Я обязательно буду по тебе скучать

— Наверное, это все, — говорю я Марку, сидя поперек кресла, перекинув ноги через быльце. — С того дня он не писал и не звонил. Они там договорились, и съемки отложили из-за его загруженного графика, ну, знаешь, праздники и корпоративы. Вообще, конечно, время еще есть. Это ролик к весенней кампании, так что… — Мне жаль, Сэм, — говорит Марк. — Ну его на хуй. Появился так же стремительно, как и пропал. Все эти звезды такие ублюдки. Ага. Так же быстро, как и пропал. Я киваю головой и делаю глоток пива. Вообще мы смотрим фильм, но как обычно не смотрим. Я — потому что не могу уследить за лицами на экране, Марк — потому что ему влом жить. Сегодня пятница: впереди еще два дня, когда можно никуда не идти и ничего не смотреть. Качаю ногой, грызу палец. Марк лежит на диване, пялится в телефон и охает. Возле него на столике стоит бутылка минеральной воды, на голове мокрая тряпка. Он страдает и молча ненавидит меня, потому что вчера в клубе я пил всю ночь только виски — и сегодня мне сносно, а он даже на работу не пошел. Марк хуярил сомнительные коктейли, нюхал кокс и закидывался экстази. Поэтому сейчас он в депрессии. — Я больше никогда эту дрянь в себя не засуну, — говорит он. — Надеюсь, ты не про члены, — отвечаю. — О-о-ой, ну ты и шутник, — протягивает Марк и бьет рукой по резиновому елдаку. Сейчас расскажу. Он говорит: — Слушай, надо дунуть, чтобы попуститься. Угу, надо бы. Лежу и прокручиваю в голове тот вечер. Если бы я не сказал ему, чтобы он меня отпустил, если бы не сказал отвалить, как бы разворачивались события? Допустим, мы бы пошли выпить — и там я бы попросил его рассказать мне, при каких обстоятельствах мы встретились, в каких были отношениях, что я был за человек. Это ебаное если бы. Я ненавижу себя за «если бы» и за то, что абсолютно не помню ничего, что было до того, как моя мать разбилась, выпав с балкона. Врачи сказали, что это не была случайность. Они прописывали ей таблетки от ее, скажем так, состояния, но, как оказалось, она их не пила. Поэтому, когда ей пришла в голову мысль, что пора закончить с этой жизнью — не было ничего, что могло бы ее остановить. Я просто жертва. Которой не повезло родиться у поехавшей женщины. Которой не повезло быть дома, когда она решила убить себя. Которой не повезло ее держать — и отпустить руки. Я смотрел, как она падает — это длилось, наверное, секунду, может, две — очень быстро. Но так. Долго. У нее не было шансов, она была слишком тучной — и тело просто расползлось по асфальту. Я был в таком ужасе, что практически сразу вырубился. А очнулся уже в больничной палате с перевязанной головой. Разбитая черепуха. Повреждение мозга при неудачном падении. Невозможность запомнить лица людей и пустота при попытке вспомнить прошлое. Людям, которые нашли меня, им пришлось выбить дверь. Мне повезло, что скорая уже стояла под подъездом. Лечение подбирали долго, врачей было много — и я, вроде, восстановил отчасти способность хотя бы что-то запоминать и даже вспомнил то, чего совсем не хотелось бы помнить. Но вот на дальнейшее не хватило сил. Поэтому я просто забил. Разве может врач заставить пациента продолжать лечение, если это против его желания? Ай. Из пальца течет кровь. Снова задумался, что забыл дышать. Я не любил свою мать. Но я и не желал ей смерти. Как же мерзко. Второе января, а у тебя уже разбито сердце, Сэм. На Рождество я загадал поскорее его забыть. Блядского Ривера. Вместо этого получил от Марка в подарок гриндер. И резиновый член на присоске от Скар — ей показалось это смешным. И вот я лежу сейчас. Член прилеплен к нашему стеклянному журнальному столику и все еще шатается, Марк охает, мой палец кровоточит и болит. Отличное начало ебаного года. Не хватает матерящегося бухого эльфа напротив и срущего в углу олененка Рудольфа. Хотя с ролью эльфа отлично справляется и Марк. Он говорит, ерзая на диване: — Блять, как же неудобно. Поясни мне, нахуя они придумали, чтобы людям бывало так чертовски плохо? — Они? — переспрашиваю. — Ну, все эти пидары, которые задумали нашу жизнь, — он поворачивается спиной к телевизору и, сорвав с головы тряпку, швыряет ее на пол. Я прям вижу, насколько ему сейчас некомфортно в собственном теле. — Может, хочешь чего? Кроме как сдохнуть, — спрашиваю. — Нихуя я не хочу, — огрызается Марк. — Даже курить, блять, сигареты не хочу. От мысли одной тошнить начинает. Ненавижу моменты, в которые чувствую себя настолько бесполезным. — Чай и косяк? — спрашиваю. Марк смотрит на меня через плечо: — И плед. И плед. Точно. Смотрю на свой телефон и жму на кнопку разблокировки. Ни-че-го. Я делаю так уже две недели. Боюсь пропустить сообщение, которое никогда мне не придет. Мог бы, блять, хотя бы с Рождеством поздравить, ублюдок. Ладно. Я тоже его не поздравлял, все честно. — Хватит пялиться в телефон, — говорит Марк, глядя на меня через плечо. — Ты же сам знаешь, что он не напишет. Да. Верно. Знаю, потому что сам поступал точно так же. Очень. Много. Раз. А сам я ему не напишу, потому что это унизительно. Не хочу, чтобы на его лице возникала язвительная улыбочка, а еще хуже — раздражение, когда он получит сообщение. Как на моем. Когда мне писал тот, кого точно так же мерзко, подло, отвратительно бросил я. Хах. Ну все. Придется его убить. Я встаю с кресла и иду за пледом, чаем, хорошим настроением, мазью для разбитых сердечек и способностью рассматривать лица людей. Марк стонет. Чайник шипит. Открываю ящик. Блядь. Чая нет. Заглядываю в комнату. Какой бедняжка. Мне кажется, Марка сейчас просто вывернет наизнанку, как героиню фильма «Изгоняющий дьявола». Кстати, было забавно, когда Марк его комментировал. Что-то вроде: «А-а-а-а, бля-я-ять, это та же прокаженная малая» и «о-о-о-о, еба-а-а-ать, на экране она же». В целом, комментировать ужасы — очень неблагодарная затея. Как пояснил Марк, в большинстве своем ты пугаешься за счет внезапно появившейся на экране страшной рожи, что для меня будто бы и вообще ничего. Ладно. — Марк, — говорю, — чая нет совсем. Не поворачивая головы, Марк воет. Понятно. Надеваю пальто поверх пижамы и обуваю кроссовки. Наверное, это самое меньшее, что я могу сделать сейчас для него: просто организовать базовую потребность выпить то единственное, что он может пить. Как обычно, скорее всего, сейчас я встречу своего начальника, заказчиков, ебарей, королеву Елизавету. Выхожу на улицу и подкуриваю сигарету. Марк уже напиздел на меня за то, что я курю в квартире — его воротит от запаха, поэтому каждый раз приходится выходить на улицу, когда хочется курить. Но это реально меньшее, что я могу сейчас. На самом деле мне даже нравится — ощущение холодного воздуха в легких — это в разы лучше, чем теплого с привкусом квартиры. Если спросишь меня, я расскажу, что ненавижу курить летом. Дым будто просто остается возле тебя, обволакивает. Он липкий, невкусный, горячий. Фу. От этого даже чуточку тянет блевать. Перехожу через дорогу. Захожу в супермаркет — и мне грусто. Тут вообще никого нет, только я один. Как же мерзко. Типа, вечер пятницы, все где-то зависают, а я. Да ладно. На самом деле, правда в том, что я хотел бы зависать только с одним человеком и это, к сожалению, отнюдь не Марк. От этих мыслей еще гаже. Будто я предаю его или типа того. Беру упаковку чая и думаю о том, почему я такой влюбчивый. Хуже всего, что влюбленность в человека и мысли о нем после того, как он так откровенно меня оставил, нет, проигнорил — говорит о том, что у меня с головой не все в порядке. Хах. Ну, в целом, это и так очевидно было, но не в в ключе влюбленности. Постараюсь пояснить. Вот как бы отреагировал нормальный человек, если он видит, что у объекта его желания на него не стоит? Правильно, он бы забил хуй и двигался дальше. А что делаю я? Я просто будто бы с каждым днем влюбляюсь в него еще больше. Причем. Я, блять, даже его не знаю. Просто додумываю себе, что он такой весь, короче, как мне надо. Мерзко даже как-то. Сэм, поздравляю, ты конченый просто. Телефон вибрирует. Очень быстро смотрю в экран. Блять. Скар пишет: «Прости» Че? Ладно. Не важно. Скорее всего, она напилась и ее тянет присесть кому-то на уши, на лицо, на горло. Я сейчас реально не готов еще и ее нытье слушать. У меня там, дома, человек умирает. Беру упаковку пива, смазку и презервативы. Охуительный комплект. Это все к чаю, естественно. Второго, мать его, января. Я же такой гостеприимный хозяин. Не хватает еще здоровенного кабачка и банки кошачьих консервов. Жесть какая. Хорошо, что я не смогу различить, смотрит на меня сейчас кассир с жалостью или отвращением. Прошу две пачки сигарет. Ну как не покурить после хорошего секса? Оттопырив мизинчик, делая маленький глоток из фарфоровой чашечки, я скажу рабу, который под столом будет сосать мой член, чтобы он делал это аккуратнее. Боже, блять. Сэм, запомни эту идею и продай ее бренду зеленого чая. Бред какой. Остановись. Ладно. Телефон вибрирует. Так похуй, что там еще Скарлет в голову пришло. Оплачиваю покупку и выхожу на улицу. Ставлю пакет на землю и подкуриваю сигарету. В баре напротив очень много людей. Они стоят на улице с бокалами какого-то вкусного, как мне кажется, бухла, смеются и курят. Вот же кайф. Потом они пойдут к кому-то домой, устроят групповушку и выложат на порнхаб. Представляю, что я сейчас с ними. Честно сказать, в последнее время особо не испытываю удовольствия от одноразового секса. Я почему-то чувствую, блять, вину. Будто бы я делаю что-то грязное. Будто бы я изменщик. Боже, Сэм. Когда ты уже успокоишься? Ривер тебя даже не бросал, между вами ничего не было абсолютно. Так почему ты чувствуешь себя так, будто ты ему изменяешь? Ты же с ним не в отношениях, не ждешь его из командировки, из тюрьмы, из космоса. Последние две недели я выбираю партнеров намного старше меня, опытнее, мудрее. Веду себя как последняя шлюха, позволяю делать им с собой все. Вот только это не помогает. В конечном осадке остается голая неприкрытая вина. И мне стыдно. Как будто за каждым моим шагом наблюдает Ривер. Он говори мне: «Только посмотри на себя, что же ты делаешь»? Будто он вышел на секунду, а я уже привел домой любовника — и вот мы с ним трахаемся в нашей с Ривером квартире на нашей с Ривером кровати, на простынях, на которых еще утром мы с ним вместе проснулись — и вот Ривер заходит в комнату, видит меня, лежащим с задранными к потолку ногами под каким-то юнцом, хватет его за волосы, говорит мне собирать вещи и выметаться из его жизни. Жесть какая. Телефон вибрирует. Скарлет, да похуй мне, разве не ясно? У меня тут семья рушится, и я страдаю. Марк, вон, практически мертв. Отвали. Блять, я такой злой. На Скарлет, на Марка, на этих уебков возле бара. Пидарасы, подавитесь своим сраным вкусным алкоголем. Желаю вам неинтересно и грустно провести время. Пошли на хуй. Пока иду по улице, телефон просто разрывается от уведомлений, предположительно, от Скарлет. С каждой вибрацией мой глаз дергается. Ебаная алкоголичка. Напомни мне, плиз, в следующий раз, какого хуя я с тобой дружу? Я не волнуюсь, что с ней что-то не так, потому что не может просьба о помощи начинаться с «прости». Извини, пожалуйста, за мной гонится маньяк с ножом для колки льда — и он собирается проткнуть мне шею, не мог бы ты помочь? Прости еще раз. Пф. Скорее всего, это такое «прости», после которого разгорается драма, а потом мы, выговорившись, обнимаемся и плачем. Но мне плакать совсем не хочется. Мне хочется убивать. Ладно. Я захожу в подъезд и зло стучу ногами, пока поднимаюсь по ступенькам. Вообще-то стоит успокоиться, потому что, если я сейчас не остыну, вся моя желчь выльется на Марка, которому и без того тошно. Делаю глубокий вдох. Кому-то это вообще помогает? Тут бы об стену пару раз приложиться было бы действенней. Смотрю на входную дверь и вставляю ключ в замок. Заходя в квартиру, кидаю пакет на пол и беру в руки телефон. Ладно. Че она там хочет. Сообщение от Марка: «Заебал в дверь звонить, сам открыть не можешь?» Че. Дальше очень много сообщений от него же. Марк выходит в коридор. Он закутан в плед, а брови его сложены домиком. Мне кажется, он смотрит на меня то ли с беспокойством, то ли с сожалением. — Что случилось? — спрашиваю. — Чего ты встал? Марк подходит вплотную ко мне и практически шепчет: — Я тебе сто сообщений написал, ты че, не читал? Я опускаю голову и смотрю в телефон. Отрицательно качаю головой. Марк вздыхает и оборачивается. Смотрю туда же, куда повернулся он. На человека, стоящего в дверном проеме. Он высокий, темные волосы, челка спадает на глаза, рубашка, пиджак, одна рука в кармане, вторая опирается о стену, на ней — часы. Я сейчас упаду. Боже. Откуда у него мой адрес? Я же тогда не назвал его, когда он предлагал вызвать такси. На секунду зависаю. Еб твою мать, Скарлет. Хах. Прости. Для такого — слабовато. Какая же подстава. Ривер говорит: — Привет, Сэм. Опускаю голову. Я в пижаме, в ахуях и с перепоя. Забыл как разговаривать. Какой кошмар. Вообще, блять, что ты себе думаешь? Это что, такая игра, когда ты сначала внушаешь человеку, что жить без него не можешь, потом игноришь, а потом снова появляешься, будто ничего и не было? Я, по-твоему, похож на идиота? Сколько смелости надо иметь, чтобы вот так вот без предупреждения заявляться ко мне домой? Нет, каким самоуверенным долбоебом надо быть? Погоди, это ж уже было. Ты, что, действительно придурок? Марк смотрит поочередно то на меня, то на Ривера. И кажется, запамятовал, что ему плохо. — Ну что ж, — произносит Марк, — давайте что ли чаю выпьем? Я снимаю пальто и кроссовки, поднимаю с пола пакет и молча прохожу мимо Ривера на кухню. Мне показалось, что он улыбается. Ну точно. Тебе просто нравится меня испытывать. Это такая забава богатенького ублюдка. Тебе что, больше делать нехуй? Сука, ты ж отложил съемки рекламы, потому что занят, типа. Че ты тут делаешь? Иди, блять, работай! Как. Же. Я. Зол. И вместе с тем. Безумно счастлив. Боже. Ривер и Марк идут за мной. Марк включает вытяжку и, взяв в руки зажигалку, которую мне дал Ривер, подкуривает сигарету. Вот же притворщик. Смотрю на него испепеляющим взглядом. Я, значит, жопу морозил на улице ради нихуя? Тебе ж плохо было от этого запаха. Мерзко. Ставлю пакет на стол и включаю чайник. Замечаю на столе бутылку очень дорогого виски — явно ее приобрел не Марк. Ты, типа, так решил меня купить? Бутылкой зашкварного алкоголя? Или кто-то из нас должен на нее сесть? У-у-у, блять. Чайник кипит — и внутри меня тоже все кипит. — Если хочется кому-то покурить, — произносит Марк. И не заканчивает фразу. Смотрю на него, не моргая. Пиздец. Что за ситуация конченая. — Зачем ты пришел? — спрашиваю, набравшись мужества. Открываю пакет и, даже не задумываясь, поочередно достаю: чай, пиво, сигареты, смазку и презервативы. Стыдоба какая. Все. Нет. Сажусь за стол и закрываю лицо ладонями. Вот всю жизнь бы так описа́ть. Не отвечай. Меня тут вообще нет. Я прочитал сообщения Марка в магазине и не пришел домой. А тот, кто сейчас за столом сидит — это вообще не я. Кто-то другой. Блять. Там еще, в комнате, здоровенный резиновый елдак к столу прилеплен. Божечки. Позорище. Ривер будто бы не замечает мою продуктовую корзину — эту блядскую жизнь, откровенно выложенную на кухонный стол. Он говорит: — Я хотел тебя видеть. Опускаю руки на стол и оборачиваюсь на Марка. Он, кажется, с интересом наблюдает за тем, что происходит. Думаю, он тоже сейчас вспоминает про резиновый член, потому что губы его перекошены так, будто он пытается сдержать смех. Он делает затяжку и прикрывает рот рукой. Ужас. Смотрю на Ривера. Он смотрит на меня. — Мог бы позвонить для начала или написать, — произношу, глядя ему в глаза. Я не понимаю, что выражает его лицо. — Ты бы не стал говорить со мной, — отвечает он. — Поэтому я узнал твой адрес и приехал сам. Резонно. Но. Дальше что? Ладно. Марк открывает шкаф, достает чашки и ставит их на стол. — Курить будешь? — спрашиваю. — Я уже курю, — говорит Ривер, делая затяжку. — Травку курить будешь? — уточняю. Мне страшно от того, что я уже его простил. Это значит, что, если. Нет, не если — когда. Когда он поступит так со мной в следующий раз, я приму его — и снова, и снова, и снова — и так до бесконечности. Так не должно быть. Это неправильно, Сэм. Ривер засовывает руку во внутренний карман пиджака и достает оттуда прозрачный пакет, в котором лежит огромная шишка. Кладет его на стол между смазкой и пачкой презервативов. Ты с еще одним подарком пришел что ли? Ладно. Я в тебе не разочарован. Марк радостно протягивает: — Уху-у-у. Надо что-то делать. Хватаю со стола смазку и презервативы и, сказав, «я щас, Марк, сделаешь все?», залетаю в свою комнату. Застеливаю кровать, запихиваю шмотки в шкаф, расчесываю волосы, намазываю подмышки дезодорантом и, поднеся к шее туалетную воду, останавливаюсь. Нет, это уже, типа, дохуя. Будет слишком очевидно. Надеваю поверх пижамы свитер. Надеваю очки. Ладно. Кстати. Открываю сообщения от Марка: «НЕ ПРИХОДИ ДОМОЙ» «Боже, он здесь» «Чувак, тут Ривер, мне пришлось его впустить» «Прости, ну как бы я ему отказал» «Лол, он спросил, в каких мы отношениях» «СЭМ БЛЯ ОТВЕТЬ» А-а-а-а-а. Я же две недели телефон из рук не выпускал, как я мог проебаться в самый, мать его, важный и ответственный момент? Сажусь на кровать и закрываю глаза. Руки мои сложены ладонями друг к другу, зажаты между коленок, а в голове просто каша. Мне хочется выгнать Ривера из квартиры, из своей жизни, из этого города. И так хочется, чтобы он никогда не уходил. Вот, допустим, мы сейчас накуримся, сядем в комнате с членом и будем что делать? Пить чай и вести светские разговоры? О чем мне говорить с ним, да еще и при Марке. Я слышу как на кухне Марк смеется. Слушай, если тебе с ним так весело, забирай себе. Я все. Я выхожу из этой игры. С другой стороны, он пришел ко мне сам, узнал адрес, наверное, это было не так просто. Сначала достать контакты человека, который мог бы ему его дать, потом не побояться приехать вот просто так, потому что захотел меня увидеть. Да ебать. А где ты раньше был? Почему эти две недели я разбивался о невидимые стены и насиловал себя ебучими «если бы» и «а вдруг». Ты же мог просто мне написать. И я бы ответил. Или. Нет? Поправляю очки. Кто-то стучит в мою дверь. — Иду, — кричу. Хотя можно было бы и не кричать. Мои нервы — натянутая до предела струна. Нет. Я должен получить ответы на свои вопросы. А еще. Надо выпить. Сейчас, секунду. Только решусь вернуться обратно. Когда дверь открывается, в комнату заходит рубашка-часы-Ривер. Рукава закатаны, верхние пуговицы расстегнуты, но он все равно будто со страницы журнала сошел. Мы никогда не будем хотя бы сносно смотреться вместе. Он высокий, я — средний. Он популярный, я — вообще нет. Мы просто не то что не сходимся, скорее, расходимся. Ладно. Почему-то тут, в своей комнате, я чувствую себя. Спокойно. Насколько это вообще возможно в текущей ситуации. Типа, это моя территория — и все мне тут знакомо. Нет никаких угроз, кроме этого парня. Но даже он не выглядит тут лишним. По какой-то непонятной причине. — Можно? — спрашивает. — Ты же уже зашел, — отвечаю. Я сижу на кровати, а Ривер подходит к моему рабочему столу, рассматривая все, что там стоит. Он оборачивается. Говорит: — Миленько тут. Ну охуеть теперь. — Ты выглядишь по-домашнему уютно, — продолжает. Смотрю на него. Ладно. Если я не задам этот вопрос сейчас, то. — Почему ты две недели не писал и не звонил мне? — спрашиваю. Ривер будто бы и не удивлен. Он прикладывает руку ко рту, мне кажется, закрывая ухмылку. Мудила. Я так и знал. Где-то в соседней комнате кашляет Марк. За стеной начинают стонать. Это уже не Марк. Наверное, соседку кто-то ебет. Я тереблю рукав своего свитера. Мне тревожно. — Я встречал тебя несколько раз, но не подходил, — делает паузу. — Не знал, как ты отнесешься. Это ответ на тот самый вопрос, который я не задавал. Почему ты все время уходишь от прямых ответов на мои вопросы, но требуешь от меня отвечать на все свои? — Ты хочешь сказать, что ты меня сталкерил? — спрашиваю и поправляю очки. Надеюсь, я выгляжу достаточно серьезно. Пф. Да, конечно, блять, в пижаме. Прямо сейчас отправляюсь на семинар по квантовой физике. Погоди, только возьму портфель. — Нет, — Ривер прислонятеся боком к стене и кладет руку в карман. Он делает это так непринужденно. Очень красивая картинка. Я хочу его сфотографировать. Боже. Он продолжает: — Просто видел тебя время от времени в клубе. — Это дешманский клуб, в котором тебя любой мог бы узнать, — говорю. — Ты меня сталкерил, признайся. Ривер молчит. Я слежу за его глазами. Он на секунду переводит взгляд вверх, достает руку из кармана и вытирает лицо. По-мужски так. Как же мне хочется его сфотографировать. Закричать: «не двигайся, замри». Ладно. Мне кажется, он еще что-то хочет сказать, но не решается. Я тоже молчу. Ривер говорит: — Ты был, — он делает паузу, опуская руку и в очередной раз игнорируя мои слова, — каждый раз с новыми мужчинами. Ха. Вот оно как. И что же ты, думал, стоит ли связываться с этой шлюхой? Я тебя разочарую, но так будет всегда. — Да, вот так я живу, — говорю. — Противно? Мне бы было. — Да нет, — отвечает будто бы буднично. — Обычно. Но вот. Я понял, что хочу, чтобы ты виделся только со мной. Поэтому пришел. Сердце переворачивается. И почему-то тяжело вдохнуть. Все это время я смотрю на него, не отводя взгляда. Наверное, так не делают люди в подобных ситуациях. Мне представляется, что они, видя эмоции на лице другого человека в ответственные моменты, просто не могут поддерживать зрительный контакт. Это какое-то стеснение, либо проявление эмпатии. По сути, когда ты так нагло на кого-то пялишься, ты будто бы в дом к нему залазишь, не спросив разрешения, выбив окно. Сейчас я сижу на троне в гостиной у Ривера, закинув ноги на стол, пью его дорогущее вино из бара прямо из бутылки. Губы как будто чужие. Не могу говорить. А стоит ответить? Сказать, что-то вроде: «вот это ты самоуверенный», или «еще чего», или «Ривер, я так долго ждал, что ты наконец это скажешь. Да, я выйду за тебя». Боже. Ривер подходит и садится передо мной на колени. Что ты делаешь? Наверное, в моих глазах он читает ужас и страх, потому что это именно то, что я сейчас чувствую. Ривер берет мои руки в свои и заглядывает, кажется, прямо в мое покалеченное сердце. Он говорит: — Я не прошу тебя отвечать мне что-то прямо сейчас. Когда ты сказал, что я для тебя чужой и незнакомый — я только тогда осознал, как это выглядит. Я был так рад, что наконец-то тебя нашел. Его язык любви — это прикосновения. Он говорит: — Я даже не был уверен, что ты все еще где-то в этом городе. Твои слова тогда будто вернули меня в реальность, которая мне не понравилась и была чертовски непонятной. В голове не укладывалось. Я не думал о том, что можешь чувствовать ты. Но теперь я, кажется, понял. Так что, Сэм, прости меня. Мой язык любви — молчать в те моменты, когда нужно говорить. Я сейчас разрыдаюсь. Ривер, ты дурной и делаешь все неправильно. Ривер обнимает мои ноги и упирается лбом в мои коленки. Ладно, все, теперь точно. Ты прощен. Я молчу. Слушай, ты всегда вот так вот хватаешь чужих деток за ноги? Моя мамочка бы этого не одобрила. Он вздыхает. — Сэм, — начинает он, подняв голову, глядя на меня. — Я хочу познакомится с тобой, с тем, как ты сказал, которым ты сейчас являешься. Почему-то я уверен, что ты мне понравишься, и хотел бы нравиться тебе. Скажи, есть хоть маленький шанс, что ты однажды будешь только моим? За стенкой соседку очень качественно трахают. Она не стонет, она орет. Тяжело думать в такой обстановочке. Да, блять, тут и думать нечего. Ты же полмесяца только это и представлял у себя в голове, Сэм. Других картинок не возникало. Так какого хуя ты вдруг решил поломаться? Прямо сейчас я благодарен Марку за то, что в критические моменты он такой тактичный. Я знаю, что ему чертовски интересно, чем мы тут занимаемся, но он перебарывает себя и не. — Ну чего вы так долго? — говорит Марк, залетая в комнату. Он смотрит на нас у кровати. И будто бы его щеки становятся красными. Марк, ты только что разрушил единственный миф о себе. Он говорит: — Ой. Говорит: — Я уже три мокрых дал, давайте как-то шевелиться, пока я не высадился. Очень крепкая дурь. Ривер встает с пола и протягивает мне руку, типа, чтобы помочь с кровати встать. Мне кажется, этот жест для него будет символизировать мой ответ. Если я возьму его за руку, я как бы дам свое молчаливое согласие на тот вопрос, который он задал, а если нет, то. Или я только что сам себя накрутил? Может, он вообще ничего такого не думает и это — просто вежливость. Может, он вообще мне руку не протягивал — и мне это мерещится. Нет, рука точно есть, на ней часы. Надо быстрее думать, иначе. Я. Его. Проебу. Марк говорит, разворачиваясь к выходу: — Я жду вас в комнате, уже даже включил сериал. Рука Ривера все еще протянута ко мне. И я. Ее беру. Ривер смотрит на меня, не разжимая руки, когда я встаю. Он говорит: — Мне кажется, что ты, Сэм, замечательный. Боже. Перестань, иначе у меня остановится сердце. Вообще-то я молчу уже вечность. Сэм, мог бы, бля, хоть что-то сказать. Вместо этого я просто смотрю в его глаза. И абсолютно не понимаю, что за выражение у него сейчас на лице. Какой кошмар. Я так бы хотел его видеть. Хотя бы сейчас. Ривер немного ослабляет руку, только лишь для того, чтобы поменять ее положение — и наши пальцы переплетаются. Мамочки. У меня сейчас такое чувство, будто я никогда до этого момента и в отношениях не был. Будто я девственник, смущающийся каждого касания. Будто мы впервые разделись друг перед другом, мы не знаем, что делать, стесняемся, и нам страшно. Даже и сказать нечего. Что ты наделал? Ты без спросу нагло ворвался в мою жизнь в первый день нового года и просто все разрушил. Мои представления о мужчинах, мои принципы, все мои стены. Когда мы заходим в комнату. Ривер меня туда отвел. Как будто это и не моя квартира, будто он тут живет. Когда мы заходим в комнату, я вижу, что Марк лежит на диване, свернувшись калачиком, накрывшись пледом с головой. Я вижу резиновый член, торчащий из стола как жезл власти. Блять. Я про него уже и забыл. И ты, Марк, даже не потрудился его отлепить. Ладно. Похоже, тебя сильно кроет. Может, Ривер не заметит? Хах. — Ого, — говорит парень, чья рука лежит в моей. — Это же… — Марк садится на него по понедельникам и средам, а я — по четвергам и пятницам, — перебиваю, не дав ему закончить предложение. — Хочешь, забирай себе вторник и выходные. Марк ржет. Надеюсь, Ривер хотя бы улыбнулся. Я выпускаю руку Ривера и, садясь на кресло, беру бумагу для самокруток и гриндер. Дроблю половину шишки и начинаю забиваю косяк. Марк фыркает. Ривер садится на диван, положив руку на подлокотник. Кошусь на него боковым зрением. Боже, какой же он шикарный, просто пиздец. Каждое его движение, каждая поза. Да бля. Неудивительно. Он же артист, актер. Может сыграть что угодно. Я уверен, что он проводил часы перед зеркалами, проверяя, какие позы выглядят зрелищно — и теперь этим пользуется. Он знает свои выиграшные стороны, как сидеть, смотреть, себя вести — и может сыграть любую эмоцию в любой, мать его, момент. Так, может, он и сейчас играет? Качаю головой, будто хочу убрать наваждение. Нет, не думаю. Вернее, не хочу думать, что это так. Даже если я обманываюсь. Сейчас это то, что мне было нужно. Пусть он и разобьет мое сердце однажды, я не хочу думать об этом конкретно в этот момент. Я реально. Просто. Устал страдать и себя накручивать. Марк говорит, что мои джойнты — это детсткое развлечение, больше пафоса, чем профита. Да и похую. Дальше что? Типа, перевод продукта и торкает не так, как мокрый. Он говорит мне всегда, что, если я хочу накуриться хорошенько, то надо юзать только мокрый. А если я не хочу? Если моя цель не накуриваться в щи, чтобы лежать и охать? Я хочу, чтобы все выглядело красиво, кинематографично. Хотя бы в моей голове. Марк же игнорирует бонги, трубки, свернутые бутылки, жестяные банки, пипетки и косяки. А бутылка засунутая в бутылку, накрытая дырявой фольгой — это вообще другое дело. Как по мне, пиздец какой-то лютый. Марк опускает руку на пол, вырубает торшер из розетки, берет пульт и жмет на кнопку старт. В комнате темно. Когда начинается заставка, Ривер произносит: — Может, другой посмотрим? Я в нем снимался, сложно видеть себя на экране. — М-м-м, — произносит Марк. — Прости, я не… — Нет, — перебиваю, не отрываясь от своего занятия. — Давайте этот. Крутить косяки в полумраке та еще затея. Протягиваю Риверу джойнт. На лице моем ухмылка. Да, я просто дьявол. Но. Пусть тебе тоже будет тяжело — это моя месть за две недели игнора. Ривер, кажется, улыбается краем губ. На самом деле мне безумно интересно. Посмотреть на него там и тут — и сравнить. Как он работает я уже видел, но теперь я могу лицезреть конечный результат. Конечно, если Марк станет рассказывать мне, что происходит в кадре. Какой же я беспомощный. Будто бы слепой. Марк в замешательстве смотрит то на него, то на меня. Марк протягивает: — Эм-м-м… — Пусть будет этот, — говорит Ривер. — Если Сэм так хочет. Слушай, я тут подумал. Ты расхаживал по клубам, разыскивая меня. Сейчас вот завалился к нам домой на неопределенный срок. Тебе разве не надо по делам? Работа, там, машина, заботы, налоги, ипотека, жена и двое спиногрызов. Ничего нет такого? Просто, я думал, когда переносил, блять, съемки и договаривался со всеми на новые даты, матерясь и посылая во вселенную проклены, что. Ой, иди на хуй и кури свой косяк. Телефон вибрирует на столе, от чего резиновый член начинает едва заметно труситься. Боже. Я беру мобильный в руки и смотрю на экран: «Я надеюсь, ты не сильно злишься на меня» Скарлет. Если честно, я не злюсь. По правде говоря, сейчас я думаю, что это лучшее, что ты могла была бы для меня вообще сделать. Но поговорим еще раз, когда он растопчет мое сердце своим ботинком и потушит об него косяк. Я откидываюсь на спинку кресла и делаю глубокую затяжку. Кашляю так, будто сейчас умру. Бля. Резко встаю, прикрывая рот рукой, и иду за пивом. Может, и Риверу предложить? Или он будет пить виски, которое принес? Ладно. Беру две банки пива, виски и бокал дня него. Хоть бы сейчас не споткнуться. Когда я захожу в комнату, Марк говорит: — Сейчас на экране Ривер, а с ним женщина, походу, его жена. Ставлю все на стол и смотрю в телевизор. Человек на экране обнимает женщину за шею. Глаза его красные и он, кажется, плачет. Мерзко как-то. Аж передергивает. Потому что напоминает то, как мы стояли вот точно, блять, так же перед его домом. — А теперь на экране опять его жена, — говорит Марк. Протягиваю Риверу банку пива. Замечаю на его лице удивление. Типа, наверное, ему странно, зачем Марк говорит эти очевидные для него вещи. Может, ему сейчас тоже неприятно, может, он тоже вспоминает то, что вспоминаю я. — Это не жена, — говорит. — Она — любовница. Мой герой страдает от того, что любит их двоих. Прекрасно. Замечательно. Сажусь на кресло и внимательно смотрю в экран. — О, а теперь какой-то хер с горы, — говорит Марк, еле двигая губами. — Пока что я не знаю, кто это. Когда кадр меняется, он говорит: — Хер с горы опять. Неуютно. Когда мы с Марком смотрели что-то только вдвоем, мне не казалось комментирование всего таким… ущербным что ли. Теперь мне неловко перед Ривером. Чувства такие, будто мы с Марком сидим в переполненном кинотеатре на премьере захватывающего фильма, громко базарим и мешаем всем вокруг. — О, а теперь, похоже жена и дочка, — говорит Марк. — Смари, у жены светлые волосы, а у любовницы темные. — Угу, — протягиваю. Глоток. Затяжка. Кашель. Смотри, Ривер. Хочешь ли ты все еще быть со мной, ведь это — я и твоя новая реальность. Добро пожаловать! Глоток. Затяжка. Кашель. Нет, что я делаю. Эта моя особенность, она ведь не только мне портит жизнь, но и окружающим. Хочу ли я обрекать его на жизнь, ладно, промежуток жизни с. Инвалидом. Ненавижу это слово. Но оно, к сожалению, чертовски применимо ко мне. Хреновая память, частые головные боли, невозможность определить маньяк перед тобой или церковный батюшка. Мерзко как. Глоток. Затяжка. Выпускаю носом дым. Ну и атмосферка. Кадр сменяется кадром. Марк начинает сопеть. Ничего страшного, я все равно уже не смотрю давно. Голова моя повернута к экрану. Слишком глубоко ушел в свои мысли и даже чуточку начинаю себя жалеть. Одергиваю руку, когда понимаю, что уже засунул палец в рот. Еще этого не хватало. Поправляю очки. Сделай что-то, чтобы мне не было так неловко. Боковым зрением замечаю, что Ривер тоже не смотрит в экран. Он. Смотрит. На. Меня. Как долго? Как же неловко. По шкале от одного до десяти — это сорок пять. Ривер наклоняется к столу и открывает бутылку виски. Спрашивает что-то. Повторяет вопрос. Я прихожу в себя только тогда, когда он произносит мое имя. — А-а-а, — протягиваю. — Да, что? — Есть лед? — В морозилке, — отвечаю. Ой. Говорю: — Сейчас принесу. Снимаю очки и кладу на стол. Наверное, сейчас на моей переносице остался след от них. Как же плевать. В морозилке. Пиздец. Какой же ты тупой. Он, типа, твой гость. И твоя задача принести ему этот чертов лед. Мамочки. Стоя у кухонного стола с коробкой льда я думаю о том, как же закончится этот вечер. Вот, типа, еще одна серия подойдет к концу, я скажу, типа, «божечки, как же уже поздно» и картинно зевну, а в этот момент Ривер должен будет посмотреть на часы и сказать, типа, «точно, мне пора домой, вызову-ка я себе такси». И вот это вот все. Поцелует ли он меня на прощание? Или это ни к чему? В плане, мы же только познакомились. Вернее, да, мы уже переспали, разок поцеловались, развели драму у его подъезда, сто раз посрались. Но мы только познакомились как люди, которые могли бы потенциально стать парой. Или типа того. — Ты всегда такой задумчивый? — слышу голос за спиной и вздрагиваю. — О чем думаешь? Если бы я хотел поделиться, говорил бы вслух. Ставлю лед на стол и оборачиваюсь. Рубашка-закатанные-рукава-Ривер подходит ко мне и кладет свои руки мне на пояс. А ты всегда такой напористый? Мне места мало и дышать тяжело. Вторгаешься в мое личное пространство. Нет, во все вообще пространства — и заполняешь всё собой. Так нагло. Так. Круто. Закрываю глаза. Потому что больше ничего не могу. Ривер целует меня. И я отвечаю на поцелуй. Он поднимает меня и садит на кухонный стол, а я обнимаю его ногами, прижимая к себе. Сука. Как так вышло-то. Его поцелуи на вкус как дорогой виски. Какие — мои? Горькие. Соленые. Отчаянные. Запускаю руки в его волосы. Хочу, чтобы это не заканчивалось никогда. Что ты сделал со мной? Я будто бы сижу сейчас на полу, закидываюсь таблетками, а вокруг меня стоят все мои любовники, тычут пальцами, кричат, порицают. У всех у них вместо лиц пустое место. Ривер, запускает руки под мою одежду, он гладит меня по спине. Руки его теплые, а дыхание горячее. Как же я его хочу. — Ты хочешь, — говорю, когда отстраняюсь, опустив глаза вниз, — трахнуть меня? И даже не знаю, что конкретно услышу в ответ. Что бы ты не сказал, это будет неправильным. — Нет, — отвечает. Неожиданно. И вместе с тем так. Ожидаемо. Я резко поднимаю голову и смотрю ему в глаза. Хочу прочитать там то, что скрывается за этим «нет». Он говорит: — Какой же ты красивый, Сэм. Даже описа́ть не могу. Ком в горле и дух перехватывает. Что делать? Почему нет? Ривер нежно гладит меня по щеке и его губы при этом, кажется, улыбаются. — Я пришел сюда не для того, чтобы склонять тебя к сексу, — произносит самый трогательный парень в мире. — Я хотел бы для начала тебя узнать. Это нелогично. Это странно. Наверное, так начинаются отношения? Я не знаю, ты мне скажи. Он хочет, чтобы я понял, что он настроен серьезно? Ривер отходит от стола, я становлюсь на пол. Он берет в руки пиджак и показывает мне экран своего телефона. Говорит: — Такси. Говорит: — Приехало. Спрашивает: — Проведешь до двери? Наверное, у меня сейчас на лице либо смятение, либо отчаяние. — Конечно, — отвечаю. Я поправляю свитер и иду за ним к выходу из квартиры. Ривер обувается. — Слушай, — произношу, открывая дверь. — М-м-м? — протягивает Ривер, надевая пальто. — Если ты снова пропадешь на сорок пять лет, мне придется разыскать тебя и убить, — говорю, не глядя на него. Наверное у меня на лице не читается разочарование. И почему-то мне вдруг стало трудно на него смотреть. Я только надеюсь, что ты со мной честен. И не играешь моими нестабильными чувствами. Поднимаю голову. Ривер будто бы улыбается. — И еще, — говорю, опережая его ответ. — Хочу чтобы ты знал, я очень непостоянный. Так будет. Честно? — Хорошо, Сэм, — отвечает. — Я понял. Погоди, что конкретно ты понял? Это то самое понял, после которого уходят, не оборачиваясь, или другое? Мне следует знать, чтобы быть морально готовым. Ривер подходит ко мне и целует в щеку. Говорит: «Спокойной ночи» и выходит за дверь. Спокойно ночи звучит хуже, чем «до завтра» или «увидимся». Блять. Я снова оставил себя с одними лишь вопросами. Почему в ответственные моменты у менее либо рот склеивается, либо я несу какой-то бред. Как же противно. И все-таки. Похоже. Я ему не доверяю. Или не верю. Это. Разное.