает головой, отказываясь от предложенной сигареты, и ложиться рядом с детьми, лицом к Смерти, нежно улыбаясь. Олежа прямо так, с сигаретой в зубах, устраивается позади мальчишки, сжимает его плечо, показывая привязанность, и тоже улыбается. Он помнит, как они пришли к ним. Сначала был только он и эти дети, а потом случился Олег. Сашура до сих пор помнит, как внутри стало больно, когда они все поняли, как плакала тихо девочка и едва не дралась с братом за право уйти за ним. Как они ходили кругами около больничного корпуса, выжидая, когда же покажутся мальчик и Олег. Помнит, как улыбался Олежа, когда увидел его, и как супился мальчик, когда его называли насмешливо Хароном и трепали по голове. Олежа так и остался с ними, даже привязался к ершистому парню, а вот к девочке с ее восхищенными глазами относился настороженно. Пока не пришла его первая «работа» и он не увидел как Смерть забирает души. Так к ним присоединился Игорек. Игорь вообще был тихим, будто немного смущенным. Он словно стеснялся, что так получилось и он оказался среди них. Как-то назвал себя заложником одной роли среди метров перевоплощения и улыбался при этом так виновато и смущенно, что Сашура и сам не выдержал — пихнул его тогда к ближайшей стенке и быстро все разъяснил. Игорек тогда только курить попросил и сверкал хитрыми лисьими глазами, успокоенный чужими словами и мягкими руками Смерти, что тогда их разняла. Сашура тогда впервые увидел, что это существо может кричать и почти злиться. А потом обнимать всех и вся и даже терпеть сигаретный дым в лицо, только бы все хорошо было. Сашура выпускает струйку дыма в низкий чердачный потолок и прикрывает глаза, прислушиваясь к шуму дождя и мерному дыханию спящих людей. Ему бы тоже пора. Часы на руке тикают, приближая время работы. Дождь стихает, когда мужчина докуривает последнюю в пачке сигарету и поднимается на ноги. Поправляет одеяло, укрывая уже не только детей, но и мужчин, что жмутся к хрупким фигуркам. Хотя все они, в общем-то, дети… Спускается по лестнице, думая, что пора бы раздобыть одеяло побольше, чтобы дети могли спать спокойно.