Тайны убежища лжецов

      — Где твоё приличие, Грейнджер?       Наверное, это и впрямь неприлично — рассматривать Малфоя так открыто. Ведь не заметить свежий синяк, украшающий скулу и ссадину на переносице, казалось просто невозможным.       Гермиона подалась вперёд, рёбра встретились с грубым деревом.       — Что произошло? И сядь, пожалуйста. — Она подбородком указала на стул за его спиной. Неприятная дрожь проскочила по пояснице, когда Драко остался стоять на месте. Гермиона подумала, что, если бы руки Малфоя не упирались в стол, разделяющий их, он бы непременно сжал ладони в кулаки.       — Тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело, кудряшка?       Гермиона оттолкнула руку парня, когда он потянулся к её волосам.       — Не трогай меня.       — Как скажешь. — Приглушённо, без напыщенной игривости. Драко впился взглядом в книгу, поверх которой лежал блокнот.       Подарки Джинни уникальны. Наверное, она даже не догадывалась о том, какую книгу выбрала в качестве презента на день рождения Гермионы. Именно эта книга была второй по значимости в её сумке, когда они с друзьями отправились на поиски крестражей.       — «Развитие и упадок Тёмных искусств», Грейнджер? Даже боюсь предположить, откуда в твоих руках, — он небрежно отбросил небольшой, размером с ладонь блокнот, который, как Гермиона думала, был сделан на заказ, и взял книгу в мягком переплёте, — это сокровище первого издания.       Гермиона и правда проводила здесь довольно много времени. От того, как Малфой стал осматривать её стол, заваленный документами, отчётами и записями, по шее поползла краснота. Она быстро сорвала с подставки для карандашей записку со списком продуктов и напоминанием о покупке специальной еды для нормализации пищеварения Живоглота.       — Верни на место, Малфой. — Тряхнув головой, она почувствовала, как распадается причёска. Подняв руки, девушка собрала высокий пучок и проткнула его карандашом, для более надёжной сцепки, не желая использовать магию при Драко.       — Итак, я здесь. — Он посмотрел на Гермиону, всё ещё держа книгу в руке и медленно, скользяще поглаживая корешок двумя пальцами другой, — Зачем звала?       Порыскав по «невероятному бардаку», как со смешком подметил Малфой, Гермиона достала нужный пергамент.       — Вилмар предоставил мне карту поместья, составленную чёртёжником министерства после твоего возвращения, как ты уже знаешь. Я исследовала все места в крыле, кроме этого. — Гермиона ткнула ногтем в обведённую красным цветом точку. — Уже четырежды мы были там, и каждый раз, — она указала на разветвления коридоров, намекая, что они никогда не шли прямо — к самому большому помещению, — ты ведёшь меня в другие комнаты, будто обходишь стороной это место.       Малфой не заставил долго ждать с ответом, он бросил книгу на стол и, сев на стул, перекинул ногу на ногу, положив щиколотку на колено.       — Тебе бы определиться, Грейнджер. — фыркнув бросил он.       Гермиона испытала удовольствие от того, как он наклонил голову к плечу и зашипел от боли. Пусть и слабой. Драко смочил слюной рассечение на нижней губе, глаза буквально засветились, насмехаясь над ней. Она услышала тихое «садистка», перед тем как он продолжил:       — Сначала ты сказала, что тебе нужно, как крысёнышу, обшарить там каждый уголок. Сейчас же ты обвиняешь меня в том, что мы никак не дойдём до конкретного, по-твоему, места. Посмотри в карту ещё раз, — Драко подтолкнул к ней пергамент, — сама поймёшь, сколько тебе ещё нужно обойти.       Гермиона покачала головой. Это всё равно нелогично. Что-то было не так. Идти прямо — самый простой и рациональный вариант, прежде чем приступать осматривать другие помещения.       — Что там находится?       — Западная гостиная. — Драко не отводил взгляд, смотрел, смотрел, смотрел, обливал её холодом расплавленной стали.— Вход в подземелья. Помнишь о таком?       Мышцы на лице Гермионы дёрнулись, словно под кожей пронёсся разряд электричества. От Драко не укрылось, насколько прерывисто она стала дышать.       В том месте он впервые увидел её униженной, кричащей от ужаса. Почти мёртвой. Он видел её кровь и слёзы, приправленные страхом и болью. Насколько же иронично то, что дважды за все шесть лет, что они знали друг друга, она плакала в его присутствии из-за одного и того же слова. Из-за оскорбления, сорвавшегося ядовитыми осколками с его языка на втором курсе.       Ему понадобилось пол года в Хогвартсе, чтобы понять — он ненавидит Грейнджер.       И это было так странно. Странно и ново для него. Эта самая Грейнджер стала той, кто пробудил в нём детскую, неприкрытую, острую злость и зависть.       Невозможно было быть такой выскочкой, сукой и любимицей в одном лице. А когда он узнал, кто Грейнджер такая, его озлобленность разжирела под давлением самого мощного из доводов — грязнокровка.       Он помнил, как желал ей смерти; когда не понимал значения самой смерти; когда не осознавал, что такое — смерть в своём первозданном виде.       Ведь, когда не понимаешь, проще дать оправдание своим словам и чувствам.       Когда не понимаешь, проще сбросить вину на другого. Мысли того, маленького, трусливого ребёнка были страшны, если бы были понятны для него. Если бы он отдавал отчет этим словам, и понимал, то ужаснулся бы.       Но Драко никогда не хотел для Грейнджер такой смерти, какой Тёмный Лорд желал Поттеру. Не такой, как убивала Белла — медленно, забавляясь, играя на последних струнах утекающей жизни, с садистским наслаждением дёргая за невидимые ниточки нервных окончаний до самого конца, до последнего хрипа и хруста костей. Совершенно не такой смерти, которую преподносил Сивый тем, кого ему бросали в качестве ужина. Он был хуже Нагайны.       Драко тошнило от представления картин смерти Грейнджер от рук оборотня: её внутренности на ворсовом ковре гостинной мэнора, разной толщины кишки на руках и пальцах убийцы, её кровь на изуродованных полугнилых зубах и подбородке Сивого. Вместо глаз — пустые глазницы, ведь страстью оборотня были глазные яблоки.       Тогда Драко впервые пожалел, что сказанные им слова могут обернуться ему боком. Ведь его заставили бы смотреть.       В том месте он принял свой первый Круциатус и поклонился в ноги ублюдку-социопату под гнётом голубых глаз сошедшего с ума отца. Там его мама получила проклятие, втиснувшись между Драко и Беллой после его прокола с опознанием Поттера.       То место пропитано мерзостью и болью. Трусостью и потерей.       — Почему ты оттягиваешь неизбежный момент? Это из-за того, что я…       — Снова берёшь на себя слишком много, Грейнджер! — Драко переплёл пальцы рук, сдерживая внезапно вспыхнувший гнев. Он хотел избавиться от мыслей о Нарциссе как можно быстрее.       Гермиона видела, как набухали вены на его предплечьях, оттого как сильно Малфой стискивал пальцы между собой.       — Плевать. Если ты хочешь отправиться туда, я пойду с тобой, потому что выбора, как выяснилось, у меня нет. Но будь уверена, кудряшка, я не собираюсь приводить тебя в чувство, если ты…       — Малфой! — У Гермионы распахнулись глаза; она резко встала со своего места. Спинка стула ударилась о стену, но она даже не отвлеклась на этот звук. — Мерлин, как я сразу не подумала об этом...       Её уши заложило от собственного крика. Беллатриса вонзила кончик кинжала в её кожу и оскалилась, упиваясь агонией пленницы. Лезвие, словно раскалённое в адском пламени, разрывало покров эпидермиса, пронзая до костей разрядами тёмной магии. На лицо Гермионы падали слюни, зловонный смрад дыхания исходил от ведьмы, когда она кричала и спрашивала о чём-то, что Гермиона была не в силах разобрать. Лестрейндж повернула её голову, прижав предплечье к шее, чтобы она увидела… Чтобы не смогла отвернуться от своего уродства.       Разрывы слишком глубокие; она истекала кровью — тёмно-красной, почти чёрной. Когда Беллатриса вонзила гнилые зубы в вырезанные буквы, Гермиона забилась в конвульсиях и бесконтрольной истерике.       Её голос сорвался, охрип, словно глотку ошпарили льдом. Они не позаботились о Силенцио. Пожиратели, как стервятники, наслаждались её страданиями.       «Грязнокровая сука сдохнет! Воровать у Беллатрисы Лестрейндж всё равно, что обокрасть могущественного Тёмного Лорда!» — слышала Гермиона. У неё не осталось сил пошевелиться, сделать хоть что-то.       В момент, когда она подумала о смерти, стала молить о ней, просить, чтобы всё наконец закончилось, посторонний голос рассёк её собственную тишину. Смех. Кто-то смеялся над ней, стоя с боку. Ощущая боль в веках, Гермиона подняла взгляд на стену. Она видела облачённую в чёрное женщину на портрете, кивающую в такт словам Беллатрисы.       — О чём ты?       — Портреты. — Гермиона вышла в холл и огляделась по сторонам.       — «Портреты» что? — Раздался рядом голос Малфоя.       Драко стоял за её спиной, глаза сверкали заинтересованностью и злостью. Не одну её настигли воспоминания о том дне.       Гермиона махнула рукой, намекая, чтобы он уступил ей место зайти обратно.       — В поместье нет портретов.       — Их сняли. — Подтвердил Драко. — Некоторые обитатели просто ушли с полотен, покинули картины, остальные… — он усмехнулся, словно на него только что снизошло озарение. — Остальные портреты эльфы перенесли в подземелье.       Гермиона почесала предплечье, всё ещё пытаясь прогнать ужасные картины прошлого, оковами охватившие разум.       — Твои предки, они есть на изображениях? — Драко кивнул, и зубы его заскрипели. — Они основатели этого места, те кто поддерживал магию поместья, так?       — Если ты решила, что Абраксас или, прости Салазар, сам Николас Малфой помогут тебе разобраться с проклятием, то ты ещё большая идиотка, чем я предполагал.       Гермиона пропустила мимо ушей его оскорбление. Но что-то подсказывало ей, что к вспыхнувшему яростью взгляду и искривлённому в отвращении лицу сейчас она не имела никакого отношения.       — Как хорошо, что здесь есть ты, правда? — Гермиона не улыбалась, голос сквозил язвительностью. — Ведь ты являешься — пока — единственным наследником и последним потомком Великого Рода Чистокровных Волшебников, который пойдёт на всё, чтобы восстановить свою значимость, прежнее величие в обществе и спасти родовое гнездо.       — Я бы предпочёл спалить это место до основания, Грейнджер.       Абсолютная серьёзность и острая откровенность в голосе, словно клинок из гоблинской стали, разрезала ухмылку Гермионы.       На секунду. Всего лишь на секунду, она почувствовала себя глупо из-за сказанных слов. Гермиона решила сменить тему, возвращаясь к главному вопросу, чтобы, не дай Годрик, у неё не разрослось чувство сожаления ещё и из-за Малфоя.       — Мы можем и дальше обмениваться бессмысленными оскорблениями или, — она указала на карту, — вместе составить план и спасти — пока ещё — целое поместье, населённое людьми, среди которых есть твои и мои друзья. К слову, про́клятые лапы этой гадости разрастаются, Малфой. Тёмная магия прогрессирует даже сейчас, в эту самую минуту.       — Вместе? — Протянул он и Гермиона облокотилась о стол перед ним, широко раскрыв глаза. Малфой и правда услышал только это слово? Улыбка Драко стала широкой, завораживающей. И жестокой. Как у серийного убийцы на допросе, который великолепно владел способностью извращать смысл сказанного и придавать словам двойственный подтекст. — Непрошибаемый альтруизм убьёт тебя, Грейнджер. Первое: у нас нет времени.       — В каком…       Драко раздражённо поднял руку, сжал пальцы в кулак, призывая Гермиону замолчать, и отодвинул стул подальше от её скрещенных ног. Она снова потянулась к шраму и почесала его ногтями, пытаясь избавиться от зуда. Манжет блузки пополз вверх, складываясь гармошкой, и Драко, сам от себя не ожидая, потупил взгляд, увидев белый рубец в форме буквы «А».       — У нас есть один час, плюс-минус десять минут. — он полез в карман и достал пачку волшебных сигарет. Поддавшись любопытству, Гермиона немного приподнялась с пяток на носки, чтобы увидеть, с каким те были вкусом. Малфой, не посмотрев на девушку, протянул ей, думая, что Гермиона хотела присоединиться. Она отрицательно качнула головой. — В общей сложности у нас всего лишь около сорока пяти минут, чтобы пробраться сквозь заросли проклятия, спуститься в подземелья и откопать в куче хлама портреты моих предков. Блять! — Драко встряхнул зажигалкой, когда та не сработала с первого раза. С третьего раза уголёк на конце сигареты вспыхнул. — Второе: эту заразу, как ты знаешь, я переношу. Ко мне она не липнет. А вот ты не знаешь, как поведут себя защитные чары в том месте, ведь именно оттуда началось распространение.       Облако прозрачно-голубого дыма окутало Гермиону. Ежевика. Она подняла руку вверх и стала барабанить по подбородку пальцем, размышляя.       Гермиона сделала шаг вперёд, обошла стол и встала сбоку.       Ей нужно подумать.       Взгляд зацепился за небольшую вазу, наполненную свежими фруктами.       — Твой эльф.       — Мой эльф?       — Да. — Гермиона взяла в руку красное яблоко и перекинула с одной ладони на другую. — Гиби. Кстати. — Она затихла, гадая, стоит ли спрашивать о вещах, которые, по её мнению, могли являться личными. Поддавшись распирающему любопытству, она заглушила голос совести. — Гиби? Ни разу не слышала, чтобы так называли эльфов.       У Гермионы глаз дёрнулся, когда она заметила едва появившуюся ямочку на щеке Драко. Скорее она назвала бы это лишь тенью настоящей улыбки. Это движение сделало Малфоя похожим на человека, который мог чувствовать больше, чем олицетворять один холодный пессимизм.       — Его полное имя Гибидрион.       Она открыла рот, попробовала повторить. Имя, или чтобы это ни было, зависло на языке, пока она прикидывала в уме, что оно вообще значит.       — Пока я не оскорбила Гиби, коверкая его полное имя, может, объяснишь?       Робость в своём голосе она списала на усталость. Драко, видимо, обдумывал, стоит ли продолжать.       — Отец подарил мне Гиби на пятилетие. — Он прервался, делая затяжку. Пепел от сигареты он стряхивал на пол, что Гермиону возмутило. Она оглянулась в поисках того, что могло заменить пепельницу и, взяв со стола старую подставку под скрепки, протянула Малфою с явным раздражением. — На тот момент, если не ошибаюсь, я изучал три языка, включая английский, и, когда передо мной предстал он — в лохмотьях, совсем ещё кроха, в два раза меньше других эльфов, которые служили нашему дому, кланяющийся в слезах под тростью отца мне в ноги, — на ум пришло лишь одно слово: périt, что значит погибать. Когда отец сказал выбрать ему имя, я понял, что он ждёт, пока я его озвучу. Естественно, ответить так я не мог, поэтому сказал первое, что пришло в голову, собрав сумбурный набор букв английского и французского алфавита воедино.       Гермиона не была готова к этому. Она ожидала насмешки или истории о мальчике, чувство юмора которого можно сравнить с плоскостью столешницы. Имя, что Драко дал домовику, которого ему вручили как вещь, не могло иметь такой печальный подтекст и грустную предысторию.       — Ага. — Он словно подтвердил мысли Гермионы. — Мне стало его жаль. Он был моим единственным другом, пока в семь или восемь меня не стали одевать в костюмы, сшитые в домах моды Парижа, и брать с собой на мероприятия. Там я познакомился с Тео, немного позже с Пэнс, Грегом, Винсом. Блейз был последним. Только тогда мой круг приятелей немного расширился.       Гермиона смотрела на человека, о которым, как поняла, не знала ничего, кроме очевидных вещей. Малфой никогда не считал себя ровней кому-то и прямо показывал это в школе. Она просто не могла его представить рядом с эльфом, разделяющим секреты или трапезу в тихом, укромном уголке.       — Просто не могу этого вообразить. В голове не укладывается, что ты мог делиться шоколадками с домовиком и получать от этого удовольствие.       — Шоколад я не ем. Мне запрещали есть сладкое, потому что я не знал меры и не мог остановиться. — Драко затушил сигарету о металлический бортик. Голос его звучал ниже, когда он продолжил: — В последний раз я ел сладкое, когда Гиби принёс мне целую вазу, наполненную конфетами. Отец застукал нас именно в тот вечер и велел Гиби наказать себя. А я должен был наблюдать. Должен был учиться.       Молчание затянулось. Драко странно, выжидающе смотрел на Гермиону, и ей стало интересно: он ждал от неё какой-то реакции или, наоборот, не желал, чтобы она что-либо говорила.       — Определённо, начало этой недели самое странное за последние годы в моей жизни. — Драко поднялся и поставил на стол импровизированную пепельницу. — Делюсь с Зубрилкой откровенностями, а она ещё ни разу меня не прокляла.       — Я считала, что это ты пустил по школе тот слух о Г.А.В.Н.Э. Сказал, что я сближаюсь с себе подобными убожествами. — Гермиона пожала плечами, как бы говоря: всё в прошлом.       Маленькая толика обиды царапнула висок, когда Гермиона осознала степень его двуличия. Стало не по себе. Она никогда не принимала слова Драко Малфоя близко к сердцу. Не после того, как несколько ночей проплакала из-за первой «грязнокровки». Теперь же ей почему-то стало неприятно, горечь поползла по горлу.       — А, оказывается, дома ты дружил с эльфом, который таскал тебе конфеты, во вред себе.       Драко задержался возле двери и, обернувшись, ухмыльнулся.       — Возможно, я был подстрекателем, Грейнджер, но не распространителем.       — Отрадно слышать, Малфой. — Она посмотрела на настенные часы. — Я думаю, что должна оповестить Вилмара. А ты, пожалуйста, выясни какое влияние имеет крыло на Гиби, и если дом его принимает, тогда он перенесёт меня к подземельям, а ты будешь ждать там. Так мы сэкономим минимум двадцать минут отведённого времени.       — Конечно, Грейнджер, — серьёзно сказал он и сделал насмешливый поклон, — конечно, я сразу же займусь тем, что ты мне приказала. Ведь я так люблю, когда женщина берёт власть в свои руки.

***

      Гермионе не нравилось, когда кто-то пытался поселить в ней сомнения.              Для этого у неё была она сама и никто больше. Мнительность и чрезмерное любопытство — вечные спутники, шедшие с ней рука об руку долгие годы, иногда слишком сильно влияли на последствия принятых решений.       Иногда это оборачивалось против неё самой.       — Вы уверены?       Некоторое время Вилмар молчал, после того как Гермиона рассказала о своём плане. Он поддержал саму суть идеи, но нескрываемое беспокойство за безопасность своего пациента отразилось на лице мужчины, когда девушка показала ему карту с расположением подземелий и объяснила, какой путь они должны пройти.       — Уверена. Так мы быстрее поймём, что происходит с поместьем. Малфой, единственный, кто может поговорить со своими предками, но, как вы сами понимаете, я не могу поверить ему на слово и отпустить одного в подземелья выполнять мою работу.       — Вы и не должны. — Вставил Мур. — Драко, — мужчина покрутил белоснежную чашку, уже пустую, по блюдцу, создав неприятный скрежет, — он не простой человек, а пациент — тем более. Могу я вас спросить? — Вилмар дождался, пока Гермиона кивнёт, поднялся с кресла, обошёл стол и встал перед ней, буквально как она стояла перед Малфоем часом ранее. — Каким Драко был в прежние времена?       — Вы имеете в виду, каким он был до войны или во время?       Мур прищурился, раздумывая.       — Переформулирую вопрос. — Кожаная перчатка заскрипела, когда Вилмар сложил руки на груди, обхватив левой рукой бицепс. — Как вы считаете, мисс Грейнджер, Драко Малфой изменился?       — Я не знаю. — незамедлительно ответила она.       Гермиона и правда не знала.       Познаний о Малфое как о личности у неё было мало. Только общеизвестные факты, которые остались где-то на подкорке. Она никогда не интересовалась им как отдельным индивидуумом, без своего значка старосты, без зелёных галстуков и разделения на статусы. Поэтому не могла объективно оценить насколько он изменился или же остался прежним.       — Он стал более сдержанным. Даже если на его языке крутится что-то отвратительное, Драко... сдерживается? — Гермиона пожала плечами. — Это не то чтобы перемены, но теперь он хотя бы задумывается о последствиях.       Вилмар хмыкнул, не сводя взгляда с Гермионы. Она одёрнула рукава блузки, заметив, что он смотрит на предплечье.       — Как вы думаете, мисс Грейнджер, заслуживает ли Драко прощения?       Гермиона оторопела от этого вопроса.       Имело ли её мнение какое-то значение? И чьего прощения? Волшебной Британии или Хогвартса, на восстановление которого Леди Малфой лично выделила тысячи галеонов перед кончиной? Гермиона помнила рассказ Минервы о баснословной сумме пожертвования, которую она получила чеком с единственной подписью. Без письма или слов о прощении. Или — заслуживал ли Малфой прощения Гарри? Прощения учеников, которых подверг опасности?       — Я не могу говорить за всех, так же как не могу говорить о таких вещах с политической точки зрения. — Гермиона искренне не хотела в это лезть. — Он виновен в том, что сделал. Но кто не виновен, мистер Мур? — Гермиона поднялась со своего места, не в силах выдерживать давление тёмного взгляда сверху вниз. — Я виновна в том, что не предотвратила смерть Избранного, своего лучшего друга, Героя войны. Никто не догадывался, что он являлся последним крестражем, кроме Альбуса Дамблдора. И Рональд Уизли принял свою вину, и Джинни. Мы всё виноваты в той или иной степени, но Малфой. — Она покачала головой. — На первом слушании я действительно считала, что он способен раскаяться. Мы вступились за него и леди Малфой. Я и Рон, мы давали показания в их защиту, потому что они помогли нам сбежать, когда мы оказались в ловушке.       — Вы были детьми, которые могли ошибаться.       — Детьми, которые прошли войну, мистер Мур. — Жёстче добавила Грейнджер. — Некоторые пятикурсники, — дети, как вы выразились, — сражались против Пожирателей и Реддла на площади Хогвартса. Вы даже не представляете, на что они были способны и насколько бесстрашно встали перед Волдемортом.       Гермиона не двинулась с места, когда Вилмар испытующе посмотрел ей в глаза.       — Приношу извинения. — Он слегка наклонился вперёд. — В моей голове это не укладывается до сих пор. Я имею в виду… — Он указал на кушетку позади Гермионы, наверное, осознав, что она поднялась из-за того, что чувствовала себя не комфортно. — Присядем? Я говорил, что наше восприятие со временем меняется. Это обычный человеческий фактор, когда некоторые решения, которые мы принимали раньше, могут измениться из-за взросления и притупления эмоций. Может, и ваше мнение изменилось?       — Я понимаю, о чём вы говорите. — Гермиона села обратно, оставив между ними комфортную для обоих дистанцию. — Когда свидетелей защиты и обвинения собрали в зале суда в срочном порядке на второе слушание Драко, у меня… у меня не нашлось слов, чтобы оправдать его поступок. Мы с Роном не знали к чему была срочность, пока не прибыли в министерство. Адвокат их семьи, с которой мы однажды разговаривали перед первым слушанием, подошла к нам и сказала о том, что Драко использовал Непростительное на Нарциссе. Он пробыл в зале суда не больше десяти минут, прежде, чем его аппарировали в Азкабан. Тогда многие решили, что он просто сошёл с ума, узнав о сроке заточения Люциуса.       — Сошёл с ума до такой степени, что заавадил собственную мать?       — Он признался в этом. Признался в своём преступлении. — Гермиона расправила плечи, выпрямилась. — Я не верю, что от принципов воспитания так легко избавиться. Его и других чистокровных воспитывали в других реалиях, поэтому, если вам интересно конкретно моё мнение, то, если Драко Малфой пытается себя контролировать, это уже прогресс. Большего я не могу сказать.       От того, как прозвучали последние слова, любой мог подумать, что Гермиона снова оправдывает Малфоя. Но это не так. Она работала с ним уже несколько недель, практически бок о бок. Ещё ни разу он не перешёл черту, кроме его ужасного двойного подтекста и странного желания прикоснуться к её волосам. Гермиона списала это на одичалость из-за сдавливающих стен поместья и малого круга общения, с большинством из которых он и раньше был близок.       Правда, Гермиона никогда не думала, что Малфой мог быть настолько тактилен.       — Могу я рассказать вам одну вещь, которая не должна покинуть стен этого кабинета?       — Это врачебная тайна? — Выражение лица Мура стало серьёзнее обычного, если такое вообще возможно. Он повернул голову к окну и невербальной магией открыл створку, впуская свежий воздух. Волосы мужчины были завязаны в низкий пучок, а некоторые пряди убраны за уши. У Вилмара определённо эстетически красивый — правильный — профиль.       — Паркинсон и Нотт скоро закончат своё лечение.       Гермиона раскрыла глаза от удивления. Она, конечно, замечала, что общение Пэнси и Джинни довольно близкое. Замечала, как стыдливо Паркинсон опускала взгляд, когда Гермиона входила в их общую комнату.       Тео казался ей загадкой. Они не так часто пересекались, чтобы она заметила хоть какой-то интерес к своей персоне, в то время как Пэнси всё чаще стала здороваться и просить присоединиться к ним с Джинни за завтраком. Гермиона соглашалась только на чашку кофе, прежде чем отправиться работать.       — Меня беспокоит Драко, потому что он сопротивляется лечению. Его сеансы с Микаэлем помогали раньше, психологически. Но после того, как на дом обрушилось проклятие, всё изменилось. — Вилмар поджал губы. — Я не знаю, сообщил ли вам министр, что установленный срок излечения подходит к концу, но это так. За два года я должен был доказать действенность своей методики.       — Она ведь действует на Паркинсон и Тео, вы сами так сказали.       — Да, но я не могу обманывать министра, когда он запрашивает отчёты о каждом из детей Пожирателей, понимаете? Если Драко не поддаётся лечению, его место в Азкабане. Поэтому...       Мур впервые взглянул на Гермиону с начала своего рассказа.       Она сжалась внутри, потому что видела такой взгляд раньше: когда Рон просил помочь ей с уроками, когда Гарри умолял поговорить с Джинни и выяснить продолжает ли она на него обижаться.       Гермиона видела такой взгляд, когда всё рушилось. Именно так на неё смотрели друзья, когда они оказывались в ситуациях, выход из которых необходимо искать тщательнее. Копать глубже.       — Я хочу попросить вас о помощи, мисс Грейнджер.

***

      Она не обязана.       Не обязана.       В какой момент цели оказались достигнутыми? Желание достичь лучшего результата, доказать самой себе и окружающим свою значимость и полезность, — когда всё это отошло на второй план и потеряло необходимость?       В какой период жизни Гермиона решила, что больше не может? И главный вопрос, который она категорически отказывалась произносить даже в своей голове: «Когда она сможет отказать?».       Человеческие ресурсы исчерпаемы.       Спираль стыда закручивалась внутри, посылала нервное покалывание по конечностям. Язык чесался от невысказанных слов: «Я не хочу, не могу, не желаю в этом участвовать».       Не хотела.       Пожалуйста, не надо.       — Пожалуйста. — Губы едва заметно шевелились, холодные ладони сжались в крохотные кулаки. Такие маленькие, что казалось — это были руки обиженного ребёнка, не получившего заслуженного отдыха и объятий с любимой книгой, после изнурительных занятий с дошкольным репетитором.       Стоя перед дверью в комнату Малфоя и Нотта, Гермиона думала о словах Вилмара. О том, каким отчаянным выглядел мужчина, когда уже во второй раз после тишины в ответ на свою просьбу принялся объяснять всё ещё раз, словно она была настолько глупа, чтобы не понять с первых слов, с первого, чёрт возьми, взгляда.       — Он откроется вам, — говорил Мур, уверяя, что её сомнения нормальны, потому что она опиралась на прошлый опыт из взаимоотношений.       В этом не было никакого смысла. Каким образом Драко Малфой мог довериться ей и в чём? В повествовании своих тайн и переживаний? Если люди, окружающие его, не знали, что с ним происходит, как могла догадаться об этом Гермиона?       Она могла отказаться. Это эгоистично, неправильно и настолько вероломно, что ей стало не по себе. Она была не такой. Люди знали и видели её не такой.       Она на автомате подняла руку и, постучав костяшками по двери, позвала своего сопроводителя.       Всё будет в порядке.       Всё будет в порядке.       Гермиона справится, как и всегда. Если дело и правда в проклятии и Малфой был связан с домом изнутри, то всё решится, когда она разберётся.       Всё будет в порядке.       — Малфой? — Из-за горького кома, который с трудом удалось сглотнуть, получилось прохрипеть. Злость и обида сплелись в одну тугую верёвку, обостряя столь ненужные сейчас эмоции давлением на невидимые точки. Гермиона занесла руку и ударила сильнее, не дождавшись ответа. — Малфой!       С тихим скрипом дверь открылась, словно приглашая её войти; в её лицо хлынула прохлада сквозняка. Свет из холла лёг полутоном на пол, застеленный ворсовым ковром, и Гермиона, взявшись за ручку, потянула дверь на себя.       Комната была просторнее, чем она представляла, точнее, чем видела через небольшую щель, когда впервые оказалась рядом.       Ведомая любопытством, Гермиона приподнялась на мыски, вошла в комнату на цыпочках и тихо закрыла дверь за собой.       Обе половины комнаты визуально отличались, будто негласно разделялись. Напротив входа расположились большие французские окна, занавешенные тёмной портьерой и прозрачным тюлем тёмных тонов. Вдоль стены стояли стеллажи, которые едва не дотягивали до высоких потолков; они битком забиты бесчисленным количеством книг. Некоторые из них лежали поверх стоящих в ряд оттого, что не помещались вертикально. Гермиона перевела взгляд с одной полки на другую и так до самого низа, пытаясь понять, в чём заключался принцип расстановки.       По цвету.       По годам.       По авторам: магловским и волшебным.       Одна из полок привела её в ступор. Все корешки были одинаковыми: без надписей и довольно потёртые.       На нижних полках книги находились в блестящей обёртке или упакованные в пергамент. По всей видимости, они ждали своего часа, чтобы переместиться выше, на одну из полок.       У них была собственная библиотека в комнате.       С правой стороны стояла кровать, которая была больше дивана в квартире Гермионы в разложенном виде. Над вычурной мебелью из тёмного дерева будто надругались, положив поверх матраса пёстрое жёлтое постельное бельё, которое, с учётом сумрака в комнате, едва ли не светилось своей ядовитостью. Подушки — пять — рассыпались по всей постели: белоснежные, украшенные серебряными звёздами и тонкими нитями, соединяющими их между собой.       Гермиона сжалась, услышав шорох позади себя.       Она заметила Малфоя краем глаза, когда заходила, но надеялась, что ей показалось. Из-под тёмного пледа выглядывала платиновая макушка, лоб и кончик носа. Волосы Драко — это единственное, что выделялось на фоне тёмного постельного белья.       — Хватит.       Кровать Драко тряслась от того, как сильно он дрожал. Гермиона, постучав ладонями по бёдрам, сделала короткий шаг.       Раздался стон: тяжёлый, надрывный, будто ему физически больно дышать. Она вытерла вспотевшие руки о брюки и, стала неспешно приближаться, моля про себя всех богов и волшебников, чтобы Малфой не убил её, когда проснётся.       Эта сторона была чище. Гермиона бы сказала, стерильно чище. Никаких разноцветных подушек и книг на постели и подле неё, лишь одна, которая лежала ровно посередине прикроватной тумбы. Напольная лампа загоралась ярче с каждым шагом. Гермиона занесла руку назад, нащупала палочку, вставленную в карман и, прошептав заклинание, увидела, как свет стал возвращаться к исходному приглушённому свечению.       — Малфой? — позвала Грейнджер, смочив горло и встав на расстоянии вытянутой руки от постели.       По его вискам тёк пот, волосы были мокрыми. Его лихорадило. Когда он успел уснуть? Они расстались пару часов назад.       — Малфой, проснись.       — Не... не трогай... — Снова стон, похожий на грубое рычание. — Нет!       — Это сон. Проснись. — Гермиона неосознанно подстроилась к такту его дыхания. Она протянула руку к его плечу, выглядывающему из-под одеяла, и натолкнулась на айсберг. Пробирающий до костей жгучий холод струился по его коже прямо к её пальцам, которые кольнуло от соприкосновения. Гермиона вскрикнула, когда столь же ледяная ладонь сомкнулась на её запястье; он грубо притянул её к себе и уронил на постель. — Драко!       Гермиону придавили. Она не могла втянуть воздух ни ртом, ни носом, что-то мешало, упиралось в горло.       Его глаза. Настолько чёрные, что казалось, в них живёт сама ночь, пляшет в радужках, оттеняя серебристые блики, словно посылая неизвестные сигналы в мозг.       Гермиона задёргалась, поняв, что задыхается.       — Это я, Малфой! Встань! — Её лицо стало пунцовым оттого, что воздуха не хватало.       Её глаза, широко распахнутые, уловили его взгляд — жёсткий, металлический.       Драко предплечьем вдавливал Гермиону в мокрую подушку. Она судорожно пыталась схватить хоть толику воздуха; ногти царапали его грудь, ледяную и окаменевшую. Силы иссякали, будто что-то высасывало их. Губы шевелились в немом шёпоте, взывая к здравому смыслу нависшего над ней парня.       Драко часто заморгал, не ослабляя давление. Узнавание отпечаталось на его лице, и первое, что она увидела, не раскаяние — злобу. Неприкрытую, отточенную до ярости.       — Какого хуя, Грейнджер?! — Он ударился своим лбом о её, будто в одну секунду потерял возможность удерживать собственный вес. Она кожей чувствовала, как он дрожал. — Я бы убил тебя. Ебать. Я бы убил тебя! О чём ты думала?       Холодный кончик носа коснулся её — горячего.       Между ними галлеон не просунуть, как близко и тесно. Капля ледяного пота скатилась с виска Драко и разбилась о щеку Гермионы. Пар пошёл, насколько сильно бил адреналин по венам и кипятил кровь. Малфой убрал предплечье с её шеи, позволив вдохнуть; она закашлялась. Гермиона несколько раз ударила его в грудь, не контролируя яростный позыв спастись, выбраться, избавиться от сдавливающего чувства страха.       — Не дёргайся! — тихо рявкнул Малфой рядом с её ухом.       Гермиона не перестала извиваться, лишь немного замедлилась, чтобы выровнять дыхание. Ресницы царапнули его подбородок, и он зашипел, словно она прошлась по лицу лезвием.       — Никогда больше не подкрадывайся ко мне.       К Гермионе возвращалась фокусировка, теперь она всем телом чувствовала, как он продолжал трястись вместе с ней.       — Слезь с меня! — Ладонями она упёрлась в мужскую грудь, холодную и голую. Липкий пот скользил под пальцами, и, когда Гермиона посмотрела перед собой, увидела множество красных полос с кровоподтёками.       Расцарапала его.       Расцарапала грудь, задев шею, оставив полосы кровавых разводов на ключицах.       Расцарапала его, как самая настоящая садистка, — внутренний голос, чем-то похожий на голос Драко смеялся над ней.       Его спину до сих пор укрывало одеяло; оно накрывало их почти полностью, оставляя лишь часть тела открытой.       — Ты сама пришла, кудряшка. — Гермиона успела привыкнуть к этому слову, вырвавшемуся сначала изо рта Забини, потом уже и из Малфоя. Но сейчас оно было произнесено именно той интонацией, которой он бросал ей «грязнокровка», сталкиваясь в коридорах школы. Казалось, он тоже пытался отдышаться. Тряхнув головой, Драко отклонился и пристально посмотрел ей в лицо. Лампа загорелась ярче, почувствовав активность в комнате. — Зачем ты здесь?       — Мы договаривались, придурок, а теперь слезь с меня, наконец!       Он улыбнулся. Улыбнулся Гермионе, и его взгляд метнулись в сторону открывающейся двери.       Она отдёрнула руки от его груди и вжалась в матрас, желая оставить между ними как можно больше расстояния. Повернувшись, она увидела, как в проёме появилась кудрявая причёска.       — Господи…       Нотт повернул голову в их сторону: Малфой и Грейнджер под одеялом, тяжело дышат, лампа мигает, будто искрится от напряжения. Его брови медленно поднялись, а губы дрогнули.       Гермиона никогда не чувствовала такого накрывающего с головой стыда.       — Не совсем, Грейнджер. — Она почувствовала мурлыкающую вибрацию рядом с ухом. — Это всего лишь Теодор.       С этими словами Малфой отстранился вместе с пледом и вальяжно махнул рукой в сторону. Гермиона, не думая ни секунды, подскочила с постели, когда Драко, в свою очередь, остался стоять на ней на коленях. Он был в одних спальных штанах.       — Не смей прикасаться ко мне! Не смей распускать свои руки!       — Только если ты сама попросишь, — Драко поднял с подушки карандаш, ранее удерживающий причёску Гермионы. Он, казалось, зависнул в своих мыслях, пока крутил его между пальцев. Он даже не смотрел на неё, когда продолжил: — О, как я мог забыть, ты ведь попросишь меня об этом так скоро, правда?       Гермиона попятилась назад, краснея пуще прежнего под двумя взглядами.       Её просили помочь. Помочь Малфою. Сволочи, который ни черта не заслужил, кроме хорошей оплеухи!       — Ты просто придурок!

      ***

      Драко не разговаривал с Грейнджер, так же как и она с ним. Они действовали слаженно, но безмолвно.       Отдав распоряжение Гиби, Драко направился в гостиную с намерением дождаться ведьму там.       Подождав некоторое время в обществе эльфа, всё ещё кипящая яростью Гермиона задержала дыхание, сжавшись в водовороте аппарации. В одну секунду она держала хрупкую ладонь Гиби и уже в следующую стояла рядом с Малфоем.       Всё произошло слишком быстро, если скорость перемещения вообще имела возможность видоизменяться, она сказала бы, что это самая быстрая аппарация из всех совершенных ею.       Гермиона запомнила, как ощущаются его прикосновения.       Первым инстинктивным порывом было сбросить мужскую ладонь, обхватившую предплечье.       — Твоё напыщенное возмущение лезет через край, Грейнджер. — Драко дернул её за руку, когда собирался направиться к железной двери, обезображенной временем и объятой паутиной проклятия. Гермиона слишком сильно сжала кулаки, мысленно представляя свои руки на шее этого безмерно раздражающего её человека.       Малфой со злостью покосился на Гермиону из-за плеча, когда она упёрлась стопами в пол и не двигалась с места.       За спиной, билось в черепной коробке. За её спиной место, которое напрочь искоренило веру в неиссякаемую удачу и чрезмерную везучесть.       Заметив расфокусированный взгляд Гермионы и почувствовав волну нервной дрожи через прикосновение, Драко скользнул своей ладонью вниз по предплечью, пока не обхватил пальцами запястье девушки.       — Что ты делаешь?       Он понятия не имел, что делает. Совершенный ноль в объяснении. Указательный палец держался ровно на точке пульса, а мысли — странные, паршивые мысли о её состоянии — проходили через призму иного восприятия, которому Драко не мог дать точного определения.       Возможно, это было желанием сделать что-то, не стоять столбом в тени страха за спиной тёти Беллы, не слушать разочарованный и разгневанный шёпот отца, пока Грейнджер пытают, сейчас делали из него грёбаное посмешище. Стоило заметить растерянность, состояние близкое к панике и почувствовать учащенный пульс ведьмы, как внутри что-то сжалось под давлением, как казалось, давно минувшего сожаления.       Отвращение, ненависть и страх смешались на лице Грейнджер в гримасе антипатии. И виновником каждой из появившихся эмоций являлся Драко.       О чём он думал, затаскивая её в свою постель?       Нет. Не так.       О чём он думал, удерживая её?       Первые месяцы после Азкабана, когда Тео будил его от кошмаров, Драко приходил в себя, чувствуя под ладонями тепло его кожи: шею или руки, которые он сдавливал, видя на месте Нотта скользкое создание с серой кожей.       К тому времени, как кошмары стали отступать, но не совсем исчезли, Драко привык к присутствию Тео рядом. Они оба привыкли. Даже на подсознательном уровне он чувствовал, кто пытается вырвать его из лап агонии сновидений.       Сегодня было иначе. Драко потерял контроль, когда перед глазами расплылся силуэт и россыпь кудрей окутал тёмный ореол, делая волосы ведьмы почти чёрными. Язык горел огнем от неспособности озвучить имя тётки. Если бы не запах, который он нещадно стал впитывать в себя, желая прогнать зловонное дыхание кошмара — сладкий, с каплей горечи, — и голос — взволнованный, ужаснувшийся, — то сейчас его голова валялась бы на плахе, после найденного аврорами трупа Героини войны в его кровати.       — Хватит трястись, это ужасно раздражает.       — Хватит меня дёргать, Малфой! Я не тряпичная кукла!       — О, я знаю, Грейнджер. — Драко окинул её таким взглядом, от которого Гермиона снова вспыхнула, но скорее от злости, чем от смущения. — Ты очень даже осязаема и упруга в некоторых местах.       У Гермионы грудь сдавило от высокомерной презрительности на лице парня. Если бы она заранее не наложила на себя согревающее, сейчас бы явно тряслась не только от злости, но и от холода.       — Я не знаю, зачем ты это делаешь и какие цели преследуешь, но я вижу тебя, Малфой. Вижу, что твой яд никуда не делся. — Гермиона потянулась к шее, на которую наложила маскирующие чары, после того как увидела россыпь едва заметных синяков от его пальцев. Взгляд сам по себе метнулся к его груди: футболка не скрывала красных царапин, тянущихся к скулам. Злорадство взяло вверх, когда она осознала, что к синяку под глазом прибавились и её отметины.       — Мои цели настолько эгоистичны, что тебе стало бы дурно, Грейнджер, узнай ты о них. Замашки твоего факультета всё ещё живут в тебе и, — Драко стал наступать, — это ты вошла, ведомая раздутым бескорыстием и назойливым любопытством. Тебя никто не приглашал и тем более не позволял прикасаться ко мне. Какое право ты имеешь обвинять меня в том, как я повёл себя, будучи не в себе?       — Обвинять тебя? — Прошипела Гермиона. — Какое право я имею обвинять тебя в том, что ты меня чуть не придушил? Малфой, ты почти всю сознательную жизнь желал мне смерти, ты ненавидел меня столько, сколько я себя помню!       — Мне было двенадцать, Грейнджер! — Оттого, как он повысил тон, казалось, даже магия, распространившаяся в этом месте, стихла и стала прислушиваться. — Мне было двенадцать, когда я это сказал. Знаешь почему? Потому что мог. Я мог, меня учили этому, блять! Меня учили ненавидеть тебя всем своим существом! И знаешь, что? Я был, мать твою, не против, потому что мог. Я умел делать это лучше всего на свете. Видеть в вас, маглорождённых тех, кто засоряет собой общество волшебников, потому что я слушал. Слушал, слушал и слушал человека, который дал мне жизнь. Я слушал его и верил ему, потому что не знал, что можно иначе. Потому что именно так я мог показать ему, что я справляюсь. Справляюсь с ролью истинного Малфоя. — он выплюнул свою фамилию, будто одно произношение обожгло ему язык. — Сейчас не важно, что было тогда, ясно? Сейчас, — Драко обвёл свободной рукой пространство рядом, — важно, что это делает с домом, потому оно влияет…       Хватая ртом воздух, Малфой остановился в своей филиппике, чтобы оглянуться по сторонам, словно он искал возможность зацепиться за что-нибудь другое, лишь бы не продолжать свою речь.       Гермиона услышала главное подтверждение опасениям Вилмара. Каким-то образом проклятие действительно воздействовало на Драко через поместье. Он сам это признал.       — У нас нет времени выяснять здесь отношения.       — Нет у нас никаких отношений, Малфой.       Драко фыркнул на её ответ, до сих пор озлобленный на неожиданное желание высказать всё, что он думал о ведьме.       Сука. Какой же действующей на нервы была Грейнджер, уму не постижимо! Салазар, ему необходимо выпить после всего этого и поговорить с Тео. Он всегда уравновешивал его. Всегда удерживал от закипания.       Гермиона молча дёрнула рукой и широко раскрыла ладонь, намекая, чтобы Драко вложил свою. Она не взяла блокнот для записей, лишь палочку, что грела бедро от невысказанных проклятий, которые так сильно хотелось запустить в придурка.       Тёмная магия расползалась под ногами, взбиралась на стены и пропускала их вперёд. Гермиона встала перед дверью, которая вела вниз, в подземелья. Из-за долгого воздействия тёмной магии на верхнем слое металла виднелась коррозия; на вид казалось, что проще справиться палочкой, чем пытаться отпереть вручную. Механизм несложный, но задвижка явно тяжёлая, и её нужно было поднять, что с одной рукой практически невозможно.       Небрежно оттолкнув Грейнджер плечом, Драко взялся за ручку и потянул вверх. Гермиона недоверчиво скривилась, уставившись на самодовольное выражение лица парня. Были бы руки свободны, всенепременно сложила бы их на груди, а так оставалось только упереться свободной в бок.       Гермиона уже было потянулась за палочкой, когда Малфой прислонился бедром в дверь и плотно сжал губы.       — Не надо. — Тон его голоса не дотягивал до приказного, Драко скорее просил, но делал это так по-своему, что Гермиона решила довериться его физической силе, а не полагаться на магическую, всё ещё помня, как именно здешние пациенты реагировали на волшебное оружие.       Когда дверь поддалась и Драко зашёл внутрь, предупреждение о широких ступенях сорвалось раньше, чем он успел оставить в себе это замечание. С тихим люмосом тёмный проход осветился, и Гермиона ужаснулась.       Звуки скользкого, ползущего и влажного мгновенно окружили их. Дрожь отвращения побежала по позвоночнику и впились в затылок. Гермиона понимала, проклятие никак не могло приобрести телесную оболочку, но звуки… Мерлин, эти звуки могли свести с ума.       С каждым шагом мрак тёмной магии рассеивался, но вид оставался прежним — сырость, темнота и боль. Всё это витало в воздухе и заполняло лёгкие, пока они спускались по крутой лестнице. Остановившись на последней ступени, Малфой потянул решётчатую дверь, открыв вход в узкий, но длинный коридор, который вёл в камеры.       — Вы и правда держали здесь пленных.       Слова вырвались подобно обвинению. Гермиона даже не поняла, что сказала это вслух, пока Драко не указал на одну из темниц:       — Нет, не держали. Сюда приводили тех, кто уже не выносил пыток. Здесь их убивали. Одного за другим. Тех, кто не раскрывал секретов о местонахождении членов Ордена. — Он замолчал, наверное, давая обдумать сказанное. — Сюда же перенесли все волшебные портреты, оставив в поместье только обычные полотна.       Сейчас, как ни странно, она была благодарна его индифферентному поведению. Осязаемый груз вины на плечах заставил Гермиону сжаться. Горло передавило от невысказанных слов и слёз, которые так и остались запечатаны глубоко внутри.       Не время. Не сейчас.       Сколько раз Гермиона повторяла эту фразу про себя? Не счесть.       Отрезвляющий скрип металла вырвал её из пучины воспоминаний. Первое, что бросилось в глаза: количество ткани, закрывающей предметы интерьера.       Драко потянул Гермиону по узкому проходу в самый конец стен, выстроенных из мебели, которую составили здесь эльфы и работники, проводившие ремонтные работы в поместье. Остановившись, он потянулся и снял материю с прямоугольных и квадратных рам, полотна которых оказались пустыми.       — Нужны такие. — Он указал на резку багета. — Всё портреты моих предков были запечатлены в однотипные оправы Модерна.       Гермиона огляделась по сторонам и вниз на сцепленные конечности.       — Я должна воспользоваться магией. Других вариантов нет и возможности сделать это быстро, не разъединившись с тобой, тоже.       Драко отвернулся, пока Гермиона левитировала ткани, скрывающие картины от пыли и грязи. В самом углу, поглощённый тенью стоял большой предмет мебели. Драко несколько раз моргнул, догадываясь, что это могло быть, ведь в поместье он больше не видел отцовского рояля. Он сделал шаг в его направлении и понял, что рука поднимается, натягиваясь.       — Грейнджер. — Она вопросительно взглянула на него и тихо выругалась, когда Малфой не удосужился ей ответить. Драко привлекало то, что выделялось под тканью на форбауме.       Отдёрнув простынь, Драко снял предохранитель с запретной секции своей памяти.       Холодность исчезает с лица отца, когда Драко придерживает Нарциссу за талию и они кружатся по залу.       Леди Малфой смеётся комплиментам сына и, заметив прищуренный взгляд мужа, делает тон своего голоса поучительным, отчитывая маленького мальчика за неверные шаги и отсутствие ритма. Глаза её искрятся неиссякаемой любовью.       Люциус отодвигается, предлагая место супруге на банкетке, их ладони ложатся на клавиши и музыка льётся по мэнору, проникая в толстые стены. Их движения синхронны, будто они сливаются в одно целое, посвящая себя такому редкому и скрепляющему их на уровне выше физического обычаю.       Гермиона прикоснулась к лакированному покрытию, на мгновение задумавшись, играл ли на нём Малфой. Она потянула ткань вниз, снимая её полностью, пока Драко медленно, ведя рукой по клавишам, опускал пальцы один за одним на ноты.       — Закрой уши, кудряшка.       Не успела Гермиона спросить зачем, как Драко подошёл к ней и поднял с рояля портрет, ранее укрытый. Он облокотил его о стену и ухмыльнулся, подражая чертам искривлённого в отвращении и озлобленности лица женщины.       Белокурая ведьма, облачённая в изумрудное пышное платье, встала со скамьи и подошла ближе, всматриваясь в глаза Гермионе.       У Малфоя её глаза. Этот взгляд Блэков. Холодный, бесстрашный, и такой глубокий, с серебряными радужкой, которая светилась и мерцала, словно заряженная лунным светом.       Внизу, на оправе рамы виднелась гравировка имени хозяйки портрета. Друэлла Блэк.       — Здравствуй, бабушка. Рад снова тебя видеть.       Гермионе захотелось зажать уши от пронзительного визга, когда взгляд ведьмы опустился к переплетённым пальцам её и Малфоя.