Когда смерть приглашает на кофе...

Сам по себе снег в ноябре не является чем-то из ряда вон выходящим. Даже наоборот — уже пора бы, осень выходит на финишную прямую. Но все же в нем было что-то необычное, такое, что не могло никак уложиться в четкую картинку в голове. То ли слишком крупные хлопья с неба падают, то ли сам снег не тает и так и ложится на землю, то ли откровенный температурный плюс и мерзкая слякоть… Но что-то мешало, тревожило. Мужчина тряхнул головой и поежился — все же прохладно, несмотря на то, что он уже не должен ничего чувствовать. На плечи тут же опустился край одеяла. Нелепое лоскутное одеяло, слишком маленькое даже для пары своих хозяев, не говоря уже о ком-то еще, оно все же было теплым и уютным. А сейчас это было очень кстати. Вечер опускался на город слишком быстро, уже почти темно и фонари зажглись. В ярких отсветах подсветки какого-то здания пролетела с шумом стайка птиц, отбрасывая тени на светлый фасад. Рядом кто-то копошится, устраиваясь на мокрой скамейке. Одеяло с силой дернули, и на колени заползла девочка, устроилась, поджав ноги к груди и положив голову на кофту, сложенную на коленях мужчины. Одеяло тут же вернулось на место, накрывая Смерть с головой. Мужчина только усмехнулся, поправил сползающий край пестрой материи и продолжил наблюдать за падающим снегом. Рядом кто-то чихает, прямо над ухом — парнишка висит на спинке скамейки, перегнувшись через нее, и улыбается озорно — в нем еще бурлит уходящий странный праздник. Мужчина улыбается в ответ и желает здоровья, как принято, как он привык. Мальчишка только смеется, скалится и рычит, стараясь соответствовать своему глупому костюму. Непонятный и чужой праздник, популярный среди нынешней молодежи… Ему этого не понять — другое воспитание, другая культура. Но если детям нравится, то пускай, ему то не жалко. Месяц мытарств. Не жизни, нет, именно мытарств. Словно церковные сорок дней отходил за это время, а ведь только то и делал, что лежал да боролся или чужую борьбу принимал. Но уже хватит — сил нет, хочется просто покоя. Пусть и таким страшным путем. Да и так ли это страшно — умирать? Закрыл глаза, выдохнул, протяжно так, почти блаженно, и все. Делов то… Особенно, когда в жизни было что-то страшнее простого долгого сна. А в его жизни, долгой и насыщенной, было все. От спокойного и почти счастливого начала, маленького забытого всеми городка со смешным названием, страшной войны и голода до чужих краев и высокого взлета, пусть и несколько запоздалого, но зато какого. Мужчина вздыхает тяжело и медленно закрывает глаза, готовый ко всему. Вокруг слишком много звуков и ощущений, словно собственные чувства стали в разы острее и ярче. Вот гудят больничные лампы, вот противно пищит монитор и прочая техника, а вот спешат врачи, привлеченные криком медсестры. А это уже совсем другие звуки, неуместные здесь звуки — тихие перешептывания, скрип колесика зажигалки и глухой звон монет. Громкое тиканье часов. — Надо бы будить его да идти, пора уже, — чуть встревоженный тихий голос, приятный и успокаивающий. — Подожди, еще немного… Пусть хоть вздохнет, а то сразу его поднимем, так он спросонок может и жару дать! — второй голос звучит чуть звонче и веселее, знакомый голос, родной почти… Мужчина вздыхает тяжело, как бывает всякий раз после долгого сна, и неуверенно открывает глаза. Щурится и моргает часто, слишком яркий свет бьет неожиданно остро, глаза почти болят от этого, но это лишь видимость, фантомное ощущение. Когда он все же привыкает к свету и шуму в помещении, то замечает склонившиеся над ним фигуры врачей и еще кого-то. И если медперсонал он видит расплывчато, словно через пелену или туман, то другие фигуры — четкие и слишком знакомые, что не может не радовать. Но и тревожит одновременно. — Я умер… — собственный голос чуть хрипит после долгого молчания и сна, звучит почти жалко и ошарашенно. Но сейчас мужчину это волнует меньше всего — главное, что эти страшные слова — чистая правда. Неприглядная и пугающая, но совершенно точно абсолютная. В ответ темный силует только кивает и медленно отступает, позволяя подняться и рассмотреть себя. Мужчина вздыхает тяжело, узнавая старых знакомых. Тикают часы. Все громче и громче. Уставшее и отжившее свое тело уже давно увезли в морг, а мужчины все сидят в палате, наблюдают лениво за мирской суетой, словно запоминают момент. Он сам поднимается на ноги и идет к двери, оборачивается в проеме, глядя на тех, кто пришел за ним. Улыбается тепло и спокойно, по-отечески. — Мы идем, или будем здесь Новый год ждать? — голос уже не такой хриплый, но все еще чуть дрожащий и уставший. Мужчины, устроившиеся на полу у окна, подальше от гудящих приборов и опустевшей койки, переглядываются и поднимаются на ноги, следуя за старым другом в поток пока еще живых людей, что бурлил за стенами палаты. Декабрьский день обжигает морозом после тепла больницы и затхлого воздуха прошлой жизни. Легкие колет и жжет, но так приятно вновь дышать и не думать о боли. Его не трогают, дают время все принять и вспомнить, тактично выжидая. Мужчина благодарен за это, но все же старается не злоупотреблять чужой щедростью, да и громкое, все ускоряющееся тиканье часов словно бы подгоняет. — Нужно идти, — Слава подходит ближе и осторожно опускает руку на плечо мужчине. — Пора домой, — улыбается и поглядывает на часы. Сашура согласно кивает и берет старого приятеля по локоть — оставлять его одного не хочется, да и так давно не виделись. Идти по снегу в больничных тапочках — немножко странно, но совершенно не холодно. Снег тихо поскрипывает, так уютно и хорошо от этого, почему-то внутри просыпается какой-то детский восторг. Мужчина улыбается и поднимает голову, заглядывая в сероватое низкое небо, и чуть не спотыкается о брошенное на дороге ведерко с угольками. — Она снова решила поиграть в эту игру? — Слава морщится, но в глазах его светится легкая улыбка. — Смерть все никак из детства не вылезет, — торопливо поясняет недоуменно замершему мужчине, — придется теперь угольки собирать по дороге. — Они не горячие даже, просто теплые, как живые… — Сашура улыбается, поднимая с заснеженной дорожки ведро и собирая выпавшие угольки. Вкладывает один мужчине в руку — и правда, не горячо совсем, тепло и пахнет костром, детством. Уголек черный снаружи, но продолжает гореть внутри, согревает теплом сухую ладонь. Мужчина поднимает взгляд на тропинку — впереди горят другие угольки, будто ведут за собой. — Как блуждающие огоньки… — уголек отправляется в ведро, а мужчина шагает вперед, к следующему. — Раз смерть так любит сказки, то почему бы не стать вновь ребенком… Такие слова вызывают улыбку его провожатых, Сашура даже смеется, затягиваясь новой сигаретой и первый спешит следом за старым другом. Слава только цокает на это, ворчит что-то про шило в одном месте, но все же ускоряет шаг, нагоняя мужчины и поглядывая на бегущие стрелки часов — уже совсем скоро. Дорога из угольков обрывается слишком резко, когда заворачивает в арку неприметного дома. На мгновение мужчины даже теряются, оглядываясь по сторонам, не понимая, что произошло — вроде печи уже никто не топит, да и костры во дворах запрещены. Но все оказывается куда проще — костер и правда горит во дворе, только для них — ждет их, пуская в морозный воздух сизые струйки дыма. — Бу! — выпрыгнувшее из-за угла существо заставляет мужчину дернуться и отшатнуться подальше, едва не сбивая с ног подошедшего ближе Славу. — Чего встали? Проходите уже, и так опаздываете, ждем вас тут битый час! — голос у существа хриплый и насмешливый. Оно подходит ближе и тянет руки к мужчине — его непомерно большая голова покачивается из стороны в сторону, костлявые руки выглядят жутко в наступающих сумерках. Мужчина смотрит почти испуганно и крепче сжимает в руках ведро с углями. — И чего ты высунулся? Напугал ведь… — Сашура подает голос, кашляет и сдерживает смех, стараясь быть строгим. Сердито смотрит на существо и подходит ближе, зажимая сигарету губами. Тянет руки к огромной голове и даже завывает — напугать страх. — Эй, не дергай! Да не надо! — существо хрипит, ругается и лающе смеется, когда с него стягивают страшную большую голову, оказавшуюся маской. — Ну Сашура, ну зачем?! — Под маской оказался мальчишка, растрепанный, ершистый и задорно улыбающийся. Он скалится, рычит и пытается забрать у мужчины элемент своего костюма. Слава смеется и облегченно выдыхает — он тоже испугался. Мужчина рядом тоже расслабляется и выпускает из рук ведерко, угольки рассыпаются по снегу. Прыгающий за маской парнишка даже не замечает их, когда наступает на горячий камушек отчего-то босой ногой, только подпрыгивает выше, стремясь забрать свое. — Кощей Бессмертный, хорош прыгать! А то не сказка уже получается, а тот мультик про шибко умного пионера, — знакомый голос, родной почти. Мужчина машинально оборачивается на его звук, ища глазами старого друга в тенях двора. А он и не прячется — стоит себе у самого костра, шерудит в огне какой-то палкой, и оранжевые отсветы прыгают по худому лицу, раскрашивают причудливым узором и поджигают ярче и без того горящие хитрые глаза. — Сюда лучше иди. И угли тащи, а то погаснет скоро все… Мальчишка падает, застигнутый врасплох чужими окриками. Шипит и охает, приземляясь аккурат на угольки, и смотрит снизу вверх так недовольно и обижено. Сашура перед ним на колени опускается и тянет руку ладонью вверх, просит что-то. — Давай меняться, — просит и улыбается так хитро-хитро. Мальчишка ворчит но выуживает что-то из неприметного кармашка на штанах — два тяжелых серебряных кругляшика ложатся в чужую ладонь. — Ну вот и славно, а маску я тебе потом отдам… — мужчина продолжает улыбаться и даже подмигивает мальчишке. Тот только рукой машет и с ворчанием принимается собирать угольки. Мужчины отходят от места маленького происшествия подальше, стараясь не обращать внимания на порой слишком громкие недовольства и ворчание новоявленного «Кощея». — Не обращай внимания, он всегда такой. Харон, как-никак, ему положено ворчать, — Слава усмехается, выпуская в морозный воздух облачко дыма. Хлопает себя по карманам, словно бы что-то ищет, хмурится и что-то тихо ворчит себе под нос. Но улыбается, вскинув голову, и протягивает старому другу какую-то вещь. — Вот, теперь твои… На ладони у него — часы. Добротные, красивые, с кожаным ремешком и металлической крышечкой, чуть блестящей в слабых отсветах только загорающихся фонарей. Мужчина осторожно берет их в руки, рассматривает, крутит перед глазами — часы как часы, только не идут совсем. А на задней крышечке едва заметная тонкая гравировка: «Лека»… — Наденешь — они пойдут, и ты останешься здесь. А нет — проводим на ту сторону, — раздается звонкий чужой голос, словно кто-то кричит ему. «Лека» поднимает голову — так и есть, кричат ему. Девочка, разодетая Бабкой Ежкой из той новогодней сказки девочка, прыгает по запорошенным снегом шинам, что вкопаны в землю по периметру двора. Прыгает, смеется и мимоходом наставляет: — Решайся, ну! Часы и правда начинают идти, тикают оглушительно громко, стоит только ремешку обернуться вокруг запястья. Сашура рядом хмыкает и вкладывает в другую ладонь две тяжелые монетки. — Вот ему отдашь, если уйти захочешь, — говорит шутливо, показывая на парнишку, что, насупившись, сидит на разукрашенной шине и мешает пройти девочке. — Он такое любит, хотя сам их и раздает кому ни попадя, да, Харон? Мальчишка вскидывает голову, улыбается и тут же летит в только наметившийся сугроб — Смерть просто спихивает его прочь и продолжает наматывать круги, перепрыгивая с кочки на кочку и заливаясь смехом. — Ты, «Лека», не бойся, они обычно смирные, — Олежа подходит ближе, улыбается и дымит как в прежние времена, посасывая так заразительно сладко трубку. — Обалдуи редкостные, конечно, но смирные, — мужчина подмигивает другу и тянет его ближе к костру. А у огня уже крутится кто-то незаметный и тихий. Вокруг костра пахнет теплом, горячим деревом и сладким вином. «Бабка Ежка» жмется к незнакомцу, отпихивает и шипит на лезущего к ней и огню Харона и то и дело смеется. «Лека» смотрит на это чуть настороженно еще, не торопится подходить близко, только наблюдает, устроившись вместе с Олежей на расчищенной от снега лавочке. — Смерть не страшная совсем, ведь так? Дерется правда иногда, но только с этим паромщиком, а так… — Мужчина подмигивает и щурится довольно, как и всегда. «Лека» расслабляется, успокаивается рядом с ним, смотрит на суету у костра и не может сдержать улыбки — Слава оттаскивает от огня мальчишку, который в полез самое пекло за брошенной в огонь страшной маской. — Ты не переживай, Кощей, ты и без нее страшен и ужасен. Но в угли все-таки лучше не лезть, а то еще кого напугаешь, чего доброго. Сейчас-то скорая не откачает никого уже… — Олежа, ты зараза! А то, что напугаю, так дважды не умирают! — парнишка показывает мужчинам язык и скалится, за что получает от Сашуры подзатыльник и глиняную кружку пряного вина от Смерти. — Лучше молчи, бестолочь! — Девочка улыбается, хотя и ругается, но любя и скорее в шутку. Берет кружки и подходит к мужчинам, передавая горячий терпкий напиток. — А ты, Олежа, не дразни его, а то как дети малые. Кощей ведь тоже своего рода паромщик был, разве что злато так щедро не раздавал, как этот, — Смерть махнула рукой в сторону брата и рассмеялась. «Лека» улыбнулся в ответ, принимая чужое веселье, хоть и не понимая его до конца. Но глиняная кружка уже была у него в руках, согревая пальцы и опаляя языками ярко-красного пламени сухие губы при первом глотке. И все не кажется таким страшным или серым, Смерть не пугает своей неотвратимостью или фатальностью. Смерть пьет горячее вино, ругается с братом и сжигает карикатурную маску Бабы Яги под общий смех и улюлюканье, Смерть морщится от сигаретного дыма, ворчит на язвящего Олежу и жмется ближе к Игорьку, насвистывая незамысловатый мотивчик. И громко тикают часы… — Нет, в целом, можно и остаться, если так умирать будут… — «Лека» говорит за себя впервые за вечер, улыбается и хрипло смеется, называя собравшихся чертями. И это заставляет всех остальных выдохнуть как-то облегченно, а Смерть хитро и довольно улыбаться, запихивая подтаявший снег за шиворот Харону. Громкий чих выводит мужчину из воспоминаний, почти вырывает. Мальчишка все так же висит на спинке скамейки и снова чихает. Улыбается сконфуженно, но тут же рычит и скалится, стоит только выглянуть из-под одеяла его сестре. Лека усмехается такому ребяческому поведению, но ничего не говорит, только поправляет одеяло и мельком поглядывает на часы — стрелки бегут пока еще спокойно, но скоро уже будет пора уходить. — И дался вам этот странный праздник, — спрашивает у все-таки устроившегося рядом Харона, протягивая ему пачку сигарет и зажигалку. — Вырядились, как черти, и скачете уже неделю так. Дети, ей богу, дети… — Мужчина ворчит по-доброму, по-отечески даже. Он не сердится, нет. Упаси бог сердиться на саму Смерть. — Но весело ведь. Да и день такой, ночь вернее, что можно к живым сгонять, поболтать, попугать их, просто вспомнить, что это такое — жить… — Парнишка усмехается между затяжками, свободной рукой поправляет смешную меховую шапку с ушками на голове — волк, ни дать ни взять. Мужчина не может не согласиться с ним — праздник занятен для него только этим странным эффектом, не более. Но и работу в такой день никто не отменял. — Ага, весело. Тебе все равно идти некуда, только пугать прохожих да конфеты выпрашивать, сладкоежка с ушами, — голос Смерти звучит глухо из-под одеяла, но насмешка в нем слишком отчетливо слышна. Мужчина смеется, по достоинству оценив эту короткую шпильку. Часы тикают, уже понемногу ускоряя свой ход. Лека гладит Смерть по голове, показывая, что уже пора, и поднимается со скамейки, накидывая одеяло прямо на голову Харона. Улыбается недовольству мальчишки и что-то шепчет ему на ухо в тайне от девочки. Они уже уходят почти, когда Смерть оборачивается и кричит вслед брату: «Будешь пугать и клянчить сладости и мне захвати!» Парнишка энергично кивает, кутается в одеяло и исчезает в толпе празднующей молодежи. — Лека, а ты его о чем попросил? Еще так аккуратно, втихаря… — Смерть улыбается и расправляет надетый поверх юбки пестрый передник — наряду «Бабки Ежки» девочка не изменяет. — Просил достать вино. Сварим глинтвейн, когда все закончится… — Лека улыбается, закуривает и подставляет локоть девочке, чем та моментально пользуется, прижимаясь к мужчине и довольно улыбаясь. Часы тикают все громче, быстрее бегут стрелки, заканчивается странный праздник…