Как-то так

– Что, ради всего святого, здесь происходит? Пенелопа и Колин отпрыгнули друг от друга, будто обожглись. Пен потеряла равновесие, но Колин быстро поймал еë за талию сзади и осторожно поставил перед собой, как хрупкую фарфоровую куклу. – Эл... Я... Мы... – Пенелопа заикаясь бормотала что-то себе под нос, нервно поправляя своë платье. Она не знала куда смотреть, не в силах взглянуть ей в глаза и начала оглядывать окружение, в ужасе понимая, что кругом люди. К счастью их будто бы никто не замечал, все были заняты своими разговорами, нарядами и танцами, никто не смотрел в их тëмный угол. На лице Элоизы начал появляться след сумасшедшей улыбки. – Это уже слишком. – Прошептала она скорее самой себе, чем кому-то из них. – Слишком много информации для одного вечера, сейчас... – Она чуть наклонилась вперëд, положив одну руку на живот и вытянув указательный палец другой руки, будто пыталась остановить их ещё не начавшиеся оправдания. – Сейчас... Дайте мне минутку... – Она делала частые вздохи в попытке успокоиться. Пенелопа немного пришла в себя, выбрав эмоцию, на которой можно сосредоточиться в данный момент – беспокойство за подругу. Колин стоял, не смея пошевелиться, чувствуя, как внутри начинает разыгрываться буря. – Цветочек, всë в порядке, просто дыши. – Начала Пенелопа, немного наклонившись в еë сторону, когда вдруг осознала, что руки Колина всë ещё удерживают еë на месте. Колин, не в силах оторвать ладони от еë талии, почему-то решил, что данное обращение было нацелено на него, и действительно начал дышать, осознав, что всё это время задерживал дыхание. Он почувствовал, как тепло разливается по его телу от слова «цветочек», прежде чем уступить место невольному холоду зависти, когда краска залила его лицо от понимания, что она, конечно, обращалась не к нему. Он снова поблагодарил небеса за разукрашенное синяками лицо. Руки Колина. На еë талии. Он прижимает еë к себе. Крепко. Всем телом. Руки Колина на еë талии. Так, спокойной, Элоиза, сейчас главное – Элоиза. Она собрала всю свою волю, чтобы заставить себя положить свои руки на его, и тихо высвободиться. Шагнув вперëд, она взяла подругу за руку, заглядывая ей в глаза. – Эл, всë в порядке, всë нормально, давай присядем, да? Давай выйдем в сад, хорошо, милая? Просто подышим воздухом. Элоиза, всë ещë не в силах вымолвить хоть слово, чуть успокоив дыхание, позволила Пенелопе увести еë к боковой двери, бросив предостерегающий, грозный взгляд на брата, говоривший: «Только попробуй присоединиться, и я превращу твою жизнь в ад». Колин стоял, как вкопанный, лишившись всякой возможности мыслить здраво. Он был уверен, что повредился рассудком, потому что во всëм этом переполохе всë, что он был способен испытывать – это острое чувство потери: еë взгляда, еë прикосновения, еë губ, еë талии под его руками. Этот маленький, нежный жест, когда она положила обе руки на его... На долю секунды он был уверен, что она собирается провести его руками по еë телу. Единственная причина, по которой он обрадовался, когда она отстранилась, заключалась в том, что ещё секунда, и его член упëрся бы прямо ей в зад. Наконец-то снова обретя способность двигаться, колин быстро поправил брюки под рясой, провëл рукой по волосам, а затем обняв себя одной рукой, немного сгорбившись, второй зажал рот и стоял так в течение неопределённого отрезка времени, вдыхая и выдыхая, отчаянно пытаясь прийти в себя и понять, что только что произошло. Что она, чëрт возьми, только что сделала с ним. И твою мать. Даже в такой момент эта девушка в первую очередь думает не о себе, а о ком-то другом. Она увела его сестру в сад, чтобы успокоить. Ничего в жизни Колин ещё не желал так сильно, как чтобы она вернулась и успокоила его. В таком виде и нашëл его Бенедикт. Сославшись на потрясение от произошедшего за весь вечер, включая драку с Уиллоби, Колин натянул на лицо самую широкую улыбку, чтобы дать брату понять, что с ним всё в порядке. – А где Пенелопа? – Вдруг спросил Бенедикт, внезапно выбив весь воздух из его лëгких. – Пенелопа? – Повторил Колин чуть выше, чем следовало бы. – Пенелопа, – Медленно повторил Бенедикт, с подозрением глядя на брата из под бровей, едва скрывая удивлëнную улыбку. – Пенелопа, – снова эхом отозвался Колин так же медленно, не понимая, почему он не может произнести ничего, кроме еë имени. – И Элоиза, – ещë медленнее продолжил Бенедикт, глядя на него в упор. Его веселье, казалось, росло с каждой секундой. – И Элоиза... – Колин не понимал, куда делись все слова, почему-то отвечая брату, отражая его улыбку собственной. – Пенелопа и Элоиза вышли в сад, чтобы поговорить. – Наконец очень медленно произнëс он, приходя в себя, не в силах сдержать вырывающийся смех от собственного замешательства, когда Бенедикта уже сложило пополам от хохота. – Клянусь Богом, брат, – выдавливал он из себя, задыхаясь от смеха, – имея все таланты мира, я не смог бы изобразить на холсте все эмоции, что написаны на твоëм лице. После сцены в тëмном углу, Пенелопа увела Элоизу в сад, привела еë в чувства, сказала, что отдала записку Колину, убедила, что она нисколько на неë не сердится, и что поцелуй с Колином был ни чем иным, как минутным помутнением рассудка, приведя довольно веский аргумент, почему еë брат не может испытывать к ней никаких чувств. Она говорила довольно быстро, не давая вставить подруге и слова, чего, в общем-то и не требовалось. Пенелопа будто читала еë мысли, отвечая на вопросы, которые Элоиза ещё не успела задать. Как только Пен заметила, что Элоиза полностью пришла в себя, она извинилась. Она не сказала, за что, она просто сказала: «Пожалуйста, прости меня» ни за что конкретно, и за всë сразу, и исчезла так быстро, что Эл даже не успела возразить. Но как только она ушла, Элоиза поняла, что у неë в голове завертелся как минимум миллион вопросов; что не смотря на упоминание о записке, они и словом не обмолвились о леди Уислдаун; что сама она, Элоиза, не предприняла никаких попыток извиниться или хотя бы дать понять, что она не держит зла на подругу и простила еë. Вернувшись в бальный зал, она с сожалением обнаружила, что семейство Фезерингтон уже покинуло Уиллоби-Хаус. Обнаружив своих братьев, сгибающимися от смеха она пришла в ярость. Колин. Этот идиот. Да он просто издевался над Пен, которая явно испытывала к нему какие-то чувства. Не зная, что ею движет, она подскочила к нему с милой улыбкой, раскрывая объятья, и когда Колин, с той же улыбкой раскрыл ей свои, сделав вид, что собирается обнять его, Элоиза положила руки ему на плечи и с силой ударила его Коленом в пах. Бенедикт резко втянул в себя воздух с протяжным «уууух», приложив кулак ко рту, будто почувствовал боль брата. «Какого...», – только и смог выдохнуть Колин, сгибаясь пополам, но уже не от смеха. – Тыы... – Элоиза указала на него пальцем в праведном гневе и зашипела, – ты такооой ублюдок, мать твою. Оба брата уставились на сестру в шоке от еë сквернословия, но еë это ни капли не смутило. – Ты ведëшь с ней переписку, не будучи помолвленным, распространяясь о ней направо и налево. Ты танцуешь с ней на каждом чëртовом Балу. Ты берёшь еë за руку и ведëшь в пустую комнату на глазах у всего света, затем возвращаешься и как ни в чëм не бывало выводишь на танцпол. А когда тебе задают очевидный в данном случае вопрос! – Оба брата были в шоке. Никто из них до этого не подозревал, что возможно кричать шопотом. – Ты смеëшься над самой мыслью о том, что она может быть желанна. Неожиданно Колин обнаружил, что стоит на коленях, когда его ноги отказались держать его от боли, куда более сильной, чем та, что заставила его согнуться пополам. В ушах у него звенело. Он смотрел на Элоизу с мольбой, будто всë ещё надеялся, что ему могло это присниться или послышаться. – И мало того, что ты оскорбил еë в компании большенства джентельменов, – произнося это слово, Элоиза согнула пальцы обеих рук, изображая кавычки, – на Балу в еë собственном доме, буквально через 20 минут после того, как глядя ей в глаза говорил, что собираешься защищать еë. Мало того, что ты причинил ей боль, показывая, что ни еë чувства, ни еë репутация для тебя ничего не значат. Так теперь ты ещё и издеваешься над еë чувствами к тебе, прижимая еë к себе в поцелуе буквально у всех на виду. Бенедикту стало плохо. Он не мог поверить в то, что слышит, но когда он взглянул на брата в надежде найти опровержение еë слов, ему стало ещë хуже. Колин стоял на коленях в оцепенении. Даже сквозь грим было видно, как сильно он побледнел. Его трясло. Элоиза сама немного испугалась, обнаружив, какое действие произвели еë слова. Колин был напряжëн до предела и дрожал всем телом. Он медленно наклонился вперëд, упирая ладони в пол и вставая на четвереньки, даже не пытаясь прийти в себя. После безуспешной попытки поднять его на ноги Бенедикт просто перекинул его через плечо и вынес на улицу, попутно виновато или преувеличенно весело улыбаясь провожавшим их взглядам, намекая на то, что его товарищ немного перебрал. Оказавшись в карете, Колин немедленно вывалился наружу, чтобы вывернуть желудок наизнанку и забраться обратно, хотя бы немного порозовев. Элоизе понадобилась вся сила еë красноречия, чтобы нежными и тихими уговорами убедить брата, что Пенелопа не так уж сильно страдает, и что она, конечно, сможет простить его.