Когда смерть приглашает на кофе...

За окном ветер гоняет листья. Они похожи на стайки птиц — кружатся, догоняя друг друга, послушные тонким рукам ветра. За прозрачным стеклом они и правда неотличимы от пролетающих мимо воробьев и синиц. Мужчина смотрит на них, устроившись на подоконнике в подъезде. Смотрит, как весело кружатся эти самые листочки, как сбиваются в стайки и скрываются из виду. Как их бьет начавшийся дождь, прибивая к земле. Несколько желтых кружочков стукнулось о стекло, прилипло к мокрой поверхности, расцвечивая серое небо яркими крапинками. Мужчина улыбается, глядя на это, и тянется рукой к гремящей форточке, приоткрывая створку, впуская прохладный, пропитанный запахом дождя и листьев воздух в подъезд. Осень пахнет для каждого по-своему. Девочка недавно радовалась, что для кого-то конец будет пахнуть как осень — яблоками, прелой листвой и дождем. И мужчина не может с ней не согласиться, все же лучше, чем пыль или слякоть. Хотя его собственный конец пах морозом, снегом и сливами. А еще страхом, болью и отчаянием. Только ни девочка, ни кто-то еще об этом не говорит. И это, наверное, правильно — конец все же не самая приятная вещь на свете. Свой собственный он вспоминать не любит, но иногда что-то накатывает, и воспоминания сами лезут в голову. Было ли больно? Наверное. Тяжело? Да, вроде было. Но гораздо больше было усталости. От всего. И от жизни, наверное, тоже. Долгая она была, насыщенная, и можно сказать, что хорошая, яркая. Так что даже как-то и не жалко уже. Глаза не хотят даже открываться, а тело — двигаться. Устал. Пора уже на заслуженный покой. Последний вздох выходит судорожным и тяжелым, аппараты вокруг койки срываются на истерический писк, но мужчине это уже не важно. Он и правда слишком устал, чтобы думать об этом. В следующий раз, когда он открывает глаза, электрический свет бьет болью, а вокруг снуют врачи. Только он не чувствует их, просто видит и слышит, как сквозь буран, но не более. Подниматься с постели не хочется, кажется, что это последний шанс отоспаться за всю жизнь — без усталости, болей и тяжести во всем теле, — но ему не дают. Грубые руки санитаров поднимают его тело, старое, больное и уже остывающее, и перекладывают на пустую каталку, накрывая сверху простыней. От этого становится как-то не по себе, и сон мгновенно слетает. — Простите, — чужой голос раздается совсем рядом, отчетливый и заставляющий вздрогнуть от неожиданности, — если хотите, то мы можем пойти следом, проводить… — За спиной стоит молодой мужчина, улыбается неловко и так неуверенно, сжимая в руке нечто похожее на кузовок для ягод. Не узнать неожиданного гостя просто невозможно — слишком яркая и всеми любимая роль. Да и личное знакомство тоже было — он тогда еще молодой был, мальчишка совсем, но уже выделялся. И вот сейчас он здесь, стоит и мнется неуверенно, не зная, как подступиться и что сказать. В руках у него кузовок, а на запястье — громко тикающие часы. — Ну здравствуй, Игорек, — мужчина сам шагает навстречу ему и протягивает руку для приветствия. Молодой человек пожимает руку в ответ, заметно расслабившись, и даже позволяет себе хитро сверкнуть глазами. — Ты какими судьбами? По мою душу, что ли? — в голосе против воли сквозит насмешка и какая-то странная веселость, вроде и не по ситуации все это, но все же. Игорек кивает как-то неуверенно и бросает взгляд на часы. — Я теперь вроде как учеником к Смерти подвязался… Так что, за ним — кивает в сторону удаляющихся санитаров — пойдете? Попрощаться или посмотреть, что дальше будет? Мужчина задумчиво смотрит в спину одному из санитаров и шагает к выходу из палаты. Следует за печальной процессией, но близко не подходит. У лифта останавливается, смотрит на накрытое простыней тело, которое столько лет принадлежало ему, и просто остается на месте, когда металлические створки с легким скрипом закрываются прямо перед его носом. — Знаешь, нет, не хочется смотреть. Понятно все уже, так незачем и тревожить лишний раз, — говорит, не отрывая взгляда от лифта, знает, что Игорек рядом и услышит его, поймет. — Домой бы вот зашел, попрощался, а туда… — Понимаю… Тогда, — мужчина снова смотрит на часы, кивает сам себе и продолжает, — нам пора. Пойдемте. Домой. На улице вместе с первой волной холода приходит и страх. Он как-то запоздало догоняет и бьет под дых, точно хулиган в подворотне, неожиданно и резко. Мужчина останавливается посреди улицы, оборачивается, глядя на корпуса больницы, и делает пару шагов назад. Но сам себя останавливает, смотрит под ноги, замечая на утоптанном снегу сливу. Совершенно обычную садовую сливу, терн, который знаком с детства каждому. Одинокая ягода выглядит нелепо и несуразно на московской холодной улице — сезон уже прошел, а те плоды, что не успели собрать, уже давно размокли под осенними дождями, потрескались и опали. Мужчина поднимает сливу, смотрит на нее с каким-то отчаянием и поворачивается к Игорю. Тот смотрит сначала удивлённо, но потом успокаивающе улыбается, протягивая кузовок. — Вот, это для них. Похоже, что мы, как мальчики из той сказки, будем следовать за дорогой из ягод… Она хитрая, Смерть-то, очень хитрая… — мужчина улыбается и прикрывает глаза. Ему не отвечают, но слива с глухим стуком опускается в кузовок. Сливы яркой дорожкой выделяются на снежных улицах. Даже привычная слякоть не может их скрыть или испачкать, ягодки ждут их. Игорь прав: они похожи на белые камушки, которые словно светятся во тьме леса, будто в той сказке про мальчика-с-пальчик. И эта причудливая дорожка вела их за собой, не позволяя отвлекаться или сворачивать. Куда ведет тропа из синих слив, становится понятно, когда мужчины видят перед собой уединенный дом за городом. Игорек останавливается и смотрит на замершего мужчину, который с трепетом и болью смотрит на свой дом, в который его заставили вернуться. — После, говорят, нужно вернуться домой и быть с родными, — молодой мужчина неуверенно опускает руку на чужое плечо, — Смерть всегда сама отводит к дому… Мужчина только рассеянно кивнул и почти бегом пустился к дому, едва не наступив на оставленные на заснеженном крыльце сливы. Целая горсть синих ягод была рассыпана на снегу и буквально горела маяком, притягивая и зазывая к себе. Мужчина уже хочет пройти мимо, растоптать чертовы сливы, но Игорь не позволяет. Настойчиво и молчаливо просит собрать ягоды: — Так надо… За дверью темно и тихо. Жена наверняка уже сорвалась в город, уже все узнала. От этого сердце вновь отдается болью. И уже не хочется быть здесь, хочется бросить все и уйти. Но в кухне горит свет и пахнет чем-то сладким так густо, что горло перехватывает. В светлой комнатке кто-то есть, тихий голос напевает незамысловатую песенку. Пахнет сливами, вернее, густым сливовым вареньем, и кофе. Один стаканчик стоит на самом краю стола, словно оставленный специально для кого-то. Девочка в летнем платье возится у плиты над клокочущим сладким варевом, что-то напевая под нос и переминаясь с ноги на ногу. Громко тикают часы. — О! Пришли уже! Игорек, ты ведь знаешь, что дальше? — Смерть поворачивается к ним, улыбается и кивает на оставленный стаканчик с кофе. — Надо ведь закончить… Ты уже придумал? — девочка на секунду опускает взгляд на варенье в тазу, что уже начинает закипать, и вновь вскидывается, улыбаясь мужчинам. Игорек только улыбается, немного нервно и застенчиво. Переводит взгляд со стаканчика на стоящего рядом мужчину, словно бы что-то обдумывает. Тянет руку, легко подхватывая стаканчик с почти остывшим кофе, на белом картоне загорается красным какое-то слово, мужчина только улыбается уголком губ и протягивает стаканчик своему спутнику. — Слава… — Голос звучит мягко, успокаивающе, рука чуть дрожит, держа чертов стаканчик с кофе. — Пить… ты можешь и не пить, но принять… — Игорек сбивчиво пытается что-то объяснить и смотрит так пронзительно, даже с мольбой в светлых глазах. — Нет, не могу. Смерть, можно?.. — смотрит почти отчаянно на замершего «Славу» и переводит взгляд на девочку. Варенье булькает, сладкая пенка вот-вот перельется через край. Тикают часы. — Спасибо, что «Слава», а не что похуже… — Мужчина со вздохом забирает стаканчик из подрагивающих пальцев. На белом картоне неровным росчерком светится: «Слава». Кофе горчит и не обжигает язык — совсем остыл. «Слава» недовольно кривится и хмурится. Смерть смотрит с интересом и заливается смехом, спешно спохватившись выключает огонь и прыгает на залитом горячим вареньем пятачке на полу. Вязкая сладкая жижа застывает липкой корочкой, и наверняка пол потом будет не отмыть, но сейчас это неважно. Они с Игорем как завороженные смотрят на смеющуюся Смерть. — Глупые имена обычно брат придумывает. Придет еще, скажет свое слово. Кстати, — девочка отвлекается от варенья, роется в кармане платья и кидает что-то Славе, — вот, возьмите. Традиция же, чтоб ее… На ладонь приземляются две увесистые монетки, явно старинные. Хотя у смерти ведь не меняется ничего, даже спустя века. «Слава» смотрит на монеты, отставляет стаканчик с кофе на стол и пристраивает кругляшки к глазам. Выглядит наверняка комично, потому что Игорек рядом улыбается и зажимает ладонью рот, сдерживая смех, Смерть улыбается, а за спиной кто-то громко хохочет. Мальчишка в мешковатом свитере хлопает мужчину по плечу и смеется. Кухня наполняется голосами, запахом мороза и снега. Мальчишка продолжается смеяться, глядя на мужчину, пихает Игорька в бок и вляпывается в варенье, разлитое на полу. «Слава» смотрит на все это, пряча монетки в карман, и тоже улыбается. Даже приветствует гостей, вспоминая старых знакомых. Смеется над шпилькой Олежи — дескать, Смерть решила собрать всех секс-символов бывшего Союза, — девочка смущается и отводит взгляд, наливая в стаканчики с остывающим кофе — и откуда они только взялись? — щедрую порцию сливового варенья. — Так, — смеющийся мальчишка понюхал варево, а затем и содержимое протянутого ему стакана, — не слишком сладко? Место одно не слипнется? А то склеится сейчас весь наш «Славуня», что будем делать? — Спросил и расплылся в хитрой улыбке. — Я же говорила, что брат глупые имена придумывает, — девочка закатила глаза, передавая мужчине его стакан. Вновь обернулась к парню: — Ты ведь помнишь, как у Булгакова кровь превращалась в вино, ведь на месте, где она пролилась уже давно росли виноградные грозди? Парень только кивает, с удовольствием попивая напиток, и лезет ложкой в тазик с вареньем. За что тут же получает по руке от Смерти и обиженно дуется, но отходить не спешит. От кофе в стакане пахнет сладостью и чем-то пряным, а на вкус напиток как сливовый ликер. «Слава» улыбается, делая глоток за глотком, и наблюдает за возней детей у тазика с вареньем. Рядом тихо посмеиваются Игорек и Олежа, бросая хитрые веселые взгляды на брата с сестрой, за спиной, молчаливо улыбаясь, стоит Сашура, перебирая в руках забытые у порога кухни ягоды терновника. Шуточная потасовка и борьба за варенье, в которую включаются и Олежа с Игорьком, заканчивается опрокинутым на голову мальчишки тазом с остывающим лакомством и полномасштабной дракой, в которой мужчины силком оттаскивают детей друг от друга. Брат и сестра, разгоряченные и по-детски злые, измазанные вареньем и кем-то пролитым кофе, тянут друг к другу руки и ругаются. — Смерть! — голос парня хрипит и звенит яростью. — Харон! — девочка скалится и почти шипит. После выкриков в кухне тихо. Только громко тикают часы да Сашура меланхолично жует сливы, свежие и сочные, с улыбкой невзначай замечая: — Первый раз друг друга по имени назвали. Все ругаются друг с другом, рычат, а потом уже и беседуют мило или шутят. Но по именам никогда не называют… — голос мужчины звучит тихо, почти доверительно, а на губах играет лукавая улыбка. «Слава» улыбается в ответ и смотрит, как Смерть и Харон стирают с щек друг друга остатки варенья. Рука сама тянется к забытому кузовку в руках собеседника. Сливы и правда сочные и спелые, почти не вяжут на языке. — Кажется, это будет веселее, чем казалось на первый взгляд, — мужчина смотрит в глаза Сашуры и берет из его рук еще одну ягоду, понимая, что не хочет уходить от такой занятной компании. Смех в темноте подъезда заставляет вздрогнуть и встрепенуться. Тикают часы — и чужие, и свои собственные. Игорек и Олежа улыбаются Славе, проходя мимо, поднимаясь все выше к самому чердаку. Интересные они, привязаны каждый к своему — к Смерти или Харону. Только привязанность эта не то чувственная, не то отеческая — Слава так и не понял за все эти годы, что же такое между братом и сестрой и теми, кого они забирают к себе. Удивительно, что не все готовы остаться и смотреть, как уходят другие. За все время, что прошло с момента, как ушел он сам, лишь единицы согласились на такую «работу». И только Смерть почти безошибочно угадывала, кто же подойдет и даст согласие, не раздумывая. Чего только стоят они сами, сейчас привязанные к странной паре близнецов, что собрала их себе, как своеобразную коллекцию. Может прав был тогда Олежа — дети забирают все самое лучшее себе? В окно бьют последние капли дождя, сумерки опускаются на город, зажигая фонари у дома напротив. Желтые лучи электрического света причудливо играют на серой панельной стене. От любования мужчину отвлекают тихие шаги на лестнице и усиливающееся тиканье часов. Пора идти… Подошедший Сашура чуть заметно улыбается. От него пахнет табаком, теплом и кофе — девочка, кажется, всех приучила к этому напитку, пропитала всех и каждого неповторимым ароматом. Слава вспоминает тот, самый первый стаканчик остывшего кофе со сливовым горячим вареньем, запах сладости и терпкости, какая бывает только у садовых слив. В голове стрелой мелькает мысль: «Надо бы найти это варенье или хотя бы сливовицы раздобыть… Осень смелеет, будет чем согреться помимо кофе и того пестрого одеяла…» Сашура чуть толкнул мужчину в бок, привлекая его внимание. Показал на ускорившие свой бег стрелки на наручных часах и потащил к выходу из подъезда.