Когда смерть приглашает на кофе...

Такое яркое солнце в середине осени — редкость. Октябрь приносит с собой дожди, промозглый влажный холод и постоянную унылую серость. А здесь… Сентябрь с октябрем словно поменялись местами в этот год, или это ему так кажется от того, что яркое солнце бьет в глаза, и мокрый от ночных дождей асфальт блестит глянцево-черным? Может и кажется, да только день уж больно хорош. Мужчина улыбается и щурится, подставляя лицо солнечным лучам — они уже почти не греют, да и холодок ползет мурашками по коже, но ему все равно. Он знает, что это будет хороший день. Он слишком давно уже во всем этом, чтобы считать хорошими просто погожие дни. Да и капризы природы ему уже нипочем. Хотя наблюдать за проплывающими в застывшем осеннем воздухе облачками пара, что светились мягко, попадая под солнечные лучи и яркую еще листву, было занимательно и даже завораживающе. Вспомнились так некстати другие облачка, срывающиеся с чужих губ вместе с тяжелыми вздохами. Последними в той жизни вздохами… Это была не первая его «работа», далеко не первая. Только почему-то именно эта казалась самой страшной. Казалось, все внутри аж сжималось от этого странного предчувствия. Почему так было он понял уже потом, когда «работа» смотрела на него двумя парами светлых глаз и выпускала тяжелые облачка пара в темнеющее от набежавших туч небо. А пока он смотрел издалека на безумие людей, слушал их крики и визги сирен машин скорой. Сигарета медленно тлела, зажатая между пальцев, небо, светлое и такое яркое, постепенно заволакивало тучами. Он знал, что еще так рано, что ему бы полагалось прийти тогда, когда все затихнет и люди вокруг начнут причитать и креститься спешно расходясь, убегая как можно дальше от страшного места. Но он пришел рано, раньше всего возможного, и сейчас смотрит на эту живую суету и собирающийся дождь. Смотрит, как полный отголосков засыпающей жизни день затихает, заворачивается в серый саван плотных туч, скорбных и мертвых по своей природе. Смотрит, как угасает жизнь его очередной «работы». Но близко подходить не рискует. Незачем ему это все видеть, насмотрелся уже вдоволь чужих уходов за край, сам скольких проводил. Только и раньше времени он никогда не приходил, с самого первого раза, когда еще не мог понять ничего, не знал, как мальчишка тогда прибежал раньше всех и смотрел, как уходит из чужого тела жизнь. С тех пор зарок дал, что только после последнего вздоха приходить будет, чтобы наверняка, чтобы не видеть всего этого. А сейчас — стоит и курит в стороне от общего безумия живых и дышащих людей. Ему ведь и не важно в общем-то, что там произошло. Важна лишь «работа». И все. Затягиваясь в очередной раз, мужчина бросает взгляд на стрелки часов, которые медленно ускоряют свой бег — пора. Сквозь толпу проходить легче, чем кажется на первый взгляд. Даже легко обходить врачей, которые еще пытаются что-то сделать, но что тут сделаешь, на улице, у холодной, выщербленной шальными пулями стены какого-то строго дома. Ничего. Только попытаться, надеясь на чудо. Но чудес не бывает, и мужчина это знает. Потому даже как-то безучастно смотрит на лежащие у ног тела — совсем еще дети, сцепились непослушными пальцами, и смотрят вверх, сквозь всех склонившихся и причитающих людей. Только глаза светлые-светлые, не то голубые, не то пепельно-серые, и тяжелые облачка пара последних вздохов. Мужчина смотрит на это, сам вздыхает неожиданно тяжело. И подходит все ближе, присаживается рядом и гладит сцепленные чужие пальцы, успокаивает будто, не обращая внимания на теплую кровь, что растекается вокруг тел. Громко тикают часы, стрелки бегут словно сумасшедшие. Пар больше не срывается с бледных губ, глаза пустотой смотрят в пустоту серых туч. Все закончилось. Людей вокруг все меньше, врачи отгоняют зевак и вытаскивают из машины старые, видавшие всякое носилки. Одни на двоих. Мужчина смотрит на это безучастно — а что он тут может сделать? Отступает немного в сторону, когда его ненароком пинают в голень — один из детей поднимается, опираясь на руки, и смотрит по сторонам удивленно. Толкает второго, стараясь растормошить — вдвоем-то не так страшно. Мужчина фыркает, затягивается еще раз и тушит сигарету носком ботинка, подает руку одному из детей. Но на него даже не смотрят, худые руки трясут детские плечи, цепляются за выступающие даже через одежду кости. И второй все же «оживает», пытается подняться и хлопает большими глазами не то испуганно, не то удивленно. Первый помогает второму, едва ли не поднимает сам, на ноги ставит. И только тогда дети наконец замечают мужчину, смотрят на него настороженно, жмутся друг к другу и пятятся назад, словно сбежать хотят. — Привет, — мужчина улыбается и здоровается, стараясь не пугать еще больше. — Пугаться не надо, поздно уже. Бежать тоже надо было раньше… — Дети смотрят не моргая и продолжают пятиться. Переглядываются, словно бы договариваются о чем-то. И снова на него смотрят, наконец остановившись. — Ну вот и славно. Сейчас я вам кое-что дам… — Мужчина хлопает себя по карманам, ищет последние оставшиеся четыре монетки — надо бы отдать поскорей, часы уже стучат-тикают почти набатом. Только не успевает он и вытащить хоть один кругляшок из кармана, как детей и след простыл. Только темное кровавое пятно да щербинки от пуль на стене. А вдалеке, у поворота улицы, две тонкие фигурки — бегут как только могут, бегут как можно дальше от страшного места и чужого человека. Бегут, сбрасывая на ходу одежду — худые старые вещи, но хоть что-то для поздней осени, а они… Мужчина только вздыхает и спокойно идет следом. С детьми трудно, дети убегают и боятся. Теперь вот ловить придется, искать… Находится «работа» удивительно быстро. Стоят вдвоем, взявшись за руки у двери какого-то подъезда, смотрят вслед уходящему мужчине. Жмутся друг к другу раздетые совсем — не то в футболках, не то в майках каких, даже жалко их как-то. Смотрят, как человек скрывается из виду, и заходят в подъезд. А там темно, пахнет табаком и чем-то кислым, и стены исписаны бессмыслицей какой-то. Мужчина идет следом за парой, рассматривает их, стараясь не отставать. Дети, хотя уже и не совсем, похожие друг на друга, почти отражения. Мальчик и девочка. Она тянет его все выше, торопиться, запинаясь о ступеньки, и глаза ее распахнутые светлые полны тревоги страха. Он едва поспевает за ней, но руки из своей не выпускает, щурит глаза и качает головой, словно не верит, что все это правда. Исчезают близнецы за дверью одной из квартир, мужчина идет следом, чуть замявшись на пороге. Внутри пахнет домом и горем. Тихо совсем, словно пусто внутри, но все же кто-то есть, плачет тихо в комнате женщина. И дети рядом с ней, стоят, друг за друга держатся и хором шепчут, сами слезы глотают: — Мамочка… — И руки к женщине тянут, рвутся к ней, успокоить хотят. Да только все бестолку, руки сквозь проходят, а слов никто не слышит. Только слезы и остаются. Когда возвращается мужчина становится совсем невыносимо. Дети мечутся от одного родителя к другому, пытаются что-то сделать, успокоить, показать, что они здесь, рядом. Стирают слезы с чужих щек, но сами не плачут. И молчат. Он смотрит на это, чувствует, как впервые с первого рабочего дня сжимается сердце, или что там сейчас у него внутри. Ему тоже больно все это видеть, но что он может сделать здесь?.. Ничего уже, только ждать. Отдать детям причитающееся по праву да проводить. Все же вылавливает их, едва не за шкирку хватает сначала парнишку, а затем и девочку, и тянет прочь из квартиры. — Стоять! — Предупреждает сразу и быстро, пока не успели вырваться и сунуться обратно домой. — Вас там хоть и ждут, но уже не видят, незачем и себе, и родителям души травить. Закончилось все, пусть и так быстро и трагично, но ничего сейчас не сделаешь. А убегать не надо, теперь-то уж чего… Да и никто не обидит… — Мы и не убегали. Домой пошли просто… — Парнишка оттесняет сестру, закрывает собой, словно защищает. И смотрит на мужчину так дерзко, старается не показывать страх. Девочка же цепляется за его руку, прижимается головой к плечу и смотрит в пол, не поднимая головы. — Вы нам что-то дать хотели тогда, — тему разговора мальчик переводит быстро, то ли заметив состояние сестры, то ли правда запомнил, что было тогда. Но мужчина даже рад — не придется заново ловить их. Тяжелые монетки ложатся в детские руки, едва помещаясь в них. Мальчишка улыбается, рассматривая их, вертит в руках, оценивает рисунок и вес. Девочка же молча смотрит то на монетки, то на мужчину. — И зачем они нам? — Парнишка был разговорчивее и спокойнее девочки — еще не понимал, что произошло, или просто смирился так быстро?.. Мужчина смерил его внимательным взглядом, постарался вспомнить, как это было с ним, что он чувствовал, но так и не смог — в голове всплыло только ощущение какой-то странной свободы и облегчения. Может, и у этих детей так же? — Это на глаза кладут покойникам. Чтобы не открыли нечаянно. Да и есть традиция, что это плата паромщику, чтобы через реку перевез, — девочка посмотрела на брата, сжала монетки в кулаке и убрала в карман. Повернулась к мужчине и посмотрела ему в глаза — этот взгляд он уже видел, так она смотрела в серое небо, спокойно и почти бесстрашно — и осторожно поклонилась, благодаря за монетки: — Спасибо. Мы ведь можем еще остаться дома? Можем? И столько надежды и мольбы в ее голосе, столько тревоги и страха за свою семью, своих близких, что он просто не может ей отказать, не может отказать этим детям. Да он даже просто ответить им не в силах — только кивает и идет прочь. И вновь он ищет их. Не потому, что сбежали — он сам их оставил, — просто ему нужно закончить с этой «работой» и наконец вздохнуть спокойно, без странного гложущего чувства внутри. Только чувство внутри все ширится, растет и поглощает с головой, когда он находит их на кладбище у свежей могилы. Дети стоят, словно стражи, за спинами своих родителей, положив руки им на спины, поддерживают, как могут, показывают, что они рядом. Мужчина невольно думает, что эти двое будут рядом со своей семьей всегда, вспоминает про припасенные на всякий случай часы и думает: «А что я теряю? Не выгорит — их всегда можно забрать…» — и подходит ближе к траурной процессии. — Я когда-то умру, мы все когда-то умираем. Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом: убиенных щадят, отпевают и балуют раем… Не скажу про живых, а покойников мы бережем… — Стоит ему подойти ближе, как становятся слышны тихие голоса детей, слышно, как они читают стихи. Его стихи. Отрывисто так, словно гвозди вбивают в собственные гробы. Чередуют четверостишия и не сводят глаз с засыпающей яму мерзлой земли. — В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок — и ударит душа на ворованных клячах в галоп! В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб… — Парнишка читает громче, словно хочет докричаться до живых, но затихает на последней строчке, успокоенный руками сестры. Оборачивается невольно и замечает мужчину. Смотрит прямо в глаза и медленно кивает, понимает, что уже пора. Могильный холм возвышается над землей. Он собран неаккуратной кучей, вот-вот готов обвалиться или расползтись. Могильщики скупо и небрежно поправляют его, ругаются друг на друга и, собрав вещи, уходят, едва не плюнув на свежую могилу, словно от обиды на тяжелую мерзлую землю. Но сдерживаются, понимают, что не к месту, или просто досада берет свое. И уходят, продолжая переругиваться между собой, невольно задевая плечом мужчину. Но тому до них и дела нет — он смотрит как дети прижимаются в последнем объятии к родителям, словно хотят оставить им часть себя, вплавиться в них и больше не уходить. Но приходится — стрелки часов начинают замедлять ход и тикают до отвратительного громко. Близнецы подходят сами. Совсем близко стоят, в глаза заглядывают, ища ответы на и без того понятные вопросы, извечные, можно сказать, — что и как им делать, куда идти? Маленькие они, дети совсем, жмутся друг к другу, держатся, чтобы назад не посмотреть, не сорваться к родителям. — Дядя Володя… — Девочка замолкает, едва начав говорить. Смотрит в глаза прямо, не позволяет взгляд отвести. Вздыхает тяжело, едва-едва заметное облачко пара все же поднимается в воздух от ее губ, и продолжает, собравшись с силами: — Дядя Володя, а что дальше? Что нам делать дальше? Дядя Володя… Давно его никто так не называл, если называл вообще. Странное, гложущее чувство внутри нарастает, скручивается узлом и мешает дышать. Мужчина судорожно вздыхает и тянется за сигаретами. Вместе с пачкой вытаскивает из кармана пару часов — они не похожи на его собственные, на них нет имен, как у него — крышечки циферблатов чисты, только пара царапин. «Дядя Володя» смотрит на них, уже затянувшись сигаретой и выпустив дым в небо, плюет куда-то в сторону — пусть и на могилу, неважно, ему простят — и протягивает детям часы. Практически впихивает им в руки, злясь от чужой настороженности и неуверенности. — Это… Сами теперь ходить так будете. Работать… А то одному несподручно, не успеваю… — Для кого он оправдывает свой поступок, кому объясняет зачем все это делает? Себе? Близнецам? Не знает, не уверен. «Дядя Володя» сейчас уже ни в чем не уверен, только внутри что-то ворочается и медленно отпускает, свободнее дышать становится. Машет рукой, словно бы спуская все на тормозах — будь, что будет, — и, развернувшись, уходит прочь с кладбища. Гнетущее это место, неприятное… У самого выхода, рядом со скрипящими коваными воротами, мужчину цепляют за руку. За спиной тяжело дышат и топчутся, точно кони привередливые. И вырваться, не обернуться и уйти прочь можно, но самому не хочется почему-то. Возможно, он и правда устал быть один? А тут эти близнецы, что сначала убегают, а затем сами не хотят уходить, отпускать. — Дядя Володя, — парнишка улыбается смущенно, но в светлых глазах его черти пляшут, — мы тут подумали… Короче… — Крестным отцом будете? Вроде ведь как новое рождение и все такое… — Девочка подхватывает слова брата и тоже улыбается. Невольно тянется к мужчине и обнимает. Так аккуратно, осторожно, с некоторым опасением, что оттолкнут, прогонят. «Дядя Володя» вздыхает тяжело, затягивается, выпускает дым прямо в лицо девочки, отчего та смешно морщится и фыркает. Парнишка неловко мнется рядом, но все же тоже обнимает, когда мужчина приглашающе протягивает ему руку. Два еще теплых тела прижимаются так тесно, обнимают крепко, боятся отпустить. И от этого тепло внутри. Мужчина затягивается вновь и отвечает на объятия. Это даже приятно, что кто-то хочет остаться рядом. Да даже если и не получится ничего, что он теряет? Правильно — ничего. Совсем рядом шуршат мокрые листья, кто-то крадется все ближе и ближе. Пахнет чужим дорогим табаком и кофе. Мужчина улыбается, понимая, кто же наконец пришел. Его «дети» нашли его, пришли к нему, как и каждый год с момента их первой «работы». Дядя Володя улыбается еще шире и оборачивается, раскрывая руки навстречу — его обнимают тут же, крепко и тепло, прижимаются близко. — Мы тоже скучали… — Парнишка говорит тихо, почти шепчет ему на ухо простую фразу и улыбается, отводя руку с зажатой между пальцами сигаретой подальше, чтобы не обжечь, да и сестра уже морщится и фыркает на горький дым. — Знаю-знаю, Харон, — мужчина смеется хрипло, называя парнишку по имени, пусть и не он его дал, но тому человеку, что так метко попал с прозвищем для этого наглеца он искренне благодарен, мальчишке подходит. — Сигаретой старика не угостишь? — Мальчик отстраняется и протягивает, выдернутую из кармана пачку. Девочка все еще прижимается к боку, неодобрительно глядя на сигареты — не любит она этого, хотя каждый раз, каждую встречу завороженно смотрит, как ее названный отец курит одну за другой, иногда что-то напевая хрипло себе под нос, и улыбается. — Маме вы нравились… Она вас очень любила — стихи, фильмы, спектакли… У нас детство прошло под ваши песни, в школу даже учили стихи, мама как-то книжки доставала, переписывала на слух…– Смерть так говорила редко, она не любила вспоминать жизнь «до», но иногда что-то прорывало, и она прижималась к дяде Володе вот как сейчас, крепко и тесно, еще обнимала руками за пояс, как маленькая, и рассказывала то, что вдруг всплыло в ее голове. Брат не останавливал, только улыбался нежно и кивал головой, да тянул украдкой руку к волосам сестры, легко водил ладонью, не решаясь погладить. Мужчина только улыбался легко, зажимая сигарету уголком рта, обнимал крепче девочку и начинал что-то рассказывать из своей жизни, почти забытой старой жизни. А сейчас… Дядя Володя смотрит на близнецов, затягивается сигаретой, одобрительно кивая на качество табака, и вспоминает, как в скорбной тяжелой тишине кладбище звучали надрывно его собственные стихи, как вырывались в холодное ноябрьское небо облачка пара последних вздохов и тепло уплывало сквозь пальцы. От этого горько и страшно, но все же…это, наверное, единственное правильное, что он мог тогда сделать. — Дядя Володя, мы знали тогда, что произошло. Понимали, такое время было, что подобное стало чем-то привычным, хотя и пугало… — Харон прижимается близко, не обнимает, но жмется к боку, как верный пес, курит, выпуская облачка дыма в небо. И продолжает: — И про вас тогда поняли все. Но семья, родители…мы дети были, за них боялись, переживали… Мужчина не отвечает ничего, но обнимает парнишку за плечи одной рукой, второй продолжает прижимать к себе Смерть. Щурится на солнце, и тихо начинает читать: — Ну и забава у людей — убить двух белых лебедей! И стрелы ввысь помчались… У лучников наметан глаз, а эти лебеди как раз сегодня повстречались… — Потерянное счастье… Грустная песня, — Смерть поморщилась, но не отошла, прищурилась на солнце, подняв голову. — Хотите сказать, что это про нас? Дядя Володя только усмехнулся и поцеловал близнецов в макушку каждого. И не выпуская из рук пошел прочь, обнимая своих детей и думая: «Выгорело ведь. И с ними тепло так, что и жалеть не о чем…»