Охотники и жертвы

Она разрывает остатки моей брони каждым своим словом. Каждый ее взгляд срывает оковы моим демонам, моей тьме. Я же старательно делают вид, что мне все равно, и ее слова меня совершенно не трогают. Мне не помогает даже моя привычная игра в шашки на дороге. Я готова закрыть уши руками и закричать. — Признай, я попала в точку. Так кто это был? — она смотрит на меня, как чёртов детектор лжи. А я улыбаюсь, хотя боль стала почти осязаема. Я не могу просто ее заткнуть, как затыкала своего психоаналитика или мать, когда они пытались вытащить из меня подробности того ада. С ней иначе. Я могу лишь надеяться, что она поверит в мою ложь. — Мы перешли на «ты»? — улыбаюсь. Гоню так, что, кажется, будто бы машины рядом плетутся как черепахи, но она, кажется, не замечает этой скорости, на которой я так стремлюсь от нее убежать. Она смотрит на меня, изучая. — Ахаха, ты опять уводишь тему разговора в совершенно другую сторону, — смеется она, — и, да, мы уже на «ты», ахаха. — Вовсе нет. Не увожу, а считаю, что эта тема бессмысленна. Вы… кхм… Ты пьяна и задаешь совершенно глупые вопросы, не имеющие ко мне никакого отношения. Ты уж извини, что не кидаюсь оправдываться, что я не бессердечная сволочь, которая подверглась сексуальному насилию и отчаянно это скрывает. — Как ты себя точно характеризовала, — ухмылка. — Я ведь и обидеться могу, — стираю с лица улыбку. Когда же она купится на весь этот спектакль? Надо было ее оставить в ресторане. Может, я действительно мазохистка, как и говорила Виктория? Чем больнее мне делают, тем значимее для меня этот человек? — Верится с трудом, — хитро улыбается и прикрывает глаза. — Ты ведешь себя как живая, пытаешься показывать все те же эмоции, что и нормальные люди, но ты ничего не чувствуешь… Знаешь, у меня был подобный случай три года назад в Филадельфии. Правда, там был семнадцатилетний парень… Она проводит аналогию между мной и каким-то маньяком из Филадельфии? Это уже плохо. Значит, они подозревают меня? Где же я ошиблась? Или это косвенно? Мне нужно доказать ей, что я настоящая… Но как? Я даже себе самой этого доказать не могу. — Ну, просто отлично, ты теперь меня сравниваешь с каким-то маньяком из Филадельфии! — заставляю себя улыбаться. Может это и ошибка, но я уже не знаю, что еще делать… Всё рассыпается как карточный домик… Я не знаю, как реагировать, не знаю, как надо правильно реагировать. Где надо улыбаться? Где надо шутить? И как шутить? Будет ли это смешно? Как я должна обижаться? Наорать на нее? Оскорбить? Блуждаю потерянная, среди тонны эмоций и не знаю, как ими пользоваться… — Почему же… ахаха, он убил более пятнадцати человек. Начал в пятнадцать лет и развивался… — она вздохнула. — Речь не об этом! Он тоже ничего не чувствовал. Нашей группе хватило пары бесед с ним в качестве свидетеля, чтобы понять, что он эмоционально туп. Я не говорю, что каждый человек, эмоционально сдержанный, является маньяком! Вовсе нет! Просто даже такой человек, впадает в гнев или… в общем, выражает свои эмоции каким-либо образом. Ты же их вообще никак не выразила за все время нашего недолгого знакомства. Что она от меня хочет? Какую реакцию? Вздыхаю. Сбрасываю скорость и паркуюсь возле ее отеля. Может, стоит переспать с ней? Изобразить хотя бы страсть? Это я умею… научили… Стоит ли? Или она посчитает, что я специально это сделала, чтобы она поверила, что я адекватна? Но не сделать этого — последствия могут быть гораздо хуже. Не зря она провела это сравнение с тем парнем, маньяком. Я должна что-то сделать… Она смотрела на здание отеля задумчиво, но не рассматривала его, а словно ушла в свои мысли, и я с трудом могла бы сейчас сказать точно, о чем она думает. Может быть о женихе, работе или же обо мне — неизвестно. — Пошли? Я провожу, — выхожу из машины, подхожу с ее стороны и открываю дверь. — А я выражаю их сейчас… хотя совершенно не хочу. Мне проще быть снежной королевой, чем такой истеричкой... Но я знаю, что так нельзя, иначе я забуду каково это, чувствовать. А чувства — движущая сила человека, — она улыбнулась и подняла глаза на меня. — Все открытия мира, все изобретения и величайшие произведения искусства — следствия эмоциональной лабильности человека. Любовь, ненависть, и все оттеки этих чувств, и есть движущая сила общества… Протягиваю ей руку, она берет ее и вылезает из машины. Возможно, то, что я чувствую сейчас — животный страх загнанного зверя. Она словами загнала меня в ловушку. С другой стороны… она — философ. Смотрю на нее. Совершенно иначе. Она умна, привлекательна и откровенна. Мне не нужно думать в разговоре с ней, о том, что она подразумевает. Она говорит в лоб и именно это сбивает с толку. Но мне это нравится… На моих губах появляется слабая улыбка. Она поворачивается ко мне: — Что? — Ничего, — слегка мотаю головой. — Тогда почему ты так на меня смотришь? — ухмыляется и тут же спотыкается о первую ступеньку лестницы. Я подхватываю ее, не даю упасть. — Спасибо. — Не за что, — поддерживаю ее, почему-то мне не хочется, чтобы она упала и ушиблась. Не потому, что надо сделать так, и не потому, что это норма, принятого обществом поведения. А потому, что мне самой так хочется. — И как я смотрю? Она толкает массивные двери, и мы оказываемся в просторном светлом холле. Она тащит меня за руку к лифту: — Будто увидела меня впервые. Так оно и есть. — Хорошо, не буду смотреть, — захожу в лифт за ней, и она нажимает кнопку нужного этажа. — Я не говорила, что мне это не нравится, — смешок, — скорее наоборот. Поворачиваюсь к ней. Смотрим друг на друга. Даже я запуталась, кто из нас охотник, а кто жертва. Ей требуется всего пара слов, чтобы разбудить всех моих демонов, бросить меня в пучину собственного ада и вернуть меня оттуда. Эта женщина… невероятна. Пускай она сейчас пьяна… она остается агентом ФБР и идет по моим пятам. Возможно, это мой единственный шанс затащить ее в постель, и тем самым скомпрометировать расследование. Двери открываются, а мы все еще стоим, друг напротив друга, и смотрим. Она все еще усмехается, а на моих губах все та же полуулыбка. Я знаю, что если я к ней прикоснусь сейчас, то возможно окончательно разрушу ее жизнь. Я не уверена. Меня что-то сдерживает. Всего один поцелуй, всего одна ночь и все будет кончено. Возможно, она думает о том же... На кону наши жизни. Наше будущее. Только вот ее не ждет электрический стул… Делаю шаг вперед, прижимаю ее к стене лифта и целую. Я не помню, каково любить, лишь помню, что это безумно больно… Только вот впервые у меня перехватывает дыхание, впервые сердце бьется так часто, и так сильно, что каждый удар сотрясает меня изнутри. Ее губы нежные, а дыхание — обжигающее… Она отвечает на поцелуй. Словно утопающий хватается за соломинку, так она целует меня, не желая оставаться одна, не желая отпускать призрак иллюзорного чувства. Двери лифта закрываются.