Дримофриния

Темный лорд ненавидел поместье Малфоев, но продолжал в нем оставаться просто из глупого ребяческого желания досадить своему слуге, который благодаря своей изворотливости после его падения жил, как будто бы ничего не случилось, как будто бы на его руке не зиял пустыми провалами вместо глаз череп, а змея вокруг него не раззявила смертоносную пасть. У Люциуса Малфоя пасть была еще ядовитее, если так посмотреть. Этот яд был сладок, как пьяный мед, собранный с ядовитых растений, и от того еще опаснее, но все же не опаснее его собственного. Что, избежал Азкабана, избежал смерти за почти предательство в ночь его возрождения, и думал, что все так просто вернется на круги своя? Нет, живи теперь в собственном доме, как в тюрьме, которой в свое время избежал, дрожи от каждого неясного шороха, заглядывай украдкой через уголок глаза — потому что обернуться полностью слишком страшно — чтобы узнать, что твориться у тебя за спиной, наблюдай как чахнет твоя жена, сын становится все нервознее, и сам медленно сходи с ума, в ожидании того, что следующий день может стать для тебя последним. Темный лорд ненавидел поместье Малфоев, но любил видеть этот страх, плещущийся на самом дне голубых глаз, словно полуиздохшая рыба на дне зимнего озера под ледяной коркой мнимого спокойствия. Темный лорд ненавидел поместье Малфоев, но продолжал в нем оставаться даже несмотря на то, что ему было, куда податься. За то время, когда он путешествовал по миру, накапливая, впитывая, по крупицам собирая знания и наращивая мощь, он успел обзавестись несколькими резиденциями. Все это, конечно, так, мелочи, по сравнению с величием и изысками, которым дворцы чистокровных магов пыхали изо всех щелей, но Лорд никогда не гнался за внешним лоском — просто подстраивался под мир, в котором ему предстояло жить, чтобы потом перекроить его по своему образу и подобию. Да даже родовое поместье Гонтов, убитое в хлам, можно было восстановить были бы ресурсы и желание. Что ж, первого у него — хоть отбавляй, а вот со вторым большие проблемы. Темный лорд чувствует себя опустошенным, выжатым, абсолютно полым, как шарнирная кукла, которая двигается на автомате благодаря шестерням механизма там, где у нормальных живых людей находится сердце. У Волдеморта же сердца нет. У Тома Реддла сердца тоже не было, но было желание заполучить могущество, обрести власть и заставить шеи всех в Магической Британии сломаться от поклонов. Именно оно заставляло каждый раз вставать по утрам, давало силы открыть глаза и смотреть на магический мир со всеми его изъянами и несовершенствами. Сейчас же открывать глаза ему без надобности, потому что он их толком и не закрывает, не спит сутками, от чего кроваво-красные глаза становятся еще краснее, а сам он еще злее и остервенелее. Еще безумнее. Одни считали его безумцем, потому что он убивал, и убивал много. Другие считали его психом, потому что он осмеливался прикасаться к такой магии, о которой некоторые не смели даже помыслить. Но все они были неправы. Сущность безумия — это повторять одни и те же действия, надеясь на другой результат. И ему кажется, что он застрял в чертовой временной петле, что хроноворот в руках судьбы даёт ему отсрочку ровно на год, чтобы затем снова вернуться к тому, с чего он начал. Он застрял, зациклился, увяз в этой трясине бесчисленных неудач, преследующих его с того самого Самайна 1981-го. И это его невероятно злит, потому что Темный лорд действует без осечек, Темный лорд никогда не ошибается и Темный лорд не терпит провалов даже от самого себя. Сколько раз Поттеровское отродье было на расстоянии вытянутой руки, стоит только дотянуться и души ее хоть так, без всяких проклятий, просто чтобы прочувствовать ее смерть свой кожей, чтобы самому убедиться в том, что отважное гриффиндорское сердце перестало биться в этот раз уже навсегда. Но Поттер каждый раз удавалось ускользнуть от него, просочиться дымом сквозь пальцы, извернуться ящерицей, оставив после себя лишь отпавший хвост, как напоминание об очередной неудаче. Он просто не может заниматься политикой, планами по захвату Министерства и свержении Дамблдора, пока он знает, что Поттер дышит. Он просто не может жить спокойно, пока она жива. Поэтому он и срывается на Снейпе. Потому что он к девчонке ближе всех, он с ней почти двадцать четыре на семь, но даже у него связаны руки, он не может выполнить его приказ под неусыпным взглядом Дамблдора. А потом случается это. Поттер уже не на расстоянии вытянутой руки, и даже не в шаге от него. Она у него в голове, прямо под кожей, ближе некуда, да и незачем. Это не новость, такое уже было много раз, и он даже научился извлекать из этого пользу, подсовывая фальшивые видения, чтобы сбить глупую девчонку с толку. Но в этот раз все иначе, потому что Темный лорд до последнего не осознает чужого присутствия, потому что именно этой ночью что-то идёт не так, что-то ломается то ли в Поттер, то ли в нем самом. Потому что именно этой ночью их эмоции, желания и чувства едины, как две палочки-близнецы, соединённые золотым маревом Приори Инкантатем. Заставь, заставь его закричать… О, как же он хотел услышать его, потому что из всех Пожирателей смерти, Снейп был единственным, кто ни разу не подал голос под круциатусом. Люциус стонал сквозь стиснутые зубы, силясь сохранить хоть крупицы достоинства, но под конец все же срывался на крик, высокий и надломленный, чем-то отдаленно напоминающий звон разбитого хрусталя. Хвост визжал, как недорезанная свинья, и от этого мерзкого звука становилось тошно. Беллатриса, не стеснялась никого и ничего, просто кричала искренне и самозабвенно, переходя на вибрирующий стон, когда действие заклятья спадало. Все они звучали по-разному, кто-то более раздражающе, кто-то менее. Все они — черные клавиши на фортепиано, диезы и бемоли, резкие, взвинченные и насквозь фальшивые ноты. Так как бы он звучал? Отчего-то лорду кажется, что именно Снейп звучал бы невероятно чисто, был бы звенящей октавой верхнего регистра, рассыпался бы острым стаккато, и его эхо бы навсегда врезалось в память ребристыми гранями. И Темный лорд понимает, что действительно хочет, чтобы он закричал здесь и сейчас, и Тёмный лорд понимает, что он больше не хозяин своему телу, когда его собственные руки смыкаются на горле Снейпа. Темный лорд ни к кому не прикасается. Том Реддл ни к кому не прикасался ни до Хогвартса, ни в самой школе, ни после нее. Он перестал это делать ровно в тот момент, когда осознал, что калечить других можно при помощи магии, начиная с белого пушистого кролика Билли Стабса и заканчивая Снейпом прямо сейчас. Сандра Поттер обожала все хватать своими загребущими лапами, начиная с лица Квирелла на первом курсе и заканчивая шеей своего профессора Зельеварения прямо сейчас. Но в этом прикосновении Темный лорд ощущает не только нечеловеческую кипящую ярость и злобу, а ещё другое, уже вполне себе человеческое чувство, способное зажечь пожарище не хуже адского пламени. Возбуждение. Как же он давно не чувствовал его, Господи. Темный лорд ненавидел магглов, Темный лорд ненавидел грязнокровок, Темный лорд ненавидел полукровок и чистокровных волшебников. Порой ему казалосья, что он и самого себя тоже ненавидит. Но ещё больше он ненавидел, когда к нему прикасаются и прикасаться к другим в ответ. Он столько лет планомерно выстраивал нерушимые стены вокруг себя и внутри своего разума, чтобы всегда чувствовать себя под защитой, чтобы никто не мог ему навредить. Чтобы в один прекрасный момент появилась Поттер и все это разрушила. Наваждение спадает, он отсылает Снейпа прочь и весь следующий день беснуется в библиотеке, выворачивает все ящики, потрошит все книги, до которых может дотянуться, чтобы понять, что это, черт возьми, было, но понимает он лишь то, что чертовски устал. Сколько он не спал? День? Два? Или больше? Лорд сидит над толстым фолиантом, и его глаза против воли начинают смыкаться, он клюет носом — забавно, да? — изо всех сил борется со сном, но все равно проигрывает и окунается в чернильную пустоту, как перо в чернильницу. И это не его сон и не его голова. На этот раз он чувствует это пугающе ясно, несмотря на то, что вокруг все черным-черно. Это не тот грот, где он прятал свой крестраж, это не трубы-тонелли Тайной комнаты, это даже не темная гостиная Слизерина, где за окном виднеются воды Черного озера. Это пепелище. Все вокруг — это пепел, сажа и гарь. Что здесь было до этого уже не различить, единственное, что он может видеть, — это черные отпечатки ладоней повсюду, словно кто-то то ли рыскал здесь на ощупь, то ли отчаянно пытался выбраться. Он задирает голову вверх. Даже небо над ним — чёрное, грозовое и тревожное, без какого либо намёка на спасительный дождь, который потушит смертоносное пламя. Лишь в далеке вспыхивают молнии — источник этого огня. Он смотрит, пытается разглядеть обрывки мыслей и образов в этих всполохах, и на секунду ему кажется, что все эти проникновения Поттер в его сознание вовсе не случайны. Что она пускай и неосознанно все это время… Просто бежала из своей головы. В его. Его вода дарила ему спокойствие, огонь в голове девчонки дарил лишь ощущение постоянной тревоги и тягостного ожидания. Куда на этот раз ударит молния? Ответ не заставляет себя ждать. Кривой росчерк прошивает небо насквозь и врезается прямиком в его грудь. Следующее, что он видит, это омерзительное лицо какого-то мальчишки, нависшего над ним. Отвратительно. Темный лорд инстинктивно хочет взбрыкнуть, скинуть маггла посмевшего посягнуть на его личное пространство и тут же проклясть, но он сдерживается. Незачем выдавать свое присутствие раньше времени, незачем давать старику знать, что теперь их связь с его золотой девочкой двухсторонняя, ведь если знает Поттер — знает и Дамблдор. А ещё он просто не может отказать себе в удовольствии понаблюдать, что произойдет дальше. Ведь зная новые подробности об особенностях характера Поттер, у данной ситуации два исхода: либо больно будет ей самой, либо этому мальчишке. Забавно. Он уже успел позабыть, что у подростков ветер в голове и гормоны в крови. Но Поттер — подросток необычный. У нее в голове пепел и выжженая земля, а в крови калёным железом разливается ярость, поэтому когда она оказывается сверху, то Лорд надеется, что она его убьет, но уж никак не поцелует. Зло. Неистово. Насильно. Кто здесь кого насилует? Темный лорд убивал людей, мучал их, пытал, доводил до безумия, но он никогда никого не насиловал. Не потому что у него были принципы, разумеется, просто неприятно все это, не по нутру ему это слюнявые соприкосновения губ, эти руки другого человека на его теле, возле жизненно важных органов. В его жизни было лишь два исключения, когда он сам добровольно к кому-то прикоснулся. Беллатри… Нет, Белла. Его последнее прикосновение перед смертью. Сандра Поттер. Его первое прикосновение в новой жизни. Когда он возродился, ему отчего-то показалось болезненно необходимо прикоснуться к привязанной к надгробью и истекающей кровью девчонке, потому что без этого он не мог почувствовать себя живым в полной мере. Хотя бы подушечкой одного пальца. Кожа к коже. Всего на секунду. Когда он узнал, где скрываются Поттеры, мрачная радость и томное предвкушение клокотало у него внутри настолько сильно, что ему показалось болезненно необходимо ее с кем-то разделить. Белла, неистовая и безжалостная в бою с врагами, жестокая даже с собственным мужем в жизни и в постели, преклонялась перед ним, самозабвенно целовала подол его мантии — единственная его часть, к которой он позволил ей прикоснутся губами, — и была готова исполнить любую его даже самую извращенную просьбу. Он никогда не раздевался, не позволял себя трогать и брал ее сзади, хватая за спутанную гриву буйных волос — лишь бы только не прикасаться к обнажённому телу. Лишь иногда он мог позвонить себе небольшую слабость и в минуты, когда все близилось к финалу, слегка мазнуть раскрытой ладонью по изгибу спины от основания шеи до кресца или убрать спутанные волосы с чужого потного лба. Она никогда не сопротивлялась. Он никогда ничего не брал от нее силой. Сейчас все было в точности до наоборот. Это что-то новое, какая-то новая форма пытки, ему просто интересно, не более, имеено поэтому и только поэтому он помогает Сандре держать брыкающееся под ней тело. Все лишь бы понять, что она делает. Что она делает? Что он делает? Что они делают? Почему ей это нравится? И почему ему это нравится? Почему так приятно впитывать чужой крик не ушами, а ртом? Почему чужое трепыхающееся под ним тело заставляет что-то ворочаться внизу его живота? Поттер разрывает поцелуй, и Темный лорд распахивает глаза. Спину и шею ломит от сна в неудобной позе, голова гудит, но больше всего неудобства доставляет ноющее потягивание в области паха. Чертов Снейп, чертова Поттер, чертов мальчишка-маггл. К черту их всех. Лорд устало проводит ладонью по лицу, снимая остатки сна. Похоже, у Беллы сегодня счастливая ночь.