Ромашки

— Почему я? Конни сжимает кулаки, смотрит исподлобья. Злость начинает закипать в нём ещё до прихода сюда, стоит получить вызов; сейчас же, глядя на Ханджи Зое, он едва сдерживается от более резких фраз, а желание развернуться и уйти кое-как затаптывает поглубже. На языке крутится что-то мерзкое и острое, взгляд на майора же — пока ещё майора — заставляет всё невысказанное проглотить. Под глазами у Ханджи тени совсем как у Леви; сном, кажется, обделяют их всех. Со дня возвращения из Шиганшины проходит всего ничего, но всё сливается в одну нечитаемую, слишком быстро бегущую полосу времени. Конни за её темпом совершенно не поспевает. В кабинете у Ханджи полумрак, и он не кажется Спрингеру приятным. Конни бывал тут нечасто, это место — скорее пристанище Йегера и остальных, кто годится майору на опыты и для исследований. Конни, судя по всему, интереса не представляет, но и ничуть по этому поводу не грустит. Ромашки в стакане на столе почему-то кажутся тут не к месту. Он ждёт ответа, но вместо слов ему кивают на стул. Разговор, судя по всему, планируется долгий — или как минимум непростой. — Это уже решено, Конни. Голос у Ханджи тихий, совсем не как раньше — без громких и истеричных ноток, без жизни в нём и лишённый беспричинной радости. Они все сейчас такие в этом корпусе: потухшие, поблекшие, сбившиеся с курса; иногда Конни кажется, что если бы Эрвин Смит в тот день погиб, было бы куда проще. Но он выживает, и их жизни из-за этого никак не могут вернуться в привычную колею. — Мне нужно быть с остальными, — напирает он. Ему бы вскочить, как раньше, когда получал наряд вне очереди за непослушание и тут же пытался его оспорить, или повысить голос, как он делал почти всегда, когда был чем-то недоволен. Но Конни даже спорит сейчас осторожно, подбирая слова и выверяя паузы. После возвращения из Шиганшины у него нет сил на взрывы, пусть даже и своего же характера. — Мне нужно быть вместе с отрядом. Мне нужно сражаться. Сражаться. Это что-то наверняка от Эрена — перенятое ещё до выбора Разведкорпуса, но осознанное сильно позже. Конни выбирал службу чтобы доказать что-то себе и своим родным; остальные, в том числе Йегер, за эти месяцы под одной крышей меняли его цели и намерения, даже того не замечая. Сейчас, после Троста, после Стохесса и после Шиганшины, Конни уже не хочет что-то кому-то доказывать и в чём-то убеждать. Он хочет сражаться, чтобы наконец перестала проливаться невинная кровь. — Ты нужен здесь. — Ханджи поправляет очки, и Конни на мгновение цепляется взглядом за отблески в стёклах — почти как раньше, — но они тускнеют, а с ними тускнеет и взгляд майора. — Титаны от тебя никуда не денутся. Конни уже практически слышит голоса ребят при этой новости. «Это потому, что рейтинг у тебя так себе», — наверняка скажет Жан, глупо ему подмигивая. Конни проглотит своё желание язвить в ответ, как поборет и нужду махать кулаками. «Мне больше еды достанется», — скорее всего выпалит Саша, после отворачиваясь и смущённо пряча лицо. Ей он в ответ тоже ничего не скажет. Они, если подумать, будут правы. Конни не блещет результатами, но всё это время под командованием Аккермана ему хочется верить, что он правда становится лучше. Видимо, этого недостаточно. — Почему нельзя приставить к нему сиделку? — Конни не сдаётся, хоть и понимает, что все уговоры будут бессмысленны. Ханджи не успевает ему ответить; дверь в исследовательское логово распахивается без стука, на пороге появляется капитан Леви — те же круги под глазами, тот же хмурый, суровый взгляд. Свою ношу на плечах он, судя по всему, тоже держит с трудом. — Он помнит тебя, Спрингер. И будет рад знакомому лицу и человеку, в которого он верил всё это время. Будет рад куда больше, чем безликим сиделкам. Голос Аккермана взрезает тишину комнаты, и Ханджи кивает на его реплику, видимо негласно благодаря того за поддержку. Конни впервые в жизни видит, как Ханджи Зое с трудом ведёт беседу. Это, думает он, наверняка начало конца.

× × ×

Он обещает прийти рано утром. Не то чтобы ему оставляют выбор, но отчего-то хочется оставить за собой последнее слово в споре. Выходит не очень убедительно, но Конни остаётся доволен и этим — после всех этих битв, он понимает, ему начинает хватать очень малого. Он старается не пересекаться с остальными. Не приходит на ужин, о чём его живот начинает напоминать ближе к ночи, а из всех друзей натыкается в коридоре на Кирштайна — последнего человека, которого хотелось бы видеть. Его вечное желание язвить, кажется, заденет в Конни что-то, после чего его не просто оставят в замке, но и посадят под стражу — как особо буйного. — Пропускаешь ужин? На тебя не похоже, — Жан загораживает ему проход, и Конни невольно сжимает кулаки. — Я сыт, — только и бросает он. На самом деле сыт по горло разве что вечной суетой и непрекращающимися потерями, а ещё спорными выборами и решениями начальства. — Саша выпросила твою порцию, — сообщает Жан. Конни перестаёт видеть в этом разговоре смысл; его это должно задеть или расстроить? Еда — последнее, что ему сейчас важно. — Рад за неё, — Конни не находит слов лучше. Жан пожимает плечами и всё же отходит в сторону, видимо понимая, что ничего ему не светит — ни споров, ни ссор, ни махания кулаками, ни даже просто адекватного разговора. Конни стоит на месте, вслушиваясь в шаги Кирштайна, но резко оборачивается, окликая его уже почти у поворота налево. — Жан, — Конни хмурится, не понимая, стоит ли вообще спрашивать. Решения и жизненные приоритеты Кирштайна всегда вызывали у него вопросы, поэтому за советом он пошёл бы к нему в самом крайнем из случаев. Спрингер комкает в кулак край вылезшей из штанов рубахи, всё же решаясь: — Ты бы ставил под сомнение выборы начальства? Аккермана и остальных? Жан хмурится, задумываясь, и Конни вдруг понимает, что и его ужасно редко видит таким — обдумывающим что-то дольше одной секунды, словно его ответы могут на что-то влиять и что-то значить. Он особо не присматривается к Жану после недавних событий, ему попросту не до этого, но зато сейчас может насмотреться сполна: на сведенные брови, на морщинки на лбу, которых раньше вроде не было, на тёмные тени под глазами, ровно как у Ханджи и Леви. И запоздало понимает, что и в перепалку Кирштайн не лезет особо — будто бы это ему теперь уже и не нужно. — Мы можем сколько угодно ставить под сомнение их выборы, ты хоть обосрись от этого сомнения, но, — говорит Жан, — я бы не стал ослушиваться приказов. Всё, что они делают, они делают на благо человечества. В том числе и для нас. Теперь уже хмурится Конни. Он, кажется, впервые за всё это время слышит от Жана что-то глубокое. — Дело не в рангах и отметках в табеле. Если они считают, что надо остаться, значит так оно и есть. Кирштайн коротко машет рукой и скрывается за поворотом раньше, чем Конни успевает осознать: Жан не только уже знает о решении начальства, но и не поднимает это решение на смех. Он поддерживает — исключительное, нетипичное поведение, которому Спрингер не сразу может найти объяснение. И только глубоко в ночи, последней, которую он проводит свободным от новых обязанностей, он понимает: сражения меняют не только его. Они все теперь такие. Тихие, надломленные и совершенно не уверенные в завтрашнем дне.

× × ×

Конни застывает перед дверью в отведённую Эрвину палату, когда ещё нет и восьми утра. Он нередко бывает в лазарете, вот только до самого конца коридора никогда не доходил; в их отряде ходит нехорошая шутка о том, что чем дальше по коридору тебя кладут, тем меньше у тебя шансов вернуться в строй. Конни не знает, кто первым умудрился это ляпнуть, но идею подхватили абсолютно все — даже кичились и после сражений мерились расстояниями от входа и до своих палат. Дверь в палату Эрвина — самая последняя в коридоре. Конни пытается убедить себя, что это лишь для того, чтобы ему было тише. Не факт, правда, что он вообще что-то слышит; Спрингер помнит его на крыше в Шиганшине в довольно плачевном состоянии. Последние часы, которые Конни просто не может спать и ворочается с боку на бок, он крутит в голове одну и ту же мысль: надежду, что Эрвин Смит будет не только не слышать, но и не сможет видеть. Тогда Конни почти ничего и не нужно будет делать. Из замешательства его вырывает распахнувшаяся в палату дверь. Конни отскакивает вовремя, едва не получая по носу, но выходящая медсестра не тушуется и не рвётся извиняться — лишь хмурится, оглядывая его недоверчивым взглядом. Так на него смотрела когда-то мама, когда он пытался браться за то, что ему не под силу. — Спрингер? — Голос у медсестры оказывается тихий, но от этого не менее твёрдый. — Да, мэм, — Конни кивает. — Прибыл по назначению капитана Аккермана и... Ханджи всё ещё майор? Или уже нет? Конни теряется, но его слов и без упоминании Зое оказывается достаточно. — Заходи. Она придерживает закрывающуюся дверь, и Конни перехватывает ручку, стоит медсестре её отпустить. — Но... — он мнётся и хмурится, так ничего и не начав понимать лучше со вчерашнего вечера. — Что мне делать? Женщина скользит по нему напряжённым взглядом, словно пытаясь понять, на что он способен и что именно ему можно доверить. — Просто побудь рядом, пока я не вернусь от других пациентов. Конни сжимает дверную ручку, словно она способна придать ему сил, и входит в отведённую Эрвину комнату, только когда медсестра, имени которой он так и не узнал, скрывается в коридоре. В комнате — у него язык не поворачивается всё же называть её палатой, — лёгкий полумрак. На окнах плотные шторы, а стены на удивление не белые, что сводит похожесть на остальные палаты лазарета почти в ноль. Если бы не острый, горьковатый запах лекарств, который к концу дня наверняка въестся и в его одежду, Конни точно подумал бы, что главнокомандующий просто здесь отдыхает, отсыпается впервые за долгое время после череды бессонных ночей планирования битв и, собственно, самих сражений. Главнокомандующий Смит и правда лежит. Конни топчется в дверях, не решаясь пройти дальше, и смотрит на кровать. Эрвина почти не видно. От него мало что остаётся; Конни предпочитает пытаться выталкивать из своей памяти тот день на крышах Шиганшины и не вспоминать ни в каком виде был Арлерт, ни в каком виде был Смит. Кажется, он лишился ног, но Спрингер не очень уверен. Всматриваться в светлое одеяло и очертания под ним от двери почти бессмысленно, он делает шаг вперёд — любопытство пересиливает. На второй шаг он решается куда дольше, чем на первый. Эрвина с такого расстояния всё ещё нельзя узнать — то, что не накрыто одеялом, обмотано бинтами. Повязка на голове скрывает глаза, лоб и уши, белой полосой прикрывает нос, и Конни остаётся смотреть лишь на губы, но от плотно сжатого рта главнокомандующего он отводит взгляд, отчаянно пытаясь зацепиться им за что-то ещё. На глаза попадается стул. Он оттаскивает его от кровати. Сначала к окну, а потом наоборот, поближе к двери, и садится, внезапно ощутив себя ужасно грузным и ужасно неуместным в этой комнате. Конни, ему сейчас кажется, никогда не оставался с Эрвином Смитом наедине — попросту не было надобности. Даже Йегер, который, по его мнению, привлекал к себе внимание всех, кого надо и кого не надо, один на один с ним не был — Эрен, правда, не так уж и часто болтал о своих встречах с начальством. Конни вздыхает. Звук наполняет пространство, и только сейчас подталкивает его обратить внимание на практически идеальную здесь тишину. Конни казалось всё это время, что с такими травмами не выживают. А если выживают, то испытывают боль — и наверняка ужасную. Эрвин же мерно дышит, будто просто-напросто спит. — Привет, — выдыхает Конни и тут же поправляется, рассерженно ударяя себя кулаком по коленке: — То есть, здравствуйте, главнокома... мистер Смит. По виску вот-вот начнёт стекать пот от волнения, заставляющего сердце Спрингера шустро колотиться в груди. Он отодвигает стул немного назад, а потом ещё и ещё — и останавливается только когда спинка упирается в стену рядом с дверью. Ладони приходится вытереть о форменные штаны. — Мне сказали, что надо что-то говорить, — он нарушает тишину ещё спустя какое-то время. Минуты, ему кажется, растягиваются на часы. — Но я впервые в жизни не знаю, о чём говорить. Выбор тем никогда не был для него проблемой. Среди друзей в казармах и на тренировках стоило только открыть рот, как поток слов срывался с языка будто бы сам собой. Конни отмачивал шуточки, рассказывал какие-то древние, покрытые пылью истории, половину из которых он точно приукрасил, а вторую половину и вовсе выдумал с нуля. Ему верили — или отлично делали вид, что верили. Но сомневаться в его словах было сложно — с такой уверенностью он толкал свои речи. Сейчас же он не может выдавить ни слова. Эрвин, конечно, совсем не такой, как его друзья: он взрослый, он совершенно из другого круга, он повидал жизнь и сам мог бы рассказывать истории часами и днями. Эрвин — начальник, и несмотря на то, что Конни часто достаются подзатыльники за непослушание, перед Эрвином он склонял бы голову и смотрел в пол, потому что именно так — правильно. Спрингер буравит взглядом гладкие доски под своими ботинками. — Капитан Аккерман сказал, что мне нужно быть здесь, — он решает начать с причины своего пребывания тут, потому что просто надо с чего-то начать. — Ханджи Зое поддержала его назначение, а меня, в общем-то, никто и не спрашивал. Я здесь быть не хочу, — вставляет он, зная, что Эрвин вряд ли услышит, — и вообще, я думал, что иду в разведку для других целей. Он кривит губы, невольно возвращаясь к болезненной для себя теме снова. Почему, например, не Саша? Пользы от неё на поле боя не сильно больше, чем от самого Конни. Почему не Армин? Спрингер как сейчас помнит тот день, когда Йегера сжирает титан — и как убивается Арлерт, заливая всё вокруг себя слезами. В тот день он начинает про себя звать белобрысого «тряпкой», и мнение своё с тех пор почти не меняет. Арлерт получает второй шанс, так почему бы не отплатить чем-то более полезным? Конни в который раз за день сжимает кулаки и откидывается на спинку своего стула. Та бьёт по стене и протяжно скрипит. Звук не отрезвляет и не приводит в себя; Спрингер вскакивает, делает несколько быстрых шагов к окну, чтобы деть себя хоть куда-нибудь, но замирает, стоит поравняться с кроватью Смита. Он сам не понимает, почему смотреть на главнокомандующего оказывается так сложно. Взгляд упорно приземляется на одеяло, под которым ничего нет, отчего в горле сразу же поселяется тошнота, но и перевести его на что-то еще не выходит; Конни смотрит на человека, на которого равнялись практически все кадеты, и при имени которого замирали. Теперь, стоит его упомянуть, замирают по совсем другой причине. Конни всматривается в его тело, и ему кажется, что он начинает шевелиться; дверь за его спиной распахивается, заставляя вздрогнуть и всё-таки отвести взгляд. Знакомая уже медсестра входит с подносом, гружённым всякой всячиной, которая, видимо, должна помочь Эрвину в выздоровлении, ставит его на тумбочку и подзывает Спрингера уже на выходе из комнаты. — Мне нужно закончить ещё несколько дел, — сообщает она, — так что побудь тут ещё немного, ладно? Её немного растягивается на три с половиной часа, к концу которых у Конни живот громогласно требует еды, а взгляд уже устаёт блуждать по комнатушке. Большую часть времени он так и сидит на своём стуле, периодически выдавливая какие-то нелепые фразы; полчаса дремлет, еще полчаса выковыривает грязь из-под ногтей. Оставаясь в коридоре один на один с медсестрой, которая к тому подносу приносит другой, он окликает её, заставляя к нему обернуться. — Он просто спит? Или… Конни не знает, какие ещё могут быть «или», но предполагает, что вариантов много. Медсестра кивает, и на душе отчего-то становится чуточку легче. — Снотворное и много, очень много обезболивающего. Второй вопрос пляшет у Конни на языке весь день, но кроме него им задаётся, он думает, абсолютно каждый в его окружении. Помявшись, он всё же решается: — Он будет жить? Ему не отвечают. Медсестра пожимает плечами, уголок её губ нерешительно дёргается вверх, а после она хмурится, переступает порог и прикрывает за собой дверь. Конни остаётся стоять в длинном коридоре с десятком палат по обе стороны и может думать только об одном: сам он не знает, хотел бы жить, будучи в состоянии Эрвина. Или бы мечтал умереть.

× × ×

На четвёртый визит Конни придвигает стул к кровати чуточку ближе. Второй и третий так и проходят вплотную к стене и по предыдущему же сценарию: Спрингер давит неловкие фразы, большую часть времени ругается на друзей, которых почти не видит, и строит догадки о том, когда же ему наконец разрешат вернуться к нормальным заданиям. Иногда Конни кажется, что он с охотой бы согласится вместо этого всего то же время тратить на уборку конюшен — и вовсе не потому, что лошади хотя бы реагируют на голос. Эрвин Смит продолжает его пугать. Тем, что он главнокомандующий, а ещё тем, что продолжает лежать так же неподвижно, как и раньше; на четвертый день Конни придвигает стул, объясняя это себе тем, что хочет убедиться, что тот правда дышит. Эрвин дышит, но за эти дни повязок на нём не становится меньше, да и двигаться он не спешит. Медсестра, которую Спрингер так и продолжает называть «мэм», объясняет, что с его повреждениями он вряд ли придёт в себя скоро, а если и придёт, то точно не будет этому рад. Об этом Конни думает больше и чаще всего остального. И если в свой четвёртый визит он решается только на перемещение стула, через неделю ему хватает смелости, чтобы коснуться ладонью одеяла — в том месте, где должны быть ступни Эрвина Смита. Рука ожидаемо не ощущает под тканью ничего. — Что ты делаешь? Спрингер подскакивает. Медсестра — София, а не просто «мэм» — стоит в дверях. Конни поднимается со стула и оттаскивает его обратно к стене. — Я просто… пытался понять, — оправдывается он. София выгибает бровь, и он пытается объясниться дальше: — Если у него нет ног, то как… Медсестра указывает под кровать, и взгляд Конни находит там железную утку. Щёки заливает румянец. — А как… Под раздражённый вздох София проходит в палату, вездесущий поднос снова водружая на прикроватную тумбочку. Трубки, сгружённые на нём, она показывает Конни, и тот наконец понимает: через них приходится поддерживать в Эрвине жизнь, вводя в организм как препараты, так и еду. Это, он вдруг думает, и не жизнь вовсе. Мысли о Смите терзают его каждый день, а перед сном захватывают так сильно, что крепко спать не получается всю эту неделю. Он не может понять, какой в этой жизни смысл, если он в ней даже не присутствует — а если он очнётся, то вряд ли сможет хоть что-нибудь сделать сам? Об этом, кажется, размышляет не он один. — Не спрашивай меня, — София качает головой, будто бы читает его мысли. — Лучше спроси у начальства, о чём они думали, когда обрекали несчастного на это всё. Конни думает, что непременно спросит — как только отряд вернётся с очередной вылазки за стену. Ждать приходится долго. За эти дни он успевает протащить свой стул по палате Эрвина из одного угла в другой и обратно. Сидеть напротив окна ему в итоге нравится больше всего: дневной свет и редкое солнце слепят, позволяя отводить от кровати взгляд. Конни смотрит в стену, решая, что туда определённо нужно повесить какую-нибудь картину. В конце недели возвращается отряд, но лучше и проще не становится. Прорваться к Леви Аккерману, чтобы вывалить на него свои вопросы, оказывается куда сложнее, чем смотреть на спящего Эрвина Смита. Экспедиция не приносит должного успеха, и потери, судя по слухам, немалые; каждый раз в длинном коридоре Конни видит снующий медперсонал, и всё вокруг будто бы оживает — вот только наполняется постоянными тяжёлыми вздохами и стонами боли. Рыдания он, что удивительно, впервые за это время слышит совсем не из палат вернувшихся из-за стен. В слезах он застаёт Ханджи Зое, когда в очередной раз получает отлуп у двери Аккермана, и сам не зная зачем спускается в исследовательское помещение. К двери он подходит, но только на несколько секунд. После Конни стоит, прислонившись спиной к стене, и слушает так долго, что затекают коленки — а может просто слабеют от тихих всхлипов где-то внутри комнаты. Голос он не слышит, но Зое что-то шепчет себе под нос; любопытство заставляет сунуться в приоткрытую дверь снова, но почти сразу его от неё оттаскивают. Леви Аккермана он всё же встречает, но совсем не так, как ему хотелось бы. — Уйди, — резко бросает он и захлопывает дверь прямо перед лицом Спрингера. Конни возвращается к себе так быстро, что после не чувствует ног. Наутро оказывается, что Эрвин Смит приходит в себя.