Птицелов и цикорий

Силёк, спускаясь в холл встречать незваного гостя, понимал, что участвует в некоем неординарном событии. Но в целом оставался равнодушным, полагая, что лично его происходящее никак не затрагивает. Но теперь – Разве это не бывшая сестра застыла напротив? – … – У меня что-то с глазами? – спросила гостья и повернулась к своей спутнице, стоявшей чуть позади. – Или ты тоже это видишь? Астра, канарейка Олески, слегка улыбнулась и кивнула. – Ты… чудо ты в перьях! Как здесь оказался?! Этот вопрос был обращён уже явно не к Астре. По правде говоря, если кто и был здесь чудом в перьях, то явно не безукоризненно окаменевший управляющий. Олеска выглядела так, словно ей тринадцать и она впервые вырвалась на вечеринку из-под неусыпного родительского надзора. Она нашла где-то вырвиглазное жёлтое платье без рукавов, но с капюшоном. На шее – чокер, на бёдрах – цепи. А голые руки прикрыты имитацией татуировок – как будто по ним ползёт несколько рядов колючей проволоки. На ногах – массивные чёрные кроссовки с жёлтыми диодами на подошве. Длинные волосы забраны в хвост, а часть спереди зачёсана в какой-то попугайский хохолок. На лице – ни грамма косметики, за исключением губ – они блестели всё тем же обжигающе-солнечным оттенком. При всём при этом Астра не изменила обычному стилю: тёмные брюки, белая футболка, пиджак в широкую клетку. Она казалась менеджером экстравагантной певички из среднего класса. Силёк не выдержал. – Ты чего ржёшь-то?! Я спросила: что ты тут делаешь? Эй! – Мои извинения, – управляющий поклонился. – Я здесь на службе. Как доложить о вас господину Ирису и госпоже Хидее? Олеска уставилась на него с таким выражением, словно она работает на электричестве и её только что выдернули из розетки. Астра взяла дело в свои руки. – Пожалуйста, передай, что приехала Олеска, в прошлом Морошка. Она недавно отреклась от семьи, однако просит разъяснить некоторые события, произошедшие в главном родовом поместье. Тут Олеска снова включилась. – Не надо ничего передавать, я сама! – решительно отрезала она и резво двинулась к лестнице. Силёк хотел её опередить, но в своём странном агрессивном вдохновении Олеска оказалась очень проворна. Она и Силёк шли плечом к плечу: управляющий прибавил шаг – гостья тоже, гостья ускорилась – управляющий не отстал. И это при том, что она не знала, куда идти. Наверное, подчинялась какой-то внутренней карте замков, встроенной в голову всем аристократам. Так чуть ли не бегом экс-брат с сестрой ворвались в столовую. Но Силёк успел раскрыть рот, только чтобы отдышаться. – Дедушка! – взвизгнула Олеска. – Как ты мог?! Они никогда не видели друг друга живьём, только по фото, но признать родство вообще ни для кого труда не составляло: даже расфуфыренная, младшая Морошка была пусть нечётким, но вполне похожим отражением деда. – Вот те раз! – сказал тот, приподнимаясь из-за стола. – Это… ты Олеска? – Да, я Олеска! А это – твой второй внук, Юнок! Силёк не ожидал, что карты вскроются так быстро. Он замотал головой. – Что ты трясёшься? Неправда, что ли?! Дед! И не стыдно тебе вот так его выгонять? Это полнейшее свинство. Ирис не нашёл, что ответить, но на помощь пришла Хидея. – Олеска, присаживайтесь. Мы открыты к конструктивной беседе. И вы тоже, девушка. И вы, Си… Юнок? – Силёк. Меня лишили этого имени. – Они вот и лишили! – снова взвилась Олеска, тыча пальцем в деда. Силёк уставился на неё в откровенном шоке. Во-первых, он ничего не понимал. Во-вторых – Они с Олеской, конечно, играли в детстве, ссорились и мирились на мизинчиках. Но чем старше становились, тем больше расходились их пути и интересы. В какой-то момент Юнок люто завидовал сестре: у неё появилась канарейка, в которой она души не чаяла и которая отвечала тем же. Юнок же нашёл себе партнёра почти на год позже, и обернулась их связь не лучшим образом. Впрочем, что вспоминать об этом. Человек, сходивший с ума от запаха волос своего раба, перестал существовать. Короче, странно, что Олеска взяла и прибежала на разборки из-за неродного брата, с которым последние годы была не слишком-то близка. Наверное, это можно объяснить только её характером: чуть какая мелочь не по ней – сразу скандал на весь дом. – Стало быть, вы наш наследный найдёныш? – уточнил Ирис, прокалывая вилкой помидор в салате. – Был им. Но меня лишили титула и имени семьи. Я правда Силёк Бурак. И честно устроился к вам, потому что такой образ жизни мне, в принципе, знаком и приятен. – Ты ничего не знаешь, да? – повернулась к нему Олеска, сидевшая рядом. – А ты ещё не догадалась? – вспылил тот и звонко ляснул ножом по столу. – А ты не ори на меня! – А ты объясни, бля, в чём дело, а то тупо припёрлась и закатила истерику! Астра нежно погладила Олеску по плечу. Та хоть и скинула её руку, но сделала пару глубоких вдохов и свой ход в словесной перебранке пропустила, зато вперила в бывшего брата такой убийственный взгляд, на который только была способна. Судя по лицам Ириса и Хидеи, они были отнюдь не приятно поражены воспитанием (его отсутствием) младшего поколения. – Дедушка, баб… ушка. Не знаю, осведомлены ли вы – я тоже теперь без титула. Имя я оставила, но от семьи отказалась. Ты Бурак? Силёк кивнул. – Значит, и я – Олеска Бурак. Так что радуйтесь: единственный наследник теперь – ваш сын. – Это твоё право – отречься от семьи, – спокойно заметил Ирис. – Мы тут ни при чём. – Вот в этом я как раз и не обвиняю! Я про Зева! Силёк снова с удивлением уставился на неё. – Да-да, Зева! Ты представляешь, это, оказывается, их сын. И они специально подослали его к нам, чтобы он втёрся в доверие, а потом хоба – объявил, что он, вообще-то, тоже законный член семьи. Наш с тобой дядька, прикинь?! Силёк сосредоточенно воззрился на брокколи. Требовалось время, чтобы въехать во все эти виражи семейного древа. – А чтобы не попасть в центр скандала, папочка, дедуля и Зев и придумали такой вот фокус: тебя аккуратно убрать, а на место твоё поставить настоящего Морошку. – Куда поставить? – Да у тебя тыква вместо башки или капуста?! Ходит он под золотой маской, здрасьте, говорит, я наследный найдёныш и всегда им был. – Значит, Зев… это теперь я? То есть Юнок? И он главный наследник? – Угу. А меня сдвинули во вторую очередь. Только знают об этом государь, да пара семей, да глава Вертограда. Остальных из Вертограда Зев, кстати, пришил. – И он два года ждал? – Ага. Выжидал это называется. Втирался в доверие, говорю ж. Сучья тварь. – И… папа согласился, чтобы наследником была не ты? Олеска прервала ритмичное перебрасывание репликами. Пожевав брокколи, она причмокнула языком и стала гораздо более неторопливо объяснять. – Понимаешь… У него теперь как бы два наследника. То есть он так хотел. Ты всё равно был бы с боку припёка – ну куда тебя деть? И потомки твои не будут считаться Морошками. На меня, знаете ли, одна надежда. Но я ведь… Ну, в общем, батя решил укрепить род таким образом. Силёк понял, что имела в виду несестра. Представители их расы, именовавшиеся кветы, как правило, в делах любовных не обращали внимания на пол. Женщины рожали детей, но могли иметь, например, жену и любовника, или выйти замуж, а потом развестись и сойтись с другой, или в обратном порядке; так же и с мужчинами. Но про Олеску говорили, что она растёт лишь на одной стороне поля. Естественно, это лишь слухи, да и она сама ещё не до конца была уверена. Но твёрдый факт, известный семье, таков: ни один мужчина у юной Морошки ещё не вызвал бабочек на сердце(винке). – Короче, одним прекрасным зимним утром Зев попросил папулю позвонить дедуле. Ну и всё – состоялся разговор, дед такой, знакомься, мол, это братишка твой, а батя такой, ни фига ты, старый, даёшь. Склепали быренько план, парочку семей предупредили, и во – мы здесь, а они там, поганцы. Олеска словно летела в бездну: с каждым предложением её язык становился всё вульгарнее. – Так или не так? – Всё так, – ответил Ирис. Олеска звонко бросила вилку в тарелку. – Ну и что, дедуля? Как оправдываться будешь? В ответ раздался смешок. – Оправдываться, юная Морошка? – произнесла Хидея, глядя искоса. – Совершенно не имеем к этому предпосылок. Мы укрепили семью. Пропололи цветник. Вырвали ненужные сорняки. – А… что… Что?! – опять подскочила Олеска, в то время как Силёк застыл словно громом поражённый. – Э… вы… Не только сорняки! Я… а… Да с ними вообще бесполезно разговаривать, валим отсюда! Силёк так и не пошевелился. – Или ты после всего останешься у них на побегушках?! Олеска в сердцах пнула стул небрата, и только после удара тот повернул голову в её сторону. – Пойдём, говорю, алё! Вставай! Ни Ирис, ни Хидея им не препятствовали. У дверей Олеска обернулась и проорала: – Внучку ты видел в первый и в последний раз, старый хрен! Да чтоб вы все по макушку искупались в навозе!! * Сердце Силька в итоге разбилось. А думал, ничему его не сломать. Предали родители – выстоял, истерзал любимый – вытерпел, но дополнительный удар от человека, который был одновременно родственником и совершенно чужим, оказался последней каплей. Они ночевали в подгорной гостинице. Снова Силёк страдал не дома. Он уже решил, что нашёл новое место, к которому вскоре привыкнет и которое станет считать своим. Но нет – все на его пути оказались не с ним. Я сорняк. Силёк успел пообещать себе, что больше ни один нож в спину не будет стоить его слёз. Он молча впивался себе в левое запястье, представляя, как перегрызает вены, перемалывает кости, и кровь приятными горячими волнами вытекает наружу, а он медленно в ней тонет, как в тёплой ванне… Конечно, это просто фантазии, помогающие отвлечься от реальной причины боли, перетерпеть её. Я неправильное семя. Для родителей, которые взялись взращивать, думая, что у них детей не получится завести. Но буквально через год после того, как они купили малыша в Долине полыни, родилась Олеска. Найдёныш – это был образ для народа. На самом деле его следовало назвать «товар». Его продал кто-то из кочевников, не желавших обрекать на бесконечные странствия ни себя с тяжёлым бременем на руках, ни само это бремя. Юнку честно рассказали это ещё в раннем детстве, и он никогда не испытывал желания вернуться в свою первую семью или хотя бы найти её. Он вообще представлял этих людей очень смутно, они мерцали на самой границе его сознания, и вспоминал он об их существовании крайне редко. А в итоге, как оказалось, те, кого он считал родными, никогда не забывали о его чужести. Я ядовитый саженец. Для Кория, который так часто болезненно морщился, поймав на себе взгляд Юнка. И постоянно напоминал, что Юнок сломал ему карьеру, да и жизнь. И, кажется, не испытывал ни малейшей радости от пребывания в богатом уютном доме – это больше всего поражало бывшего птицелова. Стоило ему только приоткрыть клетку, как птичка выпорхнула не раздумывая. В тот момент было не так плохо, как сейчас. Несколько ножей по горизонтали пилили сердце – и оно, как ни странно, всё ещё посылало сигналы о боли. Я сорняк. Даже для абсолютно далёких людей, что лишь слышали его голос раз в пару месяцев, он просто ненужная поросль, которую так легко выдрать из земли. Зубы вбились в кожу ещё сильнее. Сильку показалось, что он разделился надвое. Оба человека лежали на кровати, только один задыхался, а другой наблюдал. Я сожгу их поместье. Я взорву гору, и замок снесёт лавиной. Я перебью весь государев караул. Я не хочу. Я не хочу быть злодеем. Я хочу всё-таки быть лучше. Ты слишком обидчив. Посмотри, не все тебя бросили. Твоя сестра сейчас с тобой. Но что, если она тоже плетёт вокруг меня какой-то план? Может быть. Но даже так – разве не замечательно, если выстоишь? Если переживёшь вообще всё и не станешь злодеем? Да, замечательно. Да. Я буду стараться. Я хочу этого. И Олескин новый план – он утопичен, но так хорош. Он мне нравится. Да, я на её стороне. А предаст – я пойду дальше. Куда-нибудь. На запястье остались чёткие красные следы зубов. Сильку стало легче. Только хотелось, чтобы кто-нибудь тёплый обнял. Он вспомнил единственную ночь, когда они с Корием спали в одной постели. Просто было жутко холодно, а в городе произошла авария – отключились отопление и горячая вода. Морозы днём ударили сильные, к ночи же начался волшебный снегопад. Крупные, как пух, снежинки летели сплошной стеной, но совершенно бесшумно. – Ты можешь не уходить, – тихо произнёс Юнок, когда Корий поднялся с кровати, заворачиваясь в своё одеяло, с которым и пришёл. Тот застыл и удивлённо взглянул на птицелова. Юнку показалось, глаза зелёные в темноте мерцают, как кристаллы, случайно поймавшие свет фонарика в мрачной пещере. – У тебя в комнате холоднее. Можешь остаться здесь. Укроемся двумя одеялами. Корий секунду подумал и сказал: – Давай. И правда будет лучше. Но они легли, как старая супружеская пара. Покрывала были общие, а тела друг с другом не соприкасались. Юнок некоторое время, вытянувшись стрункой на спине, глядел в свой расписанный звёздным небом потолок. Долго не выдержал и пошёл ва-банк. – Что? – сказал Корий. Его хозяин прошелестел так тихо, что канарейка ничего не поняла. – Можно я… Обниму тебя? Юнок произнёс это, впившись взглядом в нарисованные светила. – Да. Когда они уже переплелись, оба в тёплых велюровых пижамах (Юнок в ярко-фиолетовой, Корий – в бледно-жёлтой), канарейка разбила шарик теплоты между ними, сказав: – Не забывай: у нас с тобой ничего нет. Просто холодно. – М-гу, – мурлыкнул Юнок. Он зарылся носом в плечо партнёра и крепче стиснул краешек пижамы на его талии. Юнок уже привык к тому, что от слов любимого остаются только раны. Научился игнорировать боль и сосредотачиваться на более хороших вещах. Сейчас они нежно согревают друг друга – сей факт горит алым пламенем в голове. Остальное меркнет. – Ты меня не услышал, – сонно произнёс Корий, оставаясь в объятиях и обнимая в ответ. – Не услышу никогда эти слова. У нас любовь. Наутро Юнок не мог понять: он наяву так сказал или во сне? И он не знал: Корий раздумывал над тем же вопросом.