Glass Houses

В тот день, когда они наконец решили сделать следующий шаг и занялись сексом, вспоминал Эрвин, это был первый раз, когда они оба по-настоящему занимались любовью. Конечно, ни один из них не был девственником, нет, эта пора давно прошла в те первые знакомства с другими людьми, в других ложах, в другие времена. Но это был первый раз, когда Леви не стал прятать лицо в подушку или простыни, это был первый раз, когда Эрвин выдавил из себя «я люблю тебя» и действительно имел в виду именно то, что сказал. Наблюдая за Леви и его медленными, ленивыми движениями, Эрвин задавался вопросом, когда этот человек успел стать таким красивым. Должно быть, когда-то он чересчур надолго отвел от него взгляд. На нем все еще был зелено-серый свитер, в котором он в тот день ходил в университет, шерстяная ткань высоко задралась на груди, открывая взгляду распухшие от недавних поцелуев соски. Капельки пота выступили на его горле, пряди темных волос упали на глаза, когда он откинул голову назад, упираясь руками в колени Эрвина, бедра покачивались вперед сами по себе. Его член поднялся, розовый и раскрасневшийся, между бедер, липко стекая на живот Эрвина, жидкость блестела на загорелой коже в свете последних сумерек. Ему подумалось, что муж сейчас особенно похож на падшего ангела с подрезанными крыльями, опускающегося на землю с каждым вздохом, каждым всхлипом, каждым стоном, каждым мельчайшим движением его бедер, заставляющим тело пульсировать вокруг него. — Как перчатка, — пробормотал Эрвин, потянувшись одной рукой к его лицу. Леви наклонился вперед навстречу прикосновению, закрыв глаза, задыхаясь, с прерывистым стоном имени Эрвина на губах. Длинные молочно-белые пальцы, блестевшие в тусклом свете, запутались в золотистых волосах, притягивая его ближе для поцелуя. Одного. Второго. Стоны тонули в поцелуе и возвращались с таким же рвением. — Я люблю тебя, — прошептал Эрвин ему в губы. Так было и в первый раз. Леви отказывался сказать это первым, отказывался связать себя с Эрвином тремя словами, пятью слогами, отказывался признать, что имеет какое-то отношение к тому, что было между ними, они были молоды. Колебались, не зная, куда приведут их обещания завтра, послезавтра, через неделю. Они были молоды, и они были неподражаемы, сгорая от летнего зноя на хлопчатобумажных простынях, скользкие от пота. Они были как свечи, плавящие воск от горячих взглядов и прикосновений и щедрых доз недомолвок, горящие до поздней ночи. В наши дни секс не был таким уж приоритетом. Возраст настиг их, и либидо сгорело, оставив искры страсти тлеть угольками в глубине сердец. Но иногда, размышлял Эрвин про себя, когда Леви пытался сдержать стон, угли снова вспыхивали. Первый раз Леви признался ему в любви, когда думал, что Эрвин спит мертвым сном, сгорбившись над кухонным столом, усыпанном бумагами и схемами для презентации, которую он должен был провести на следующий день. На самом деле Эрвин на мгновение прикрыл глаза, опустив голову на руки, в попытке унять пульсирующую головную боль от кипы работы и слабого свечения лампочки над головой в том момент, когда Леви заглянул на кухню, мягко шлепая пятками по линолеуму. Шаги прекратились, и он почти мог слышать мысленное колебание, прежде чем Леви все-таки подошел ближе и осторожно провел рукой по его волосам. — Я люблю тебя, ты же знаешь. — слова были тихими, почти полностью заглушенные непрекращающимся гудением холодильника в нескольких футах от него, но этого было более чем достаточно. Эрвину пришлось сдержать улыбку, пока Леви мягко уговаривал его лечь в постель. Эрвин застонал, когда Леви проделал что-то особенно ловкое с его бедрами, что пробудило заветные воспоминания о разрушительно опустошительных годах, когда ему было всего двадцать шесть. Леви всегда был стройным, но у двадцатишестилетнего Леви была худоба, которой не хватало сейчас, худоба, которая давно была восполнена правильным питанием и мягкой плюшевой обивкой богатства. Тогда Эрвин почти боялся прижаться слишком крепко, он помнил, как провел часы, изумляясь тому, как его член исчезал между чужими бедрами, помнил, как провел, казалось, годы, цепляясь за его кожу и шепча Леви на ухо похвалы, проклятия и мольбы. Теперь Эрвин не может не удивиться тому, как быстро порой Леви забывает про свой возраст: в середине дня просыпаясь тридцативосьмилетним и жалуясь на боли в суставах, а где-то к обеду возвращается в свои двадцать с небольшим. Ненасытный. Неоспоримый. Отчаянно обещающий большего, большего, большего. Леви наклонился вперед, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и, хотя Эрвин не мог слышать наверняка из-за мягкого шлепка бедер, скользящих по его собственным, он почувствовал, произнесенное «я люблю тебя» против своего пульса, когда их накрыло чувство оргазма, отдававшееся волной лавы под кожей.