Как-то так

Выходя из библиотеки, Эл испытала иррациональное чувство тревоги. Причин для тревоги было множество, но было что-то ещё, что еë беспокоило, и она не могла понять, что. Они договорились разделиться: братья ищут Уиллоби, сестра – Пенелопу. Элоиза уже минут 10 бродила по задворкам бальной залы, когда неожиданно сквозь общий гомон, топот и музыку услышала знакомый смех. Она могла бы поклясться, что он принадлежит королеве, но, обернувшись, не увидела ничего, напоминающего присутствия еë величества. Ни фрейлен, ни Брингсли, ни лепета или льстивого поклонения. Зато она увидела Пенелопу и не раздумывая направилась в еë сторону. А затем встала как вкопанная, резко осознав причину подсознательного беспокойства: Пенелопа сжимала в руке знакомую бумажку. Она с кем-то говорила. Со стороны могло показаться, что Пен наслаждается беседой, но Эл видела, как та выдавливает из себя улыбку. Она предприняла ещё одну попытку добраться до неë, но уже менее решительную, когда взгляд упал на женщину, с которой Пен говорила, и ей пришлось снова сменить маршрут. На первый взгляд, одна из сотни других леди, какие могут попасться вам на глаза на подобном вечере. Но однажды увидев королеву так близко, как ей самой того не хотелось, Эл не могла не узнать еë теперь, даже без еë высокой причëски, без гордой осанки, без пышного платья, окружающего раболепия, прищуренного взгляда... Это определённо была королева. Боже мой, она не шутила, она не врала ни Уиллоби, ни самой себе, говоря, что ей нечего терять. Если ей и есть чего терять, она намерена избавиться от этого собственной рукой, не дожидаясь, пока за неё это сделает лучшая подруга. Если Эл действительно ещё еë подруга. Пенелопа сразу вычислила королеву, недоумевая, как Леди Ричардсон, приняв еë за приезжую даму, 10 минут расписывала, какой из домов в центре Лондона можно снять подешëвке. И ещё больше недоумевая от внимательных вопросов еë величества. Теперь, когда ей удалось завладеть вниманием "приезжей" с помощью шутки, она обдумывала в голове сценарии, в которых может менее болезненно для себя дать понять королеве, что еë раскрыли, и раскрыться самой. И, когда она уже готова была начать свою исповедь, чья-то рука бесцеремонно вмешалась, схватила еë и потащила на танцпол. – Прошу простить за подобную бестактность, это было исключительно по просьбе моей сестры, а точнее по еë мольбам. – Колин? – Пен была так удивлена, что забыла рассердиться, к тому же сердиться было поздно, ведь они стояли друг напротив друга, начинался вальс. – Мистер Бриджертон. – она присела в реверансе. – Леди Уислдаун. – Поклонился он, и было трудно сказать, кто из них больше удивлëн новому обращению. Секундная заминка, Пенелопа нахмурилась, и повернулась, чтобы уйти прямо с танцпола. – Пен, прости, я пошутил. – Колин остановил еë нежно, но твëрдо, и притянул к себе. Такому Пенелопа противостоять была не в силах. – Что нужно Элоизе? – Пен явно была расстроена и даже рассержена, но старалась держать это в себе, и Колину это не нравилось. – Еë записка. Пен, не раздумывая, прямо во время танца, вынула записку из лифа платья, и принялась шарить под его рясой, в поисках внутреннего кармана. Это заняло всего пару секунд, но когда карман наконец был найден и награждëн запиской, а рука возвращена на его плечо, Колин осознал, что за две секунды покраснел до корней волос, и обрадовался, что всё его лицо изуродовано нарисованными синяками. На любом другом балу подобное действие могло привести к скандалу, но это был бал-маскарад герцогини Уиллоби. Колличество людей на квадратный метр приближалось к кабаку в праздник, и чем больше было людей, тем, будто бы, меньше становилось свечь. Ему не было стыдно, он был смущëн и возбуждëн, и теперь желал лишь, чтобы это оказалась какая-то другая записка, чтобы ей пришлось повторить сей ритуал. Он попробовал замедлить сердцебиение, но ничего не вышло. – Пен, Элоза она... – Пен смотрела на него с надеждой. – Она написала это в приступе ярости, и осознала свою глупость только здесь. Она не собиралась отдавать еë. – Она рассказала тебе? – В еë глазах было волнение. Колин кивнул. – Всë? – он медлил. – Это вышло случайно. Я случайно прочёл записку, и она мне рассказала. Боже, они были так близко. Они так много раз танцевали, но только сейчас Колин понял, насколько близко к ней он был каждый раз. И почему-то этого не видел. Она волновалась, ей было важно знать его мнение. Вальс закончился. Пенелопа быстро присела и пошла прочь. Колин пошëл за ней. Где-то, в каком-то ещё более тëмном углу, он развернул еë и привлëк к себе. Она удивилась, похоже она не поняла, что он шëл за ней, и хотела побыть одна – он отстранился. – Пен, я просто хотел сказать, – по какой-то причине Колин волновался будто бы даже больше неë самой. Еë грудь поднималась и опускалась, и ему стоило огромных усилий не смотреть туда неотрывно. – Моë мнение о тебе не поменялось. Ни на секунду. Ты была, есть и останешься мне другом. То, что ты делаешь, скорее восхищает, чем вызывает осуждение. Еë рот приоткрылся, пухлые губы как будто перекатывали на языке обрывки его фраз. Ещё немного, и он еë поцелует. Ему нужно протрезветь, когда он успел так надраться? – Спасибо, Колин. Это действительно важно для меня. – Она улыбнулась, но ему показалось, что на глаза сейчас выступят слëзы. – Пожалуйста, передай Элоизе, что мне жаль, за мои слова, и что я хочу поговорить с ней, как только она сама этого захочет. Она начала поглядывать за его плечо, явно в поисках путей отступления, но Колин ничего не мог с собой поделать. Ему нужно было задержать еë хотя бы на минуту. – Я думал, у меня есть около пяти минут, прежде чем ты меня узнаешь. – Он перевëл тему так быстро, что Пен его не поняла. Она смотрела на него снизу вверх с таким вниманием, что он смутился. Ни одно его слово никогда не заслуживало такого внимания. – Я про костюм. Пенелопа окинула его взглядом, кивнула и с улыбкой потрогала край рясы. – Довольно предсказуемо. Колин поднял брови. – Вот как? – он инстинктивно положил руку на еë маленькую ручку, всë ещë пробующую на ощупь материю. – Вы уже нашли свою Джульетту в попытках забыть Розалину? – Розалину? – Колин нахмурился. Джульетту? Она говорит о Шекспире. Хоть убей, он не помнил никакой Розалины. – Марину, – она улыбнулась его замешательству. Он как будто волновался, и это еë заинтересовало. – Аах, Розалину. – Колин рассмеялся. Это было в самом начале пьесы. Ромео явился без приглашения на бал-маскарад, устроенный враждующей семьëй, чтобы отвлечься от невзаимной любви к Розалине, и нашëл там Джульетту. Ромео был в костюме священника. – Так вы нашли еë? – Пенелопа старалась перевести разговор в шутливое русло, чтобы хоть как-то отвлечься от всего, что происходило вокруг и в душе. – Конечно нашëл. – Он взял еë вторую руку в свою. «...Я ваших рук рукой коснулся грубой... » Начал он. Пен фыркнула. «...Чтоб смыть кощунство, я даю обет: К угоднице споломничают губы И зацелуют святотатства след...» Колин поднял еë руку и театрально поднëс еë к губам. «...Святой отец, пожатье рук законно...» Продолжила Пенелопа. Она сделала это рефлекторно, забыв смысл и содержание строфы. Ей хотелось одновременно сбежать и продлить момент их близости. «...Пожатье рук – естественный привет. Паломники святыням бьют поклоны, Прикладываться надобности нет... » Колин смотрел на неë, и улыбка медленно сползала с его губ. Эта девушка – само совершенство. «...Однако губы нам даны на что-то?... » Спросил он довольно серьëзно. «...Святой отец, молитвы воссылать... » «...Так вот молитва: дайте им работу. Склоните слух ко мне, святая мать... » Пен на секунду замешкалась. Он смотрел на неë так серьëзно. Если бы она не слышала только что, как он назвал еë другом, то решила бы, что он с ней флиртует. Она не понимала, было ли это игрой, но ей уже всë равно. Сейчас или никогда. Здесь, в этом углу за полумраком шумной комнаты. Ей всё равно, увидят ли их, узнают ли. Она отдалась чувству, плавясь под его взглядом. «...Я слух склоню, но двигаться не стану...» Голос сам собой перешëл на шопот. Еë глаза в его глазах. Еë ладони в его ладонях. Сердце Колина одновременно остановилось и колотилось, как бешеное. Время будто замедлилось и шло, преодолевая часы за секунды. Он прочитал это в еë взгляде, то же, что чувствовал сам. Он не пил шампанского, но в ушах звенело, каждый вздох наполнял кислородом лëгкие и заливал в грудь необъяснимое спокойствие и беспредельное счастье. «...Не надо наклоняться, сам достану...» Планета остановилась и медленно начала вращаться в другую сторону. И не было ничего естественнее. Колин мог простоять так целую вечность. Его губы на еë губах. Мягких. Еë дыхание – его дыхание. Горячее. Вот с губ моих весь грех теперь и снят. Зато мои впервые им покрылись. Тогда отдайте мне его назад. Мой друг, где целоваться вы учились?